Я забежала в кафе и осмотрелась. Тихомир сидел за тем же столиком, что и вчера, и пялился на вход. Шерсть укладке, видать, вообще не поддается, поэтому выглядел он будто только голову от подушки оторвал, из-за чего простая синяя футболка смотрелась на нем как пижама.

Желтые глаза сверкнули. И зачем он линзы с утра пораньше нацепил?

– Утро доброе, – сказала я, закидывая сумку на свободный стул. – Прости, опоздала.

Пара булок, сыр и какое-то мясо лежали на огромной тарелке нетронутыми, кружка еще дымилась, а значит, мое пятнадцатиминутное опоздание не катастрофа.

Я села, рясы скатились по плечам и тихо зазвенели. Может, пуговицу все же стоило расстегнуть?.. Знал бы Третьяк, какая теперь у меня в голове «каша», откусил бы себе язык!

– Доброе, – отозвался Тихомир, скользнул взглядом по моей голове, плечам и нахмурился. – Милослава, что случилось?

– Все отлично, – я махнула официанту.

Хватит с меня одной булки, масла и меда, кусок в горло бы влез.

– Как-то не похоже.

– Нам надо поговорить, – сказала я, разглаживая салфетку.

– Я весь внимание. Что у нас уже случилось за эти пару минут?

– У меня есть несколько вопросов, и я очень прошу ответить честно. – Волк кивнул. – Первый. Сколько жен ты планируешь иметь?

Тихомир сложил руки на столе и склонил голову:

– Чего?..

– Я спрашиваю, как ты относишься к многоженству.

– Отрицательно.

– Отлично. А к «целомудренной ущербности»?

Тихомир задрал брови:

– Это что за вопросы?..

– Отвечай.

– Никак не отношусь.

Я опустила взгляд.

– В каком смысле?

– В прямом. К чему вопрос, я не понял?

– К тому, что я ни с кем не встречалась, не целовалась и не кусалась – до тебя. Мне нужно знать, как ты к этому относишься.

Тихомир зарычал и ощетинился:

– Так, кажется, я понял, что происходит. Сюда смотри, Мила, – ткнул он пальцем на свое лицо. – Я суеверный, но кутать тебя в платок не собираюсь. Это понятно?

Хвала Богам!

– Понятно.

– Еще вопросы?

– Нет.

– Точно? Если что, я до тебя тоже ни с кем не «кусался», это проблема?

– Нет, это отличные новости.

– Мать честная. Тебя кто надоумил? Ольга?

– Нет. Просто я слышала, что такое бывает. Особенно среди суеверных. Вопрос закрыт.

Тихомир откинулся на спинку стула и схватил вилку.

– Вот это «доброе утро», – пробубнил он. – Я на всякий случай напомню, если вдруг ты забыла, я волк и почую, что тебя «укусил» кто-нибудь другой, за километр.

Я макнула булку в мед и пожала плечами. Третьяка – прибью. И знала же, что у этих обоняние животное! Олег унюхал отвар анютиных глазок на сарафане, которому сто лет и который уже десять химчисток пережил. Конечно, Тихомир почует на мне даже случайное чье-то касание, а я ему тут о целомудрии рассказываю!

– Я буду обливаться ведром духов перед каждым свиданием.

– Значит, каждое свидание мы будем начинать с душа и переодевания.

– Тогда купим мне волчицу.

– Нет, – рыкнул он. – Я не собираюсь ходить на свидания ни с кем, кроме тебя. Можешь успокоиться.

– Отлично…

Мы расправились с завтраком в полной тишине под мимолетные перегляды, но я все равно чувствовала себя на пару тонн легче. Даже когда Тихомир пошел глаза желтые снимать, мне и вякать не захотелось.

Наверняка он и подумать не мог, что у него будет такая несуеверная подружка. Ему тоже сложно, но мы вместе, а за свое счастье надо бороться. Чем хуже начало, тем лучше продолжение – пусть такой приметы и нет, я теперь в нее искренне верю, да и прогресс налицо.

– Мне нравится твое очелье, – сказал Тихомир, когда мы вышли на улицу. – Ты немного позвякиваешь, и это очень удобно, когда я тебя не вижу.

Комплимент – выполнено, и совсем не важно, каким тоном и что смысл очелья так-то не в звоне.

Я благодарно кивнула и улыбнулась. Обижаться теперь не получается. Пусть Треня немного перегнул с этим «смотри его глазами», себя ведь не перекроишь, а жить все равно легче стало. И кому он сдался в этой академии? У них там полно всяких царевичей забугорных, и если бы не клюшкование, я бы, наверное, вообще не переживала.

С неба посыпались редкие снежинки. Тихомир дернул головой и чихнул. Шапку уже не носит, хотя с такой шкурой она ему не больно-то и нужна, уши только лишний раз закрывает. И почему он, интересно, седой? Арктический? Наши все бурые и рябые, а в нем и волка-то не признаешь, больше на зайца похож.

На улице было еще темно, но выходной день медленно расцветал морозными цветками на фонарях и фасадах и переливался красками праздничной иллюминации. Никакого тебе гудения машин, грохота и толп. Я спрятала руки в карманы и стиснула пальцы в кулак. Людей на улицах практически не было, но мы все же не на необитаемом острове – только потянись, опять рычать начнет.

Тихомир поджал губы и покачал головой, когда мы встали на перекрестке, в ожидании светофора. Место, где все обычно находят пару минут на объятия, для нас еще страшнее, чем лестницы. Я отступила чуть в сторону, когда почувствовала, что карманы уже трещат, не в силах сдерживать мои хотелки. А ведь обними он меня сейчас, я начну думать, что ему теперь нестрашно со мной расстаться!

Один раз всего обнялись, и то через два пуховика… Сегодня хоть в футболке увидела. Руки у него красивые, как и шея, и мне он почему-то теперь представлялся жестким и колючим, как береза, но в то же время таким же живым, шуршащим и немного грустным. Мы вроде ровесники, но, если припомнить двенадцатый класс, ни один из одноклассников даже под лупой не казался мне таким же мужественным.

Тиша вздохнул и расстегнул ворот на куртке. Может, у него не только на голове шерсть, но и на груди? Жарко? Олег по холодам, бывает, зарастает, как домовой, потому что привык в шортах по дому шастать, но одно дело в квартире, а другое в их загородной усадьбе под сруб. Дров не напасешься, чтоб его любимые плюс тридцать держать. Бедная Бела. Вышла замуж за красивого, молодого, голубоглазого златовласика, а получила это чудовище мохнатое. Надо бы как-нибудь вызваться с племянниками посидеть, ведь если Третьяк не соврал, и Дашка пошла, там теперь неуправляемая орава из пяти медвежат. Я устаю на них даже смотреть, а она с ними живет!

Я о детях как-то не думала никогда, а теперь спроси меня – даже не запнусь с ответом. Хочу, и все. Они будут похожи на Тихомира, и обниматься с ними стану хоть до посинения. Еще и ревновать будет!

Одна проблема: он проклят. Пусть оно и приобретенное, а может по наследству передаться. Белояра до сих пор на маленькую молится, чтоб не дай черт клыки не прорезались. Олег тогда точно жить к своим пчелкам отправится. И вот вроде бы он в нашей семье самый ответственный, самый деловой и принципиальный, а все равно умудряется от жены получать, так что потом приходится ей то шубу, то духи «без повода» дарить.

Мы свернули на кленовую аллею, я пнула льдинку с тротуара и бегло глянула на своего провожатого, которого по-другому даже язык теперь не повернется назвать. Неужели его кроме моих люблю-не люблю ничего больше не интересует? Вдруг у меня на шерсть аллергия!

«Лезть к нему под юбку» теперь стало еще страшнее. Так-то вроде обычный, а все эти суеверные закидоны наверняка круто на мироощущении отражаются. И додумался же укусить! Как теперь об этом не думать, когда стоит на него посмотреть, и зубы чешутся. Хоть за щечку бы эту румяную цапнуть… Точно яблоки на снегу.

– Я яблоки люблю, – сказала я, отбрасывая очередную льдинку с дороги.

– А я как-то не очень. Больше ягоды. Землянику, вишню.

Ну вот. Так и познакомимся. Придется самой о себе все рассказывать, чтобы мы хоть немного, но ближе становились в наши нечастые встречи. Испытание предстоит не из легких – настоящие отношения на расстоянии. Придется постоянно в уме держать, что он где-то есть, и может, тоже сейчас обо мне думает.

Бусины выкатились из-под капюшона на грудь. Тихомир обернулся, и ладонь в черной перчатке скользнула по моему пуховику.

– Потрясающая штука, – сказал он, подкидывая рясны на руке. – Хотя кокошник тебе тоже идет. Есть кокошники с бусами?

– Есть, конечно. Это же рясны, их хоть на шапку цепляй.

Я старалась говорить спокойно, но голос дрожал. Да он меня практически коснулся, и пусть через бусы – все равно праздник. Нет бы привыкать к нему, а только хуже становится.

– Вот как. Тогда цепляй даже на шапку.

– Х-хорошо.

Буду теперь всегда к нему нарядная приходить – отличный повод выгулять свое жемчужное наследство. Мама только увидит, как я в бабушкином коробе роюсь, к пирогам еще сыры домашние добавятся.

Да и как не нарядиться, когда каждое свидание у нас будет как праздник.

Чемпионат на носу, матчи по выходным, иногда Тихомиру и домой ездить надо, а значит, вообще можем скатиться до пары свиданий в месяц. И нет бы сейчас радоваться: наш день только начался, а я уже убиваюсь в ожидании разлуки.

Тихомир будто подмял все мои «вкусы» под себя, и не удивлюсь, если скоро мое восприятие так изменится, что даже от комплиментов тошнить начнет. Это вам не какая-то там романтика. Круче – это ее вопиющее отсутствие, а все равно любовь, ведь по-другому объяснить, что я здесь делаю, я себе уже не могла.

Кто из нас слепой, вопрос…

И ведь нравится он мне с каждым днем все больше. Сначала обычным казался, а теперь красивый какой-то стал. Ямочка на щеке иногда появляется, шрамы, как узоры. Одна сплошная загадка, хотя проявления его эмоций я тоже начинаю примечать. То голову уронит, то рыкнет, то лоб наморщит.

Поворот в парк остался позади. И куда мы вообще идем? В торговые центры нам нельзя, там полно зеркал, кинотеатры и театры закрыты, выставки тоже, поесть только поели. Сказал бы хоть!

– Ты с детства такой молчун?..

– Не понял?

– Ну ты молчишь постоянно. Ни о чем меня не спрашиваешь, ничего не рассказываешь.

Тихомир замедлился, шаря взглядом по земле.

Так громко думает, что у меня волосы дыбом от его сопения и фырканья встают, лучше б не спрашивала! Видимо, молниеносно соображать мы только на поле с клюшкой в руках умеем, там-то он совсем не молчун: и огрызается, и шутки шутит.

– Вообще я не молчун, – наконец ответил он. – Просто у меня уже привычка тихо радоваться, а с тобой я только этим и занимаюсь.

– Понятно.

Сглазить боится.

Я улыбнулась, потому что теперь отчетливо слышала: «Я так рад тебя видеть, что боюсь рта открыть, чтоб не вопить от счастья на всю округу!»

Ну тогда точно пора себе кляп покупать. Мало того что подругам похвастаться нельзя и нос позадирать, идя с ним под руку, так еще и это сосредоточенное выражение лица постоянно видеть. Оно хоть когда-нибудь пройдет? После свадьбы? Бедные наши дети! Да он только пятерку в их дневнике увидит – станет грознее тучи.

– И, наверное, есть еще одна проблема, – сказал Тихомир, поглядывая на меня исподлобья. – Я уже говорил, я тебя очень хорошо чувствую. Ты радуешься, расстраиваешься, думаешь о чем-то хорошем, я все это слышу, и поэтому мне кажется, что мы общаемся не замолкая.

Замечательно.

Значит, мы все это время разговаривали, а я просто не в курсе!

– Это нечестно, Тихомир.

– Согласен, – он потрепал себя по голове. – Значит, по-твоему, я тебе еще ни разу не говорил, что ты мне нравишься?

– Нет.

– Что я рад тебя видеть?

– Нет.

– Вообще ни разу?

– Ни разу.

Тихомир улыбнулся так широко, что мне удалось разглядеть все его четыре белоснежных клыка.

– А ты мне постоянно об этом говоришь, – посмеиваясь, сказал он. – Я даже знаю, когда ты думаешь, что хочешь меня обнять.

– О. Тогда я очень рада за тебя!

Так-то, конечно, больно ему сдалось разговаривать со мной, когда я тут вся о нем и для него. Загадка, которая с отгадки началась! Несправедливо… Я, значит, обречена вечно созерцать его каменное лицо, а сама в любви признаюсь каждые пять минут.

Но возникать бесполезно. Парень же не виноват, ему проклятие было практически жизненно необходимо, а у меня и без того все на лбу написано. Не зря мне казалось, что он меня насквозь видит, но тогда получается, он всех так чувствует?

– И как ты с этим живешь? С ума ж сойти можно.

– Я долго привыкал и умею все это «фильтровать». Если бы ты сейчас зашла в заполненное кафе в своем сером платье, я бы приметил тебя еще с порога. Просто в первый раз на тебе было много фона, но теперь я знаю, как ты пахнешь без него. И мне не мешает твой шампунь с крапивой и гель для душа, где сульфат натрия, диэтаноламид и капля апельсиновой отдушки.

– Кажется, я знаю, почему ты пошел на фармакологию.

– Фармакогнозию, да. Очень удобно.

– Значит, для тебя я пахну сульфатами и немного апельсином.

– Все пахнут сульфатами. Это сложно объяснить, но для меня ты пахнешь земляникой.

Щеки зажглись.

– А ты для меня яблоками.

– Да я уже понял.

Прямой, как палка…

Ему повезло чувствовать мою любовь; наверное, я буду завидовать такому навыку до конца жизни. Но мне для этого даже напрягаться не приходится, а он так старается показать ее мне, что теперь не может убрать с лица улыбку, и только дергается лишний раз.

Мы дошли до конца аллеи и вышли с другой стороны парка, у самого конца набережной, где летом оборудовали пляж.

Тихомир осмотрелся:

– Который час?

Опять что-то придумал. Неужели сюрприз?.. Как-то рановато для фейерверков.

– Что? Время не пахнет? – усмехнулась я, доставая смартфон.

– Пахнет, но ты же рядом, поэтому я не чувствую.

Да как он может молча радоваться?.. У меня уже голова болит все это в себе держать, сейчас ребра трещать начнут от рвущегося наружу счастья!

– Восемь двадцать.

– Отлично, пошли, – подтолкнул он меня на лед.

Мы спустились на реку. Слева тянулись огни стройки и кранов, справа фонари набережной тонули в голубых сумерках, и мы будто брели по границе Яви к тающему на горизонте предрассветному зареву. Воздух звенел тишиной, и вокруг не было ни души, но я уже знала, что он не тронет меня здесь и пальцем. Река, пусть подо льдом, не лучшее место для поцелуев, как и набережная. Поэтому в прошлый раз он меня и укусил, ведь вряд ли про поцелуи на первом свидании есть какая-то примета, чего не скажешь о быстрой воде.

Я вдохнула поглубже и опустила капюшон.

У каждого из нас своя любовь. Моя нетерпеливая и звонкая, как колокольчик, его тихая, но пробирающая до костей, как мороз, однако вся она об одном.

– Будем рассвет встречать?

– Да. Я бы хотел быть рядом на рождение Коляды, но в этом году уже не получится, я обещал родным приехать.

– Не переживай об этом. Рождество – семейный праздник, это правильно.

Тихомир улыбнулся.

Когда-нибудь мы станем семьей и будем встречать вместе каждый рассвет. Эта мысль так прочно укоренилась в голове, что все те бредни, о которых я мечтала, теперь казались плоскими и пустыми, как мелодрамы с экранов ТВ, которые не пахнут ни яблоками, ни земляникой.

Зарево на горизонте стало ярче. Жаль, у него лишь сплошные пятна и силуэты, ведь если задуматься, сейчас мы будто смотрим на разный восход…

Я встрепенулась.

– Тихомир! Дай-ка очки свои, – пихнула я его в бок.

– Мне и так нормально, я все вижу. Солнце шумит, и гораздо сильнее, чем ты можешь представить.

– Это не для тебя, я хочу померить.

Тихомир нахмурился и перекинул сумку на грудь.

– Ты в них ничего не увидишь, Мила. Слишком сильные диоптрии, – проворчал он, протягивая красный футляр.

Я аккуратно достала очки, нацепила их на нос и будто провалилась в облако тумана. Голова закружилась, я вытянула руку вперед и замерла. Огни набережной расплылись и зависли светлячками в воздухе, гирлянды на кранах и впрямь стали похожи на молнии, и вокруг будто воцарилась мерцающая огненными вспышками метель.

– Теперь я смотрю на мир твоими глазами, – прошептала я, ловя равновесие.

В оранжевой дымке показался маленький ярко-желтый краешек. Я качнулась. Тиша зашел ко мне за спину и взял за плечи. Новый день разгорался ярким облаком, но солнце не блестело, из-за чего казалось мягким и пушистым, как его растрепанные волосы.

Волна света пролетела над рекой горячим порывом, Тиша опустил голову мне на плечо и фыркнул.

Я улыбнулась:

– Ты мне тоже нравишься.

– Вот видишь. Говорил же.