Я не планировала идти на эту вечеринку…
На протяжении всех лет обучения в университете я сталкивалась с насмешками и презрением со стороны сокурсников. Причиной тому были мои высокие результаты и лояльность преподавателей. Меня это нисколько не беспокоило, ведь я приехала в Москву, чтобы получить образование, построить карьеру и обеспечить себе достойное будущее, а не заводить друзей или тратить время впустую на студенческих квартирниках. Однако в последний месяц староста нашей группы, Данила Егоров, начал проявлять ко мне интерес, что привлекло излишнее и отнюдь не доброе внимание других студентов. Поползли обидные слухи. Дышать в стенах института под беспрестанными завистливыми взглядами стало значительно труднее. Впрочем, реакция сокурсников была вполне ожидаема. За симпатией Егорова гонялись многие – сын влиятельного бизнесмена, неприлично богатый, умопомрачительно красивый и далеко не глупый, он с гордостью носил звание, данное ему девчонками факультета, – «лакомый кусочек». Всегда находился в центре внимания, мелькал на обложках журналов и вращался в высших кругах столичного общества. Поэтому я никак не могла понять, зачем такому как он связываться с кем-то вроде меня – серой мышкой из провинции, зубрилой и сиротой, учащейся на бюджете. Несмотря на очевидную пропасть между нами, регулярные знаки внимания Данилы сработали, и спустя некоторое время я, кажется, начала испытывать к нему трепетные чувства…
Я не планировала идти на эту вечеринку…
Все мои мысли занимала дипломная работа и подготовка к выпускным экзаменам, не считая тех редких минут, когда я все же позволяла себе немножечко помечтать об искренности чувств Егорова, который, к слову, оборотов в своих ухаживаниях не сбавлял. К тому же на сей раз ребята намеревались отметить День студента с особым размахом, ведь мы учились на последнем курсе, а поступать в магистратуру на нашем факультете никто не собирался.
В тот злополучный день, двадцать пятого января, Данила перехватил меня на пути в столовую, угостил вкусным кофе, начал вовлеченно расспрашивать о теме диплома, процессе написания и справочных материалах, а затем плавно перешел к обсуждению грядущего праздника. Я, совершенно не заинтересованная в танцах, ответила, что не собираюсь на них идти. Но тут Егоров нежно взял меня за руку, заглянул в глаза так чувственно, как умел только он, и предложил отправиться на вечеринку как пара, пообещав сразу же уйти, если мне не понравится. Я так растерялась от его признания, что сама не поняла, как согласилась.
Я не планировала идти на эту вечеринку… И уж тем более не собиралась пить алкоголь.
Первая половина вечера прошла вполне сносно. Данила официально представил меня друзьям. Пусть я и ощущала себя лишней, не вписывающейся в гламурную тусовку людей, без разбору сорящих деньгами, оказаться частью чего-то большего было приятно. К тому же я, как и полагается воспитаннице детского дома, успевшей знатно разочароваться людях, умела быстро адаптироваться. Слушать, слышать, подмечать детали. Держать собственное мнение, очевидно разнящееся с большинством, при себе. Я наивно решила, что, несмотря на различие в социальном статусе, компания Егорова меня приняла. Однако чем сильнее ребята напивались, тем явнее я ощущала косые взгляды, улавливала в них презрительные насмешки и будто бы одержимое ожидание чего-то. А вскоре ненароком услышала разговор девчонок в уборной. Марина и Лиза называли меня деревенской клушей и главным гвоздем программы. О чем шла речь, я так и не поняла – в туалет вскоре вошли третьекурсницы, и закадычные подружки Данилы не успели завершить разговор. Но скверное предчувствие мгновенно встало поперек горла. Чтобы не испытывать судьбу, я решила тихонечко улизнуть, пока ничего плохого не случилось.
Егоров поджидал меня в коридоре со стаканом сока в руках. Я, утаив услышанное, сообщила ему о своем намерении уйти, однако он убедил задержаться еще на полчаса, потому что ждал какого-то паренька, обещавшего принести конспекты. Вскоре с организмом начало происходить нечто странное: замутило, на глаза легла пелена, которая то становилась плотнее, то прояснялась. Перепугавшись, я попросила Данилу проводить меня до общежития. Он, так и не дождавшись учебных материалов, незамедлительно принес наши куртки, помог одеться и под руку вывел дезориентированную меня на улицу.
Свежий морозный воздух слегка поумерил тошноту, но ноги оказались настолько ватными, что я едва могла передвигаться. Егоров, следя за тем, чтобы я не поскользнулась на покрытой снегом корке льда, уверенно повел меня, как думалось, в сторону общежития. Однако спустя некоторое время стало очевидно: мы двигались в противоположном направлении. И это, разумеется, вызвало массу вопросов.
Я остановилась, требуя объяснений. Язык во рту ворочался с трудом, страшно хотелось пить, а голова то и дело кружилась. Мелькнула мысль: «Пора звонить в скорую». Сказав об этом Даниле, я попыталась высвободиться из его цепких объятий, но однокурсник вдруг переменился… Крикнул, чтобы я не дергалась, и, схватив крепче, поволок дальше, заявив, что эту ночь мы проведем в квартире Матвея; и вообще, он делает мне одолжение, ведь большая половина девчонок в кампусе мечтает оказаться на моем месте.
Тревога захлестнула помутившееся сознание волной разрушительной паники. Затошнило с новой силой. В горле возник противный сладко-горький вкус грейпфрутового сока, которым Егоров угостил меня полчаса назад! А ведь кроме него я ничего не пила…
Пазл сложился мгновенно, открывая страшную истину: меня опоили. Если я немедленно не освобожусь, не убегу прочь от подонка, то действительно стану «главным гвоздем программы»…
Выбрав, как мне показалось, удачный момент, я, собравшись с остатками сил, вырвала руку, бросаясь наутек не разбирая дороги, и слишком поздно осознала, что бегу по тропинке, ведущей вглубь Юго-Западного лесопарка. Вместо того чтобы ринуться к общежитию или на оживленную улицу, где можно было позвать на помощь.
Данила настиг меня возле спортивной площадки, сбил с ног и опрокинул на промозглую землю. Краем глаза я заметила, как к нам приближаются его приятели: тот самый хозяин квартиры Матвей и Гриша. Словно парочка голодных гиен, они принялись кружить вокруг, насмешливо скалясь и выкрикивая разные мерзости, пока Егоров, шаря своими ледяными руками под моей одеждой, выплевывал в пылающее от слез лицо: «Я хотел, чтобы тебе тоже понравилось, но раз ты такая идиотка, мы сделаем это прямо здесь».
Я пыталась сопротивляться: отчаянно извивалась под тяжестью мужского тела, отчего снег проникал всюду, обжигая кожу; хватала насильника за руки, надеясь помешать ему расстегнуть джинсы; уворачивалась от липких мокрых поцелуев, оставляющих на заплаканном лице тошнотворный запах перегара. Но все было тщетно… Сознание, как и силы, безнадежно от меня уплывали… В итоге остались лишь черное небо, прячущее жесткие московские звезды за зловещими ветвями деревьев, невыносимый холод, поглотивший разбитое вдребезги сердце, и снег, лениво укрывающий белоснежным саваном землю, обещавшую стать моим последним пристанищем…
На том воспоминания обрывались. В стремлении оградиться от боли разум начисто стер из памяти то, что последовало за разорванной Егоровым блузкой. Однако теперь сквозь пелену тумана, плотно окутавшего спрятанное на задворках сознания, начали пробиваться подлинные обрывки событий: парень, схвативший Данилу за шкирку и отшвырнувший его в сторону. Теплая замшевая куртка, которой он накрыл мое озябшее тело. Драка, яростные крики и кровь на руках незнакомца, так ласково гладящего меня по щекам после, умоляющего очнуться.
Его голос был низким, осипшим. Произношение немного странное, будто с акцентом. А взгляд казался таким чарующе теплым, льющимся солнечными лучами из полных заботы и тревоги глаз-полумесяцев.
– Даша, ты меня слышишь?! Умоляю, приди в себя! Все будет хорошо, обещаю… – шептал он испуганно, нежно, с искренней болью. И мне до отчаяния хотелось ему верить…
Я не собиралась идти на эту вечеринку и не должна была отступать от своих планов. Потому столь самозабвенно и одержимо держалась их на протяжении следующих лет, не допуская и мысли о том, что можно жить по-другому.
Голова гудела как после тяжелого похмелья, сухость в горле и ломота в теле намекали на то же… Но что именно предшествовало пробуждению, вспомнить не удавалось…
Я с трудом разлепила глаза, однако кроме неясных очертаний комнаты ничего разглядеть не вышло. Виски вдруг сдавило от боли, в ушах зазвенело. Веки вновь опустились под тяжестью ресниц, погружая меня во тьму.
Что же произошло? Где я находилась? Почему чувствую себя так, будто провела последние несколько часов в мясорубке? Здравый смысл подсказывал: нужно собраться, преодолеть дремоту и как можно скорее во всем разобраться – вдруг мне угрожала опасность? Однако порабощенное сном сознание никак не желало возвращаться в реальность.
Через какое-то время царящий в голове звон уступил место тишине, нарушаемой лишь электрическим гудением и чьим-то тяжелым дыханием. Я осознала, что помимо меня в помещении присутствовал кто-то еще. Это заставило снова открыть глаза и наконец оглядеться. Однако сконцентрироваться сразу не получилось – предметы постоянно двоились и расползались в разные стороны. Пришлось как следует постараться, чтобы непонятная мазня обрела четкие очертания незнакомой мне комнаты… Различив крупные квадраты на потолке, взгляд скользнул по ним к широкому белому плинтусу и, перебравшись на песочного цвета обои, уперся в настенные часы, висящие над плазменным телевизором. Стрелки показывали половину десятого. День или ночь?..
В поисках окна я наугад повернула голову вправо. Предчувствие не подвело: вдоль стены располагались огромные окна, почти как в моем номере. Вот только кроме отблесков уличных фонарей и мерцания крупных снежинок в их свете ничего не было видно. Значит, вечер и высокий этаж. Пальцы невольно сжались, но плотная простыня не поддалась – возможно, ее крепко заправили под матрац. Я провела по хлопковой поверхности рукой и вдруг нащупала какой-то продолговатый предмет, кажется, с кнопками. Снова оглядела правую сторону кровати и только теперь поняла, что лежала на перекатной больничной койке с подъемным механизмом, а под моими пальцами обнаружился пульт управления этой махиной. Сосредоточившись на мелких буквах, я отыскала кнопку с надписью «Up»[47]. Нажала. Верхняя часть кровати пришла в движение, поднимаясь. И когда угол обзора стал больше, я увидела Сеула, сидящего рядом на стуле по левую сторону от меня. Облокотившись руками о край постели, он уложил на них голову и тихо посапывал, касаясь мизинцем ребра моей ладони. Ощущения возникли двойственные, особенно когда я осознала, что мои губы невольно растянулись в улыбке. С одной стороны, мне захотелось как можно скорее разорвать прикосновение, с другой… Даже не знаю… Взять его за руку?..
Грудь высоко поднялась от глубокого вздоха. Под ребрами тотчас болезненно заныло. Аккуратно поменяв положение, чтобы не разбудить парня, но избавиться от неприятных ощущений, я устроилась на подушках вполоборота к нему. Длинные прямые ресницы Тэяна слегка подрагивали, выдавая тревожность его сновидения. Плотно сжатые губы побледнели. Напряженно хмурившиеся брови образовывали глубокую морщинку чуть выше переносицы – изредка она пропадала, но почти сразу появлялась вновь. А частое прерывистое дыхание вызывало тревогу и у меня. Что Мин видел во сне? Какие демоны его терзали? И были ли они у нас общими?.. Глядя на него, такого надежного и вместе с тем беззащитного, я вдруг ощутила непреодолимое желание прикоснуться к блестящим угольно-черным волосам, провести по ним рукой, успокоить, шепнуть: «Все будет хорошо». Как и он сделал это однажды для меня…
Да, после стольких лет память наконец-то вернулась. Я вспомнила, что Сеул был не просто случайным незнакомцем из такси. А авария на дороге и встреча с диким кабаном в горах – не единственные эпизоды, когда ему пришлось спасать меня от беды. Все встало на свои места. Вот почему это красивое лицо вызывало столько противоречивых эмоций. По той же причине, вопреки здравому смыслу, я тянулась к, казалось бы, совершенно незнакомому человеку, подсознательно ощущая себя рядом с ним в безопасности. И потому же, полагаю, вернулись кошмары: не с целью свести с ума, а пытаясь разрушить барьеры и воскресить потерянные воспоминания. «Вспомни меня…» – часто слышала я во сне. Чувствовала, что упускаю нечто безмерно важное – основополагающий осколок мозаики, без которого, даже справившись с травмой, не ощущала себя цельной… Оставалось неясным одно: почему Тэя́н не открылся мне с самого начала, притворился случайным незнакомцем, играл… Впрочем, я и правда совсем его не знала, но была обязана жизнью…
Всепоглощающая благодарность вдруг разлилась по груди теплым глинтвейном, заставляя сердце биться быстрее и так громко, что дыхание перехватило. Я сжала правой рукой больничную сорочку, чувствуя мощные толчки. Бум-бум-бум – содрогалась мышца, качая по телу горячую кровь, стремясь разрушить окаменевшую корку льда, в котором пребывала последние восемь лет, и всецело ощутить то, что прежде я отчаянно страшилась чувствовать. Зрение вновь помутилось – в уголках глаз начали собираться слезы. Тэя́н шевельнулся, возможно, из-за моего слишком пристального взгляда. Я поспешила убрать руку, но оцепенело застыла, почти оглохнув от неистово заколотившегося сердца, когда кореец накрыл своей ладонью мою и мягко, но настойчиво сплел наши пальцы. Его губы пробормотали неизвестные слова на родном языке. Я вновь бессознательно улыбнулась. Хотелось бы мне знать, что именно прошептал Сеул…
– Я больше никогда тебя не отпущу, – внезапно раздался голос Кати откуда-то справа.
Я повернулась на звук. Макарова, сладко потягиваясь, вышла из соседней комнаты. Не палата, а целая квартира… Может, там еще кто притаился?
– Он сказал, что никогда вас не отпустит, если вдруг не поняли, – повторила Катя, кивнув на спящего Тэя́на. – И я с ним полностью согласна. Вы такая проблемная, Даша, что на его месте я бы вас держала строго на привязи!
Макарова всеми силами старалась продемонстрировать свое недовольство: говорила с напускной надменностью, негодующе щурилась, цокала языком, но не могла скрыть невольной дрожи в руках и плечах. За своим показным возмущением она скрывала облегчение и, возможно, даже боролась со слезами, которые чуть позже все же наклюнулись, заблестев в ясных, но слегка покрасневших васильковых глазах.
Катя звучно шмыгнула носом.
– Я так испугалась, когда Тэя́н нашел вас без сознания в горах. Что случилось на вершине? – спросила она, подходя ближе.
– Дикий кабан случился, – иронично усмехнулась я, неосторожно смело возвращаясь на спину, отчего плечо тотчас отозвалось болью. – Я побежала, оступилась, а потом…
И тут пальцы Сеула сжали мою руку сильнее. Я обратила на него взгляд. Кореец распахнул глаза и стремительно поднялся, глядя на меня с застывшим выражением ужаса на лице.
– Даша… Ты в порядке?! – сбивчиво произнес он, едва не задохнувшись от волнения, и бросился ко мне, заключая в крепкие объятия.
Я застонала, лишь теперь в полной мере осознавая всю тяжесть последствий своего падения. К счастью, переломов удалось избежать, но все тело жутко саднило, особенно левое плечо и правое колено. А при любом резком движении в голове раздавался странный шум, будто тиканье часов, – видимо, пульсировала рана. Я очень надеялась, что обошлось без серьезного сотрясения и вскоре это пройдет.
– Тэя́н, пожалуйста, осторожнее, – жалобно проскулила я, стискивая зубы от болезненных ощущений. – Еще немного, и ты закончишь начатое кабаном…
Мин мгновенно отпрянул, но его ладони так и остались покоиться на моих плечах, чуть заметно их поглаживая. Вот только этот исполненный заботы жест, казалось, был призван успокоить отнюдь не меня, а его самого. Похоже, Тэя́н до конца не верил, что я сижу перед ним целая и невредимая. Или, по крайней мере, не закованная с ног до головы в гипс.
– Прости… – вымученно прошептал он, жмурясь, будто и сам испытывал боль от каждого движения. – Прости, пожалуйста, Даша, я так сильно перед тобой виноват…
– Да все нормально. Ты здесь ни при чем, я сама полезла на ту гору…
– Да я ведь не о том, – начал было Мин и вдруг, пугливо всхлипнув, прикрыл рот ладонью, глядя на меня с глубокой озадаченностью.
В палате воцарилась странная, не гнетущая, но вызывающая беспокойство тишина. Несколько долгих секунд мы с Тэя́ном внимательно разглядывали друг друга. Я пыталась понять, почему кореец весь съежился, точно от холода. Он же пристально всматривался в мое лицо, будто искал в нем нечто определенное, но никак не мог обнаружить. И делал это столь старательно, что вскоре его глаза заслезились.
– 왜[48][ywae]… То есть… Why are you looking at me like that?[49] – путано заговорил Мин, однако тут же умолк, досадливо выдохнув сквозь зубы: – Ащ-щ…
Лишь тогда я осознала, что именно послужило причиной его столь сильного замешательства. Забывшись, Тэя́н заговорил со мной на русском языке. Однако, следует признать, я и сама сей оплошности не заметила. Тем не менее от язвительного комментария не удержалась:
– Что? Запутался в собственной лжи?
– Даша… – едва слышно прошептала Катя, явно стремясь оградить корейца от моих нападок. – Вы бы сначала выслушали…
По-видимому, за время моего отсутствия эти двое смогли найти общий язык, и маскарад с шаманкой более Макарову не смущал. А какие чувства испытывала я?.. Все еще злилась из-за липовых браслетов судьбы? Или вернувшиеся воспоминания о Татьянином дне обесценили эту обиду?
– Спасибо, Кэтрин, я справлюсь, – неожиданно твердо произнес Мин, вырывая меня из лабиринтов самоанализа, и со скрипом отодвинул стул от кровати, встал, давая нам обоим больше воздуха. – Думаю, пора многое обсудить…
– Ты хотел сказать, во многом признаться?
– И это тоже, – согласно кивнул кореец.
Выглядел Тэя́н более чем уверенно: взгляд его был устремлен прямо на меня, дыхание размеренное, плечи широко расправлены, спина по струнке. Лишь руки выдавали волнение, не желая смиренно покоиться вдоль тела: он то растирал ладони, то заламывал пальцы.
Я слегка приподнялась на подушках, ощущая неловкость от того, что приходилось смотреть на Мина снизу вверх. В таком положении мне казалось, будто дискуссия заведомо проиграна. Впрочем, я и не стремилась к победе, не собиралась ничего доказывать, только слушать…
– Хочешь о чем-то спросить? – начал он издалека.
– Я полагала, ты намерен мне что-то рассказать… – невозмутимо ответила я.
Тэя́н склонил голову, устремив взор в пол. Задумался, решая, с чего бы начать. Я тоже погрузилась в себя, прикидывая, как следует вести эту нелегкую для обоих беседу. Так уж вышло, что мы были связаны не одним событием: совершенно случайные, непреднамеренные, не зависящие от наших решений и наоборот – туго запутанный клубок обстоятельств. Суметь бы размотать его без потерь.
Пауза затянулась, и чем дольше мы молчали, тем более безнадежным казалось происходящее. Перед глазами внезапно замелькали обрывки той жуткой ночи. Я невольно задержала дыхание, опасаясь, что воспоминания, навалившиеся на грудь бетонной плитой, сорвутся с губ мучительным стоном.
Взгляд скользнул по рукам Тэя́на. Он сцепил их в замок и сжал пальцы так сильно, что те побелели. Совпадали ли наши мысли сейчас или его терзания касались исключительно недавних событий? Размышляя над этим, я осмелилась взглянуть на красивое азиатское лицо, застывшее, словно ледяная скульптура – идеальная, но такая безжизненная. Прямо как его глаза, больше не источавшие солнечное тепло. Они превратились в два черных лоскута беззвездного неба, на дне которого змеиным клубком извивались чувства куда более разрушительные, нежели обычная боль: вина и страх…
– Саранхе, – внезапно произнес Мин, отчего Макарова в голос ахнула и поспешила к двери, на ходу выдумывая причину своего уж слишком очевидного бегства:
– Ой… Знаете… Так кофе вдруг захотелось… Вам взять?..
Я машинально пожала плечами, краем глаза подмечая, как уголок рта Тэя́на едва заметно дрогнул, борясь с улыбкой. Катя бросила на корейца беглый, но не случайный взгляд, будто хотела его подбодрить, и тотчас выскользнула в коридор. Мин шумно выдохнул, по-прежнему смотря себе под ноги. Немного помолчал, должно быть, собираясь с мыслями, и снова заглянул мне в глаза, но на сей раз менее решительно. Я, не желая, чтобы тягостная тишина вновь сковала нас неловкостью, заговорила первой:
– Ты ведь знаешь, я не понимаю корейский.
– Да, – таки улыбнулся Мин, впрочем, всего на мгновение. – А почему не спрашиваешь, откуда я знаю русский?..
– Потому что не нуждаюсь в ответе. Что ты сказал до того, как Катя вышла из палаты?
– Не нуждаешься, потому что неинтересно или есть другая причина? – проигнорировал мой вопрос собеседник.
– Не нуждаюсь, потому что ответ мне известен. Так что ты сказал, Тэя́н? – настаивала я, предчувствуя, что за странным, но очень красивым словом скрывалось нечто важное.
Внезапно Тэя́н широко улыбнулся. В его глазах вновь заискрился тот самый солнечный свет, который всякий раз заставлял мое сердце трепетать. Вот и сейчас в груди стало так тесно и горячо, что на мгновение показалось, будто у меня поднялась температура. Я даже приложила ладонь ко лбу, надеясь удостовериться в верности своего заключения. Однако тело было в порядке, по крайней мере с медицинской точки зрения.
– Ну, чего так на меня смотришь? – теперь уже спросила я, пряча за резкостью вопроса внутреннее смятение.
– Ты впервые назвала меня по имени, – с глупой улыбкой ответил Тэя́н, и сердце вновь заколотилось в груди барабаном. – Можешь сделать это еще раз?..
– И даже не спросишь, откуда оно мне известно? – с надменной усмешкой произнесла я, изо всех сил стараясь сыграть равнодушие.
– Кэтрин уже успела тебе что-то рассказать? – предположил кореец.
– Нет, – я отрицательно помотала головой, – просто моя память вернулась. Я вспомнила все о той ночи. И тебя тоже…
Нежная улыбка Тэя́на тотчас окрасилась в мрачный оттенок горечи. Он нервно закусил губу и, туго сглотнув, сделал небольшой шаг в мою сторону. Я невольно вздрогнула, испугавшись этого сближения. Мин замер. На побледневшее лицо легла горестная тень разочарования. Вероятно, он решил, что я боялась его, и в какой-то мере был прав. Вот только причина моего страха крылась отнюдь не в сближении, а в непонимании собственных чувств, которые не получалось контролировать, когда Тэя́н был рядом. Я хотела держать его на расстоянии. И в то же время мечтала, чтобы он, невзирая на мои протесты, подошел ближе, взял за руку столь же крепко, как сделал это во сне, и никогда больше не отпускал…
– Прости, – с дрожью в голосе шепнул Мин, вновь опустив взгляд в пол.
– За что именно ты просишь прощения? – едва не задохнувшись от противоречивости собственных желаний, сдавленно произнесла я.
– За все, – так же тихо и низко ответил Тэя́н. – За каждую секунду, что тебе пришлось сомневаться во мне. За дни, которые ты провела, справляясь с болью в одиночестве. За мою трусость и нерешительность. За ложь. За упущенное время. За то, что снова подверг тебя опасности, не оказавшись рядом. И за чувства, которые я столько лет прятал глубоко в себе, а должен был одаривать тебя ими каждый день своей жизни…
– Тэя́н, – попыталась возразить я, но Мин снова порывисто произнес:
– Саранхе... – и замолчал.
Его взгляд взволнованно заметался по комнате, дыхание участилось, а глаза заблестели – совсем как у Кати, когда она увидела, что я пришла в себя. Секунды вдруг потекли так медленно и лениво, что вскоре начало казаться, будто время, как и мы, вовсе остановилось, опасаясь двигаться дальше. Но тут, решительно подняв голову и встретившись со мной взглядом, в котором зажглась уверенность, Тэя́н твердо подошел к кровати. Я не шелохнулась, боясь причинить ему боль и в очередной раз нечаянно оттолкнуть, пусть сама до сих пор и терзалась в сомнениях.
– Я больше не совершу этой ошибки! – непоколебимо произнес Мин, взяв меня за руки.
Сердце испуганно застыло в груди, но всего на мгновение. Робкий вздох спустя оно заколотилось с неистовой силой, обрывая мое дыхание.
– Саранхе, Даша… – повторил Тэя́н до дрожи вкрадчиво, сжав мои ладони сильнее. – Это значит… Я люблю тебя… – объяснил он и все, что мне было известно об этом мужчине, да и о себе самой, раскололась на «до» и «после».
– Тэя́н… – едва слышно прошептала я, но Мин протестующе качнул головой, желая добавить к своему признанию что-то еще.
– Позволь мне высказаться, прошу…
Я смиренно кивнула, ощущая дрожь во всем теле, но вызванную не страхом, как прежде, а волнительным предвкушением и… Счастьем?..
– Я полюбил тебя с первого взгляда, с той самой секунды, когда мы случайно столкнулись в университетском коридоре. Уверен, ты не помнишь той встречи, ведь за четыре года я так и не смог набраться смелости, чтобы представиться. Но если бы мне тогда хватило мужества… Если бы я был рядом тем проклятым вечером… Если бы… – И Тэя́н, зажмурившись, еле слышно простонал, на что каждая клеточка внутри меня сжалась в желании его утешить.
Пару секунд спустя Мин заговорил вновь, но уже гораздо тише, мучительно хмуря брови, будто слова царапали его горло изнутри осколками.
– После возвращения в Корею я каждый день винил себя за то, что не решился подойти, не уследил, пришел слишком поздно, а затем позволил адвокатам отца отослать меня домой. По ночам, закрывая глаза, я снова и снова переживал те ужасающие минуты, представлял, как собственными руками выбиваю из тех ублюдков жизнь до последней капли. Казалось, еще немного, и чувство вины сведет меня с ума. Представить страшно, каково пришлось тебе, ведь ты справлялась с кошмарами прошлого совсем одна… Прости за это…
– Тэя́н, но ведь ты не виноват в том, что случилось… – вновь попыталась возразить я, однако безуспешно: сейчас Мин был способен лишь говорить, не слушать.
– Когда ты вышла из такси здесь, в Пусане, я на миг решил, что все-таки спятил. Год выдался трудный. Проблемы навалились со всех сторон, но я старался жить достойно. Может, поэтому судьба решила проявить ко мне столь невиданную благосклонность и подарить шанс, о котором я прежде и мечтать не смел. Знаю, нужно было с самого начала рассказать тебе правду, признаться в том, кто я и что нас связывает, но я снова испугался, ведь между нами стояло прошлое, ужасное прошлое… И упущенное время. Впрочем, ни то, ни другое не сумело изменить моих чувств. Пусть с огромным опозданием, но я хочу признаться в том, что безумно люблю тебя, Даша, и пойму, если ты не примешь мои чувства после всего, что я совершил.
Тэя́н на мгновение прикрыл веки, вслушиваясь в тишину, сделал глубокий вдох и снова посмотрел мне в глаза. Его плечи отчего-то испуганно вздрогнули, рука потянулась к моему лицу, но так и не решилась прикоснуться, замерев в нескольких сантиметрах. А я вдруг безмерно сильно захотела ощутить тепло его ладони… Пришлось до боли сжать пальцы в кулак, чтобы справиться с внезапным порывом и не позволить себе потянуться навстречу. Лишь несколько секунд спустя, когда с моего подбородка сорвалась слеза, покатившись под ворот больничной рубашки, стало ясно: Мин хотел поймать ее, прежде чем та обожжет кожу, но побоялся пересечь черту, которую я так старательно вырисовывала все эти дни.
– Пожалуйста, не плачь, – прошептал он, не в силах сдержать собственных слез, звездами блестевших в невероятно красивых полумесяцах. И, глядя в эти полные нежности глаза, я не смогла устоять: прильнула щекой к горячей ладони.
Сеул судорожно сглотнул, смотря на меня с изумлением, словно не мог поверить в происходящее. Его дыхание участилось, задрожав на приоткрытых губах. Кристаллы слезинок, сорвавшись с длинных ресниц, прочертили к уголкам чувственного рта две влажные полосы. А затем, не в силах совладать с желанием, кореец устремился вперед, заключая меня в крепкие, но невероятно бережные объятия. Зажмурившись, я позволила себе раствориться в них, ощущая всем телом, как отчаянно громко бьётся чужое сердце в унисон с моим…