Новый цикл встретил меня похмельем. «Пора завязывать, – промелькнула мрачная мысль. – Ну сколько можно? Коршунову привычно, но мне-то…» Кряхтя как старый дед, я дополз до кухни и налил воды из чайника.

– Ну выпил литр, ну два, но напиваться-то зачем, – хрипло выговорил я старую шутку.

Что-то мне вчера Коршунов про масонов опять задвигал. Или нет? Масоны запустят ракеты на Луну. Или правильно – по Луне? Или не масоны?

Я схватился за голову. Мир медленно приходил в норму. Читал я тут как-то у Баррибеара байку про какого-то афганского новуса, который напился до чёртиков и стал нашим, но теперь каждый раз в полнолуние перемещается прямиком в свой прошлый пьяный угар. Барри описал эту страшилку так складно, что даже вопросов задавать не хотелось. Хотя какой у них там алкоголь? Сплошной шариат и террористы пополам с войной. Или он про американского солдата писал?

В висках ломило, и я понял, что в этот раз без цитрамона не обойтись. Коршунов как-то учил опохмеляться, но при мысли об алкоголе меня тут же затошнило. К тому же водка с утра – верный показатель алкоголизма. Так что спасибо, нет.

Я выпил таблетку и плеснул в лицо холодной воды. Меня опять замутило, и пришлось немного постоять над раковиной, пережидая спазмы. Где-то звонил оставленный телефон. «Кому неймётся? – вяло подумал я. – Димка, что ли? Или…»

– Ай!

Голова больно боднулась о смеситель.

– Где ты, где ты? – забормотал я, потирая ушибленное место.

Телефон звонил сверчком, не показываясь на глаза.

– Прячешься, зараза!

Я скинул с кухонного стола журнал, посмотрел под полотенцем, зачем-то заглянул под стол. Мобильник умолк и тут же зазвонил снова.

– Вот ты где.

Телефон мирно лежал у электрического чайника.

– Алло-алло!

– Привет, Алекс.

– О, Рита!

– Плохо тебя слышу.

– Я здесь, здесь. Как дела?

Меня опять накрыло, и я присел на табуретку.

– Я хочу с тобой увидеться.

Она была серьёзна до невозможности. Мы договорились встретиться в кафе напротив её дома. Место там было проходное и бестолковое: столиков много, официанты во время завтраков бегают как очумелые. Не люблю я это место, и вместе с Риткой мы туда никогда не заходили. Но, видимо, единственный плюс заведения в виде расположения пересилил минусы.

Хотя я был согласен на всё. В похмельной голове стучала воробьиным клювом мысль: «Только бы не передумала, только бы не передумала».

Рита не передумала. Она сидела за угловым неудобным столиком, крутя в руках чашку. Завидев меня, она помахала и даже улыбнулась, но улыбка получилась какой-то вымученной. У неё был такой вид, словно она решилась наконец что-то сообщить, но потратила почти все силы на эту решимость. Сердце больно сжалось. Все прежние страхи вновь всколыхнулись.

Я присел напротив.

– Привет, Рита, – осторожно сказал я.

– Мне нужно кое-что сообщить, – сразу начала она, отставляя чашку. – Но не знаю, как лучше сформулировать.

– Могу помочь, – процедил я холодно.

– Да? Ты всё знаешь?

– Догадываюсь. Не знаю только его имени.

– Я имени тоже не знаю.

Её руки нервно теребили салфетку.

– Это что-то новенькое, – ядовито ухмыльнулся я. – Сколько ты с ним встречаешься? Три месяца? И не знаешь имени?

– Ты о ком?

– Если хочешь со мной порвать – так порви, – разгорячился я. – Три месяца до тебя достучаться не могу.

– Да ты… – Глаза у неё расширились. – Да что я тебе сделала?

И начала рыдать. Это было ультимативное оружие, против которого у меня не было противодействия.

– Рита, – мягко сказал я. – Так бывает, люди встречают других. Просто будь со мной честна и…

– Я беременна, идиот! – крикнула она, вскакивая.

Подскочивший официант застал немую сцену.

* * *

Второй триместр протекал хорошо. Нелька взяла за правило прилетать в начале сентябрьского цикла в Москву. Она нашла просторную съёмную квартиру в зелёных кварталах близ метро «Динамо». Первым делом из аэропорта стремительно мчалась к ошалевшему от ранних арендаторов хозяину и въезжала в апартаменты. Это было далеко и от меня, и от дома Ритки. Мы так задумали специально, чтобы ни при каких обстоятельствах Рите не встречаться с матерью или со знакомыми. Моя квартира была забракована как раз по этой причине. Ну и заехавшая ко мне Нелька фыркнула что-то про холостяцкую хибару.

Я не обижался. Всю эту эпопею мы без неё бы никак не потянули. Рите в первый день цикла нужно было старательно изображать спящую, пока мама не уходила на работу. Хорошо, что под одеялом не было видно живота. Так что если Галина Львовна и замечала немного пополневшее лицо дочери, то наверняка списывала это на утреннюю одутловатость.

– Я чувствую себя шпионом, – смеясь, рассказывала мне Рита. – Потом приходится врать по телефону, что внезапно уехала к подруге в Питер. Мама верит.

Рядом с апартаментами они с Нелькой нашли частную клинику с хорошим врачом. Это было подходяще: там не задавали глупых вопросов о том, почему не встали на учёт раньше. Так что подруги жили прекрасно: выгуливали беременную Риту в Петровском парке, обходили ресторанчики в округе, а через день снимали номер в банном комплексе.

– Я в бассейне барахтаюсь, а Неля в сауне сидит. Потом пьём квас – красота.

По воскресеньям, предварительно удостоверившись, что Ритина мама проводит время дома, подруги ездили по музеям в центре. К шестому месяцу Рите стало трудновато ходить, поэтому они переключились на театры. В прошлом месяце к ним на неделю приезжал Дима, но больше такого не повторялось. «Они как шерочка с машерочкой, – то ли жаловался, то ли оправдывался мне Дима по телефону. – Что мне делать, не пойму. Лучше в Казани пиво пить. Жаль, с тобой никак не пересечься».

С этим было сложно. В единственный день, когда пересекались наши месяцы, Нелька спешила уехать в Казань, чтобы хоть полдня провести рядом с мужем. А я прыгал в такси и мчался к новому дому Риты.

Один день в месяц. Это была роскошь. Вся роскошь, которую мы могли себе позволить. Говорили мы беспрерывно. У Риты было по понятным причинам больше новостей. Первая беременность ни с чем не сравнится. Даже для мужчины. Я ей немного завидовал – в конце концов, у неё был месяц с будущим ребёнком, а у меня только один день.

Единственное табу, которое мы негласно соблюдали в разговорах, – это грядущие перспективы. Мы оба знали, что нам не суждено стать счастливыми родителями. Если сильно повезёт, роды будут в начале сентября (прогноз врачи давали, естественно, по линейному времени, но математика была простой), тогда у молодой мамы будет возможность немного побыть с ребёнком. А у меня – лишь один день, после чего наши пути окончательно разойдутся: малыш останется в обычном мире с другими людьми.

– Вы идиоты, – сказала мне Нелька. – Я никогда на такое не решусь. Вам придётся отдать его в приют, и вы никогда не увидите, как он или она повзрослеет.

– Это новая жизнь, – парировал я. – Плохо, что она будет без папы и мамы, но лучше, чем её не будет вовсе.

– А о Рите ты подумал? Вам, мужикам-то, что. Не вам вынашивать, не вам рожать. А ей отдавать родную кровиночку. Навсегда!

Тут мне нечего было возразить.

– И помалкивай обо всём этом, – предупредила она. – Дети любят тишину.

– Что за казанские суеверия?

– Не в этом дело. Подумай: ребёнок будет один в линейном времени. Идиотов и так хватает, а уж среди лунников – ещё больше. Понял?

– Ладно, – неохотно согласился я. Мне отчасти не хотелось с ней спорить, а отчасти – ну кому трезвонить-то?

Дни летели. Я с нетерпением ждал следующего месяца. Когда видишь беременную женщину не каждый день, а ежемесячно, то замечаешь, насколько меняется человек. Внешние изменения были само собой: с четвёртого месяца живот стал расти, груди у Ритки стали шикарные – я такие только у журнальных красоток видел. Жаль, что моя любимая на секс была не настроена. Говорят, у некоторых из-за гормонов темперамент, наоборот, становится неудержимым. А мне то ли не повезло, то ли я не попадал на нужную фазу. Но дело даже не в телесном преображении. Взгляд меняется. Она уже не просто идёт – она плывёт по жизни, смотрит на тебя словно из глубины неба. Как там пелось-то: «Движенья твои очень скоро станут плавными, походка и жесты – осторожны и легки»[3]. Я от Нельки узнал, что эта строчка из песенки «Наутилуса» про беременность. Вот уж ни в жизнь бы не подумал. Самому пора стихи писать, но поэт из нас всё-таки Ритка, а я так, хороший слушатель. Что она последнее мне декламировала?

Светлая она у меня.

* * *

В ту ночь я не спал. Технически правильно говорить – в две ночи, поскольку не спалось мне и 7 ноября, и 7 октября, но так придираться мог только утомлённый нервами мозг. Я переместился около полуночи. Первый на моей памяти раз, когда я ускорял возвращение – лёжа на диване, мысленно подгонял захлёстывающий меня поток. А он, как назло, разливался неторопливо, словно Волга в июльскую жару.

Очутившись в октябре, я первым делом бросился к мобильнику – там было пусто. Конечно, мы с Нелькой договаривались о сообщении после часа ночи, но я всё равно почувствовал разочарование. А потом подобралась тревога: проклятое воображение стало рисовать картинки неудачных родов, смерти роженицы, каких-нибудь мутаций у ребёнка и прочую муть из трешевых фильмов.

Надо было себя чем-то занять, и я полез в интернет. Меня вынесло в страницу жэжэшных уведомлений, где уже красовалось очередное откровение от Валентины Павловны:

«Тибетские мудрецы считают время воронкой: оно ускоряется ближе к сливу. Это превосходно объясняет, почему двадцать первый век – последний…»

С какой жёлтой страницы она это уволокла – неизвестно. Я быстро покинул блог, но, как говорится, осадок остался. Мне вспомнились рассказы Барри о родах в Латинской Америке – он имел в виду то ли Аргентину, то ли Бразилию. По его словам, мужчины, которые присутствуют там на родах, – поют. И роженица по мере сил им подпевает. Говорят, так снижается болевой порог и можно обходиться без анестезии. С чего Барри мне об этом поведал – совершенно не помню. Но, оказывается, в глубинах памяти история сохранилась – и вот пожалуйста, всплыла. Какую, интересно, песню можно было бы исполнять для Риты? Хотя Барри вроде вещал про песни без слов. Значит, пришлось бы разучивать какую-нибудь оперную арию – всё равно там слов не разберёшь.

Я представил себе картинку и захихикал.

Определённо, нервишки пошаливали. Что вообще делают молодые отцы в ожидании вестей? Водку пьют? Уходят в работу? Или срочно устраивают мальчишник (или как тут должно называться?) Всё же латиноамериканцы со своими песнями лучше придумали. Я дёрнулся позвонить Барри и порасспрашивать его подробнее, но вспомнил строгое наставление Нельки держать язык за зубами. Все эти предосторожности меня сейчас жутко бесили: понимаю, что есть суеверия, но полная завеса тайны попахивала паранойей.

И вообще, что это Нелька раскомандовалась? Конечно, без неё пережить беременность было бы очень сложно, но это же не делает её генеральшей! Я же отец, практически муж. Тут я вспомнил, что формально всё же не муж, и мысли понеслись в другую сторону. Почему я не сделал Рите предложение? Даже ведь в голову не приходило до сего момента. Наверное, потому, что единственная виденная мною свадьба хомо новусов так и осталась экзотическим исключением, а не примером для подражания. Мы с Ритой пошли дальше – у нас будет ребёнок.

Тут на меня накатило – все разговоры о будущей судьбе ребёнка стали обретать пугающую плоть: если всё нормально прошло, то нам, без шуток, придётся расставаться с ним. Причём уже сегодня! Я вскочил на ноги и распахнул шторы, подставив себя потоку лунного света. Сегодня мне предстоит увидеть сына и расстаться с ним. Идея с родами сейчас уже не казалась благоразумной.

– Ты жестока, – прошептал я луне. – Как Ритка-то справится? Как?

Мобильник подсветился – пришло сообщение. «Родился 13 сентября. Вес 3100, рост 51 см». «Почему Неля не пишет пол?» – подумал я, но тут же спохватился: пол я и так знал. Вторая эсэмэска была более содержательна: «Поздравляю, Алекс. Теперь ты папа. Они сейчас спят. Приезжай к 9:00».

В чёрных буковках была новая реальность. Я поймал себя на том, что довольно улыбаюсь. Жестокости луны ушли на задворки сознания. Пусть у нас будет только один день. Но этот день ещё предстоит!

Прежде чем лечь спать, я поставил все будильники, которые нашёл в доме. Я не собирался терять ни минуты из отпущенных нам.

* * *

Арендованный джип умиротворённо рокотал. Неля изучила маршрут заранее, чтобы не было никаких проколов. Подобранный приют был за МКАДом, в тихом уютном пригороде. В прошлый цикл она лично побывала внутри, пообщалась с нянечками и заведующей отделением. По легенде, она хотела удочерить ребёнка (почему именно девочку, Неля и сама не поняла). Приют Неле понравился: это было хорошее сочетание прилежных работниц с неплохой материальной частью. Между делом она выяснила, что ночью постоянно дежурят медсёстры и реагируют на звонки – подброшенные дети удивления ни у кого не вызывали. Это было хорошо. Кроме того, в следующие месяцы будет кому приглядеть за приютом. Договорённости с лунниками уже были. Логически вся операция выстраивалась, но, к сожалению, в полной мере предсказать судьбу оставленного ребёнка не мог никто.

На заднем сиденье, скрытая от лишних глаз тонированными окнами, сидела Маргарита с большой крытой люлькой на коленях. Алекса они оставили в арендованной квартире. Так решила Неля, и послушная ей Маргарита согласилась. «Пожалуй, будь Алекс порешительнее, можно было бы взять его с малышом, – размышляла Неля. – Но этот кадр слишком несерьёзный, всё наверняка бы испортил своими рассуждениями». А так они провели день вместе – Алекс, Марго и дитя. Когда пришла пора выезжать, Алекс хорошо сыграл свою роль – обнял Марго, подержался за ручку младенчика и остался.

Неля взглянула в зеркало заднего вида. У Маргариты было белое решительное лицо: ни кровинки, ни слезинки. Наверное, это был хороший признак. «Трудно будет, – подумала она. – Идиоты они всё-таки, совершеннейшие идиоты».

Малыш заснул практически сразу, как они сели в машину. Это был прекрасный здоровый мальчик. Тем, кто его усыновит, сильно повезёт. Неля настаивала, чтобы Рита не давала ему имени, и молодая мама вроде бы послушалась. Так проще, так должно быть проще. Эту мантру Неля не уставала повторять.

Они повернули на нужную улицу. Московская ночь сгустилась, словно понимая, что лучше избавить действо от лишних глаз. Где-то там, за облаками, висит проклятая луна, пытаясь пробиться к ним отражёнными солнечными лучами.

– Приехали, – сказала Неля, припарковав джип у соседнего с приютом дома. – Сейчас выйдем, донесём люльку до дверей. Позвоним и уйдём. Отсюда будет видно, что малыша заберут. А там уже и наше время уходить настанет.

Она обернулась к Маргарите. Та, не отвечая, легко раскачивалась с люлькой, что-то бормоча.

– Ты слышишь, Марго?

Маргарита встрепенулась и, поймав взгляд подруги, кивнула.

– Пойдём. Я помогу.

Неля осторожно вытащила люльку на асфальт. Оглянувшись, она подала Маргарите руки – та двигалась как марионетка, безвольно. Когда они приблизились к нужной двери, Маргарита замерла.

– Я не могу его оставить!

– Ты что? – горячо зашептала Неля. – Нужно только позвонить в дверь. И у мальчика будет своя жизнь. Как у обычных, нормальных людей. Так надо, Марго, мы же договаривались. Давай.

Неля приобняла её.

– Нет!

Маргарита вырвалась из рук Нели.

– Что ты творишь? – уговаривала та. – Все так поступают. Дальше будет только хуже, Марго!

– Нет. – Она упрямо мотала головой, схватившись за колыбель. – Никогда.

Маргарита отступила обратно. У неё хватило сил вернуться на лужайку у машины и сесть.

– Тебя, дуру, предупреждали, – грубо говорила Неля, сдерживая слёзы. – Не для нас детей рожать. Как мы его воспитаем?

– Я не могу, нет. Я чувствую, что не отпущу, пойми! Он останется со мной.

Она ещё что-то бормотала, вглядываясь в безмятежное личико младенца. «Если бы орал, было бы проще», – с досадой подумала Неля.

– Ну и сиди тут, – махнула она рукой.

Маргарита не ответила, пересев на поребрик. Она раскачивалась всем телом вместе с колыбелью, будто баюкая.

Неля отошла в сторону, доставая смартфон. Вокруг приюта было пустынно и прохладно.

– Приезжай, Алекс, – сказала она в телефон. – Она не может оставить его. Да. Бери такси и мчись. Когда нас выкинет обратно, ты хоть присмотришь за мальчиком. А что делать? Думал, в сказку попал? Приезжай. Я не могу уже. Сердце разрывается из-за вас, идиотов!

Неля всхлипнула и пошла обратно к подруге. Маргарита вздрогнула. Неля села рядом, обняв её за плечи.

– Прости меня.

Рита молча кивнула, сдерживая слёзы.

– Алекс приедет, ты уж извини, – сообщила Неля. – Пойдём в машину, холодно.

* * *

Вот уже полгода, как мы живём в новой реальности. У меня есть ребёнок. Нет, не так. У нас с Ритой есть ребёнок. И он остаётся с нами. Как это происходит – никто не понимает. Нелька по-прежнему не отходит от Риты. Им пришлось снимать другую квартиру с более подходящими условиями, как сейчас модно определять – «чайлд-френдли». Не знаю, на сколько хватит героизма у Нельки. Мы с Димкой разговаривали, он беспокоится, что жену месяцами не видит. Я подозреваю, он боится, как бы она не начала его уговаривать тоже завести ребёнка. В конце концов, наш богатырь доказывает, что дети у хомо новусов – это не так ужасно.

Практически, конечно, не всё просто. Рите в первое утро приходится объясняться с мамой – откуда вдруг в квартире появился младенец. Пару раз она выдавала дичайшую ложь про свою подругу, которую бойфренд заставлял сделать аборт, а она втайне родила и вот теперь иногда вынуждена прятать младенца по подругам. Интересно, что Риткина мама на эту пургу вполне соглашалась.

Когда малыш чуть окреп, Рита сменила тактику. Сразу после перемещения посреди ночи вызывала такси и мчалась в отель. Неля нашла ей небольшую гостиницу, где закрывали глаза на отсутствие свидетельства о рождении. В общем, когда Галина Львовна успевала опомниться, дверь за дочерью уже захлопывалась. К вечеру из Казани прилетала Неля, и они втроём переезжали в найденную квартиру. Я не представляю, что бы мы делали без нашей замечательной подруги.

Пашка уверенно сосал мамино молоко, пухлел и вообще был крайне мил. Когда наступал мой день, я тетёшкался с ним вволю. Не знаю, что было бы со мной, если бы приходилось каждый день возиться с памперсами, гулять, купать. Наверное, к этому привыкаешь и даже устаёшь – Ритка не даст соврать. Но я видел сына раз в месяц и откровенно кайфовал.

Особенным таинством для нас становилась последняя ночь. Всякий раз был риск, что чудо закончится. Но Рита объясняла мне, что процессом можно управлять.

– Понимаешь, Алекс, я словно удерживаю его одной рукой, пока на нас льётся поток воды. Важно держать, пока поток не закончится. Когда мы приплываем ко мне в сентябрь, малыш рядом со мной. Это физически сложно, иногда я начинаю бояться, что не удержу, но в итоге всё заканчивается благополучно. Павлик – молодец. Как будто знает, что я его не отпущу. Он ни разу не заплакал даже, представляешь?

Я не представлял. Слова Риты превращались в моей голове в картину того, как Фетида окунает Ахиллеса в воды Стикса, держа его за пятку. Тоже, наверное, боялась не удержать. В общем, Риткиным мастерством я восхищался. Происходящее оставалось совершеннейшим фестивалем, в котором искать логику было противопоказано.

Мы пока не думали о том, что будет дальше. Очевидно, что скоро Павлик начнёт ходить, а потом и говорить. Как ему тогда жить? С кем дружить? Как и чему учить его в этой жизни? Про это мне намекали, а иногда напрямую спрашивали друзья. А я отшучивался, переводил разговор на другое. Не думалось про это, никак не думалось.

Когда Пашке стукнуло десять месяцев, произошёл загадочный случай. Рита оставила его спящего в комнате и пошла на кухню готовить чай. Нельки в тот момент, как нарочно, не было – она пораньше уехала в Казань. Как только чай был заварен и подготовлены печеньки, Рита заглянула проверить малыша.

– Его не было в кроватке, – рассказывала она шёпотом.

– Как так?

– Не знаю. Я обыскалась – ну куда он мог деться? Я эту квартиру уже знаю так, что могу жить, не включая свет. Уползать ему некуда – там же прутья.

– А почему ты шепчешь?

– Неля меня убеждала, что мне привиделось, – невпопад ответила Рита. – Ты понимаешь, я уже на балкон выскочила. Возвращаюсь назад – он лежит, посапывает как ни в чём не бывало.

Если бы не последующие события, я бы согласился с Нелькой. Но через месяц подобный казус произошёл уже со мной. Мы всем семейством уехали днём в парк Победы. В какой-то момент получилось, что Рита осталась доедать в кафе обед, а я вышел на улицу укатывать Павлика на сон. Засыпал он обычно хорошо – достаточно было прокатить коляску метров двадцать, и здоровый малышковый сон наступал без промедлений. Внезапно коляска стала подозрительно лёгкой – за пологом младенца не оказалось. Я спешно расстегнул все застёжки, но постелька была совершенно пустой. У меня тогда возникло страшное чувство нереальности происходящего. В такие моменты мозг, не способный объяснить случившееся, выдаёт на-гора безумные комбинации. Я побежал обратно в кафе, убеждённый в том, что забыл забрать Павлика у мамы.

– Что случилось? – Рита вскочила, сразу почувствовав неладное.

– Где Павлик? – тупо спросил я.

Видимо, она поняла бессмысленность дальнейших выяснений и, отодвинув меня, бросилась на улицу к коляске.

– Ты что, идиот? – Она старалась не кричать, но у неё плохо получалось. – Так шутить?!

Посреди расстёгнутой коляски попой кверху беззаботно дрых мой маленький наследник. Я осторожно вытащил из детского кулачка обслюнявленную игрушку – гладенькую деревянную птичку. Птичка зашуршала – внутри что-то легко перекатывалось.

– Это ты ему погремушку дала? – спросил я Риту.

Она испуганно помотала головой.

* * *

Не могу сказать, что мы привыкли к подобным «выходкам» нашего дитяти. Это происходило всегда совершенно неожиданно, в минуты, когда он оказывался один, без нашего пригляда. И редко, не чаще одного раза в месяц. Хотя, возможно, исчезновения происходили и по ночам, ведь не могла же Маргарита беспрерывно бодрствовать.

Мы были в дурацкой ситуации, когда ни с кем посоветоваться было невозможно. Знакомых специалистов по детским аномалиям у хомо новусов на горизонте не наблюдалось. Нельку, конечно, мы посвятили в подробности. Против наших совместных аргументов ей уже было не отмахнуться.

– Один раз Павлик вернулся с синяком на руке, – делилась Ритка. – А в парке – вообще с погремушкой. Как это понимать?

– Ничего подобного никогда не слышала, – качала Нелька головой.

– Коршунов тоже не в курсе, – поддержал я. – Но у него и знакомых с детьми не было.

– Может, ты поговоришь с кем-нибудь из полиции? – спросила Рита. – Ну, из дозорных?

Мы с Нелей удивлённо на неё посмотрели, так что Рите пришлось пояснить:

– Я видела, как она в Казани с дозорным разговаривала.

– Они вас контролем замучают, – мрачно заметила Неля. – Безо всякого толку. Давайте не будем пока пороть горячку. В остальном же он здоров?

Мы покосились на ползающего по развивающему коврику Павлика. Малыш зыркнул на нас и заулыбался.

– Здоров, – подтвердила Рита.

– Может быть, это возраст, – неуверенно сказала Неля. – Я попробую что-то ещё узнать. Алекс, а что твой Барри?

– А что Барри?

– Ты его постоянно поминаешь. Он же коллекционирует слухи, загадки и прочее?

– Ты всегда это белибердой называла.

– Не нуди, – поморщилась она.

– Ладно. Я ему позвоню.

– Только лишнего не болтай. – Неля предупреждающе приложила палец к губам.

– Ты как Коршунов, ей-богу.

Звонок Барри практически ничего не дал. Мы с ним трепались битый час, в ходе которого я выяснил, что у него проблемы с желудком, в Непал он так и не попал, а американский дозор – осторожные бараны. Последняя реплика относилась к истории Барри с мексиканцами. Дозор прочистил Барри мозги по части употребления наркотиков в полнолуние, что, надо признать, требовало изрядных усилий, ведь Барри – человек увлекающийся.

Я постарался аккуратно перевести разговор на детей, но Барри немедленно стал выпытывать, откуда у меня такой интерес к детям хомо новусов. Ссылки на невнятные слухи его не устраивали, Барри в интересные загадки впивался не хуже клеща. Так что пришлось сказать прямо:

– Помнишь, я про рублёвских олигархов рассказывал?

– Йес.

– Они у нас с масонами подружились.

– Оу!

– На совместной мессе они зачали ребёнка. Назвали Лунтиком. – Память вовремя вытащила имя мультяшного персонажа.

– Как?

Я по слогам повторил, а потом ещё попытался перевести на английский.

– Не слышать, – признался Барри. – Откуда ты знать, Алекс?

– У меня приятель в спецслужбе работает.

– Окей. Зис чайлд… Ват из зе проблем?

– Ты что-нибудь слышал о новорождённых, которые были хомо новусами?

Барри понял меня с третьего раза. Всё-таки в некоторых областях у меня проблемы с подбором слов.

– Говорят… Это только слухи, Алекс, имей в виду… – На языке Барри такая оговорка означала, что даже он ни на гран не верит. – Помнишь, я рассказывал про Паутину?

– Тех, кто создаёт агентов по всем временам?

– Да-да. Так вот…

Из слов Барри получалась следующая схема. Паутинщики хотели создать новых агентов, но в некоторых временах это почти невозможно. Тогда они пошли на ряд чудовищных экспериментов. Точных данных о том, что и как делалось, нет, но якобы они брали детей своих агентов и пичкали их специальными лекарствами, вроде как ноотропами или что-то наподобие. В общем, стимулировали мозговую активность. И некоторые эксперименты принесли результаты, хотя не совсем те, на которые рассчитывали паутинщики. Дети не стали новусами, но «замерцали»: они то вываливались из пространства времени, то возвращались обратно. Когда подобные препараты давали взрослым или детям постарше, они или умирали, или сходили с ума.

– Это правда? – ошарашенно спросил я. – Вурдалаки какие-то.

– Слухи, Алекс, слухи… Может быть, их распускает Дозор, чтобы очернить Паутину, может, ещё кто. Этот мир полон слухов и вражды. Не знаю.

– А что с детьми-то произошло?

– Исчезли. Но некоторые исчезли вместе с родителями.

Конечно, в страшилки Барри я не поверил, но они навели меня на любопытную мысль. Пересказывать подробности Ритке я не стал, а просто сообщил, что дело может быть в особой связи мамы и ребёнка.

– Когда ты перемещаешься и удерживаешь Пашку, он сам что-то делает?

– В смысле?

– Он может не захотеть перемещаться?

– Не знаю. Надеюсь, нет.

– Ты можешь меня научить его держать?

– Как я это сделаю? У нас же разные месяцы.

– Я буду рядом с вами, когда вы будете перемещаться. Рассказывай мне всё, что происходит, – возможно, я смогу почувствовать.

– Мне не нравится это, Алекс. Зачем это?

Я погладил её по щеке. Рита смягчилась.

– Я боюсь, – сказала она. – Не знаю чего, но я всё время боюсь.

– В полную луну все боятся.

– С обычными детьми всё понятно – люди знают, как их растить, куда их выводить. А я? Ничего не знаю. И всего боюсь.

Рита невольно нарушила наше табу на обсуждение будущего. Но кто-то должен был сделать это рано или поздно.

– У нас особенный ребёнок, – ласково сказал я. – И нам с тобой тоже нужно быть особенными. Попробуй научить меня.

* * *

Вы когда-нибудь плавали ночью по озеру или по морю при свете луны? Тихая ночь, тёплая вода, лунная дорожка дрожит на лёгкой волне. Перед тобой расстилается тёмный простор, по которому словно специально разлили серебристое молоко. Кажется, можно плыть бесконечно, к далёкому неведомому берегу.

К такому безмятежному переживанию прыжка хомо новус приходит примерно на второй год, а большинство ещё позже. Рита только-только распробовала это буддийское спокойствие. Оказалось, что одновременно чувствовать, удерживать Павлика и комментировать свои действия ничуть не легче, чем делать то же самое в настоящем море.

В первый раз я ничего не понял – от её волнения и моего напряжённого желания прочувствовать «всё и вся» толку было мало. Но ко второму разу мы успели договориться, что мы никуда не спешим и будем просто слушать наше дыхание – оно задавало ритм, позволяло настроиться друг на друга. Ещё несколько месяцев спустя я вдруг осознал, что очень хорошо различаю переход Риты и Павлика. Раньше они словно сливались в единое целое, а теперь на несколько секунд я отчётливо слышал их раздельное дыхание, их отличное друг от друга сердцебиение.

– Какой же, наверное, кайф, – сказал я однажды Ритке. – Жить в одном месяце и вместе уходить обратно.

– Думаешь? – с сомнением протянула она. – Когда ты провожаешь нас, то словно остаёшься на берегу, а если вместе, значит, мы плывём в разные стороны, к разным берегам.

За время нашего эксперимента Павлик исчезал лишь единожды, и то без последствий. У меня зародилась смутная надежда, что если мы будем продолжать наше сближение, то на этом выкрутасы могут и закончиться. В конце концов, сын рос полноценным здоровым мальчиком, разве что говорить стал чуть позже нормы, но это вполне объяснялось отсутствием постоянного круга общения.

У меня складывалось ощущение, что мы втягиваемся в (насколько это возможно) нормальную колею семейной жизни. И, как это часто бывает, тут же произошло событие, заставившее меня опять переживать.

Как-то посреди моего цикла в один дождливый вечер ко мне постучали.

– Меня зовут Глеб Иванович, – представился пожилой мужчина.

Он был одет в потёртый кожаный плащ, с которого стекала вода. Мне особенно запомнились вислые седые усы на его худом морщинистом лице. Такие показывают в фильмах у казаков вроде Тараса Бульбы. Вид у казака был усталый.

– Я представитель Темпорального дозора. Временно исполняю обязанности по октябрю 2006-го в Москве. Можно войти?

– Временно? – только и нашёлся я, что спросить.

Глеб Иванович принял это за приглашение и шагнул за порог.

– Позвольте? – Он знаком показал на вешалку.

Я покорно отступил. Казак неторопливо снял мокрый плащ и аккуратно повесил. Под плащом оказался старенький пиджак с невнятно блистающим значком. Глеб Иванович по-стариковски огладил волосы и произнёс:

– Мне нужно поговорить, Александр Григорьевич.

– Можно просто Алекс, – сказал я.

– Тогда зови меня Глеб, – согласился казак, переходя на «ты». – Чайку бы? Ехал издалека, из-под Тулы.

– На машине?

– На мотоцикле, – ответил Глеб и зачем-то добавил: – С коляской.

– Понятно, – кивнул я. – Ну, пошли на кухню, Глеб.

– Если найдётся коньячок в чай, буду счастлив, – заметил он, устраиваясь на табуретке.

– Есть бальзам, спиртовой.

– Тоже можно, – с достоинством склонил голову Глеб. – Я к тебе по какому вопросу… Ребятёнок у тебя появился.

– Так, – протянул я.

– Во-первых, разреши поздравить. Дело хорошее.

– Спасибо. А во-вторых?

– А во-вторых, мне поручено опросить тебя о деталях вашего… м-м-м… случая.

– Кем поручено?

– Начальством.

Я налил чай и щедро сдобрил бальзамом.

– Благодарствую, – сказал Глеб, разглаживая усы. – Ты не бойся, Алекса. Дозор хочет защитить.

Имя моё он странно коверкал, но я не возражал. Неприятнее было, что речь зашла про защиту. В голове у меня всплыл невнятный киношный образ рэкетиров, которые приходят с благородной миссией по защите бизнеса. Впрочем, образ благополучно разбился о деревенский видок казака.

– От кого защитить?

– Это секретная информация, – заявил Глеб, припадая к чашке.

– И ты мне не скажешь?

– Почему? – удивился он, причмокивая. – Долей-ка бальзамчику. Хороший он у тебя. Как называется-то?

– «Рижский».

– Ага-ага. Я вот тоже самогон варю, но это другое… Где покупаешь?

– Не знаю. Привезённый вроде. Неважно. Что там с секретом-то?

– По нашей информации, – официальным тоном сказал Глеб, – несколько сект считают твоего сына предтечей светопреставления.

Видя моё недоумение, Глеб добавил:

– Ну, Антихристом. Так понятнее?

– Объясни толком.

По словам дозорного выходило так, что в подлунном мире есть ряд живучих легенд о конце времён. В каждой из них главным действующим лицом становится потомство хомо новусов. Дитя, получившее возможности родителей, разрушит само время. Но если проклятое дитя будет уничтожено, то апокалипсис можно и отложить. Рассказывал он это короткое послание битый час. Видимо, вызубрить, как делали почтовики, либо не успел, либо не мог в силу возраста и здоровья. Поэтому Глеб пытался пересказать всё своими словами, но поскольку сам некоторые термины понимал плохо, то получалась каша. Винить мужика не хотелось: ему дали задание, и он старательно исполнял его.

– А Дозор верит в эти легенды?

– Мы же не язычники какие-нибудь, – удивился Глеб. – Дитя-то при чём?

– Ну да.

Рассказывать о необычностях поведения Павлика я, естественно, не стал.

– Кому известно о ребёнке?

– Моим друзьям, – пожал я плечами. – Хотя Нелька предупреждала меня, что болтать не стоит.

– Правильно. – Глеб поднял указательный палец вверх.

– А Дозор откуда узнал?

– Слухи докатились, – уклончиво ответил Глеб. – Поэтому рекомендуем: болтовню прекратить. В полнолуние держаться вместе. К вам приставят охрану, но незаметно.

– Тебя?

– Не, – усмехнулся Глеб. – Какой из меня телохранитель. Годы уж не те. Но смотреть будут, уж поверь. Меня специально вызвали, чтобы местных дозорных ты в лицо не знал. Так правильнее, поверь.

– Зачем это Дозору?

– Как это? – растерялся Глеб. – А для чего мы ещё нужны? Защитники мы. Сам подумай: если сумасшедшие будут творить чего хотят, то это какая жизнь-то будет?

Я кивнул. Глеб Иванович, во всяком случае, явно верил в то, что говорил. «Надо бы с дядей Кешей пообщаться», – подумал я. Он поближе к этим конспираторам будет.

– Что мне нужно делать?

– Дитятю одного не оставлять, разговоры прекратить, – загнул пальцы Глеб. – Посторонние вами интересовались?

– Вроде нет.

– Никаких странностей не замечал?

– Нет, – уверенно соврал я.

Мне показалось, что казак недоверчиво усмехается, но, оказывается, он просто приглаживал усы.

– Телефончик запомни.

Глеб выложил передо мной бумажку с аккуратно написанными цифрами.

– Если что подозрительное – сразу звони, – сказал дозорный. – Поможем чем сможем.

* * *

Посоветовавшись с Коршуновым, я решил рассказать об этом разговоре Ритке. Сам Коршунов отнёсся к произошедшему спокойно. Единственное – попросил повторить номер телефона.

– Попробую пробить телефончик, – сказал он. – На всякий случай.

Сама история его вроде не особенно и впечатлила.

– Это Дозор, Алекс. Их девиз – лучше перебдеть, чем недо… Ну, ты понял. Всякий по-своему проводит вечность. Кто-то детей рожает. А кто-то охраняет их от заговоров, реальных или нет.

Ритку во всей этой истории заинтересовало только, откуда Дозор узнал обо всей этой истории.

– Ты Барри не проговорился?

– Нет.

– Уверен?

– Не превращайся в Нельку. Тебе не идёт.

– Фр-р… Погуляй лучше с Павликом. У меня хотя бы один выходной будет.

Малыш активно ходил, требовал много внимания, Ритка с ним очень здорово уставала, а у Нельки, видимо, ослабел заряд заботы. Она по-прежнему приезжала каждый месяц, но только на неделю – максимум две.

– Ты себя нормально чувствуешь?

– Слабость, – поморщилась Рита. – Павлик сопливил неделю, могла заразиться.

К вечеру ей совсем поплохело. Ритка лежала под тремя одеялами и не могла согреться.

– Знобит, – жаловалась она. – Как всё не вовремя.

– Ты моя зазноба, – шутил я. – Заболела, бывает.

– Легко тебе говорить, а я завтра одна буду. Как мне с Павликом-то?

– Напьёшься парацетамола перед переходом и сделаешь всё как обычно.

Рита не ответила, враждебно выглядывая из-под одеяла, словно немец из окопа. Я взял на руки Павлика.

– Всё будет хорошо, Ритка, – сказал я. – Очень тебе сочувствую, но что я ещё могу сделать? Стараюсь вот поднимать тебе настроение. Ужинать будешь?

– Нет.

– Сделаем куриный бульон. Да, Павлик? Сварим маме суп?

– Свалим, – радостно повторил Павлик. – Папа!

– Вот, пойдём-ка и свалим на кухню. От мамы с глаз долой.

Я постарался ободряюще улыбнуться, но Ритка была в фазе хмурости, когда мой оптимизм совершенно переставал работать.

К ночи у неё предсказуемо поднялась температура. Павлика я к этому моменту ушатал, и он безмятежно спал. Хорошо иметь детей, у которых здоровый сон.

– Я очень устала, – тихонько пожаловалась мне Рита. – Надеюсь, Неля сможет приехать.

– Конечно сможет. Она заботливая.

– Я плохая мама, – вдруг сказала Рита.

– С чего ты взяла? – удивился я.

– Павлика под вечер видеть не могу. Никакой радости уже нет.

– Ты устала.

– А ещё он спрашивает, где папа. Болтает беспрерывно.

– Ты устала.

– Ну что заладил? – вспыхнула она. – Устала-устала… Ему два годика всего, а у меня нет сил.

Я примирительно погладил её по руке. Рука была огненной.

– Температура повышается? – насторожился я.

Градусник намерил 39,8. Я впервые всерьёз встревожился.

– Надо сбить температуру.

– Сколько времени? – спросила она.

– Десять минут одиннадцатого.

– Ещё два часа до перехода. Лучше потерпеть. Когда лекарство подействует, у меня будет больше времени после перехода.

Уговорить её удалось лишь через час. Мне казалось, что Ритка становится всё горячее, хотя градусник упорно показывал одни и те же цифры.

– Скоро будет переход, – сказала Рита. После лекарства ей стало получше. – Перенеси Павлика поближе ко мне. Надо, чтобы я могла держать его за руку, – инструктировала меня Рита. – И не давай мне спать.

– У него подгузник полный. Обкакался.

– Потерпит.

– Я заменю, жалко же.

– Ладно, – бессильно махнула рукой Рита.

С подгузниками я наловчился. Одно движение – снял, второе движение – надел. Павлик забавно помогает во сне – приподнимается на ногах. Сложнее, когда нужно удалить, так сказать, последствия. В ванную я тащить его не решился, обтёр как мог влажными салфетками. Павлик стоически перенёс всю процедуру, не открывая глаз. Но стоило мне перенести его к маме, как он проснулся.

– Я проснулся, – ясно сказал он.

– Ночь ещё, – шепнул я.

– Спи, – подтвердила Ритка. – Баю-бай.

Но наследник засыпать вновь упорно не желал: он ворочался, играл с маминой рукой, пытался меня укусить, хотя мы старательно делали вид, что спим. Я положил ему руку на животик, успокаивая. И тут началось. Я почувствовал, как изменилось дыхание у Риты, Павлик тоже попритих.

Лунная дорожка расстилалась перед ними, а я вновь стоял на берегу и протягивал к ней руки. Вот Рита уплывает от меня в свой сентябрь, увлекая за собой Павлика, – светлые пятнышки на тёмной воде, что пытаются влиться в бледный лунный поток. Но в этот раз что-то пошло не так. Маленькое пятнышко не желало уплывать – оно играло со светом, ныряло, дурачилось и не хотело расставаться со мной. Я ощутил ледяной страх от предчувствия, что Павлик не удержится с мамой. И что тогда? Что тогда? Мои руки словно выросли, лианами протянувшись через чёрные воды к светлому пятнышку.

Все эти образы пронеслись передо мной в считаные секунды. Рита, озарив напоследок своим серебристым силуэтом комнату, исчезла. Рядом, на перекрученном одеяле, лежал наконец-то уснувший Павлик.