Люстра полыхнула безжалостным белым светом.
– Эй-эй! – слабо запротестовал Гарик, закрываясь руками.
– Опять ночь не спал!
Голос у напарницы резкий, пронзительный. Ей-богу, как у завуча в школе. Ей бы курящих пионеров разгонять. А для разрыва шаблона ещё и красотка: высокая, стройная, рыжие косы с кулак толщиной, а грудь так и кричит – схватись за меня!
– Анька! – умоляюще воскликнул Гарик. – Выруби!
– Работать пора, помощничек! – язвительно откликнулась Анька.
Гарик с закрытыми глазами слушал, как она энергично шагает по кабинету. Анька отличалась феерическим талантом наводить порядок в считаные минуты. Вот и сейчас Гарик кожей чувствовал, как летают по комнате папки с документами, забытые перчатки, кассеты и прочая дребедень. Он откроет глаза – и как по волшебству вместо обычного хлама совкового кабинета окажется сверкающий офис из западных фильмов.
– Почему компьютер не выключил, а?
Что за высокую ноту она берёт? Ухо режет, спасу нет. Компьютер, да, не выключил. Недаром во сне продолжалась космическая эпопея.
– Опять в игрушки игрался? Лучше уж водку бы пил. Тебе сколько годков, сослуживец?
– Двадчать тли! – отозвался Гарик.
– Не паясничай! Приказ пришёл.
Приказ. Великие дозорные уходят в рейд! Трепещите, злоумышляющие и недобро смотрящие! Мысленно он нарисовал, как сейчас встанет, грудь расправит и гаркнет что-нибудь залихватское. Но в голове было шумно, глаза, даже закрытые, желали застыть и не ворочаться. Может, действительно, не стоит ночь за монитором проводить? Но! Во-первых, играет он не в абы что, а в благородную «Винг коммандер». А во-вторых, в полнолуние, как приходит пора начинать новый цикл, страшно ему становится до жути. Причём как до прыжка, так и после. А в офисе «писюк» современный стоит. Он эти – как их по-научному? – панические атаки усмиряет. За игрой легче. А с водкой нет. Он ж не алкоголик какой-нибудь. Он же… Всё же…
– Эй! Не спать!
Гарик подпрыгнул и заставил себя ровно сесть на диванчике, прикрываясь козырьком ладони. Спать хотелось катастрофически.
– Кофе бы, а?
– Иди умойся для начала.
Голос напарницы смягчился. Что-то слишком быстро – обычно она орёт минут пятнадцать. Гарик от удивления даже приоткрыл левый глаз. Кабинет в офис не превратился, но выглядел заметно лучше. А вот Анька вид имела озабоченный.
– Что случилось?
– Я же говорю – приказ пришёл. Умойся, – повторила она.
Гарик подозрительно прищурился, но не придумал, чего бы такого сказать, и поплёлся умываться.
Видок у него был так себе. Глаза красные, запавшие. Небритость ещё сказывается. Щетина росла как-то странно – на подбородке сразу обозначались тёмные пятна будущей бороды, а усы проклёвывались только на следующий день. Гарик плеснул в лицо холодной воды. Бодрит, однако. Как там племяш у него лопочет – умылся, пошли кушать! С едой, правда, швах. Насколько Гарик помнил, в холодильнике грустила открытая банка кильки, жрать которую с утра можно было только под закуску. Одна надежда на Аньку – вдруг позаботилась.
Гарик тщательно вытерся вафельным полотенчиком и пригладил волосы мокрой ладонью. «Сойдёт», – решил он. Ему опять вспомнился племянник. Карапуз ещё совсем, трёхлетка, а болтает много. «Зязя Иго». Дядя Игорь, значит. А он ему: «Привет, Капитан Пушистик». Пушистик – это потому, что лохматый. Ну и ещё так можно обзывать расу кошачьих из «Винг коммандера». Игорю на миг стало страшно: он представил, как будет стареть в своей временной петле, а Капитан Пушистик так и останется для него малышом. Разузнать бы, как сложится у него дальнейшая жизнь. Но среди хомо новусов его поколения это считалось дурным знаком. Жизнь обычных людей уже не должна их волновать. Был в этом какой-то замысловатый психологический выверт. Родная страна рушилась, историческое время ускорялось до околосветовых скоростей. Все прекрасно были осведомлены о будущем распаде Союза, о последующих войнах, нищете и прочих прелестях. Но вот персональные судьбы знать нельзя категорически. Почему так? Парадокс! Впрочем, Гарику не полагалось это ещё и по должности. Он представил, как округлятся глаза Аньки, если она узнает, что Гарик стал добывать информацию о племяшкином будущем.
– Стыдно! – воскликнул он фальцетом. Отражение в зеркале вытаращило глаза. – Как не стыдно, товарищ Гарик!
К нему вновь вернулось душевное равновесие.
– Не пазволим никаму пазорить высокое звание савецкого дозорного! – патетически заявил он и поднял указательный палец ввысь. – Ни-ка-му!
В кабинете царил восхитительный бодрящий аромат. На тумбочке, застеленной белой скатёркой (откуда у нас вообще скатёрка?) дымились чашки с растворимым кофе, стояла сахарница, поблёскивали маленькие ложечки, на тарелке лежали бутерброды с сыром и московской колбасой.
– Анька! Ты супер! – восхитился Гарик.
– Уже Анна Сергеевна, – строго заявила она. – Мы на службе.
– Да-да, – вяло согласился он, подсаживаясь к тумбочке.
Есть у Аньки пунктик – на работе исключительно строгие формальные отношения. Откуда у неё это? От папы-военного? Но вряд ли дисциплина по наследству дочери передаётся. Что-то здесь другое. Он отхлебнул кофе, поморщился и насыпал в чашку сахара. Пока размешивал сахар – схватился за бутерброд. Жизнь входила в знакомое, приятное русло.
– Готов выслушать любой приказ, – уверенно заявил он.
Анна Сергеевна взглянула с холодком и чуть пригубила кофе.
– Ты знаешь, кто такие «куколки»?
Гарик кивнул, не переставая жевать. Откуда она берёт московскую колбасу? Последний раз он видел её у кавказцев в кооперативном магазине на Колхозном рынке. Вкуснотень.
– Напомню, – нахмурилась Анька. – «Куколки» – это будущие хомо новусы. То есть одни из нас, в перспективе. Мешать их превращению – тяжкое преступление.
Гарик насторожился.
– Как это? – спросил он, торопливо проглотив кусок бутерброда. – Это же невозможно?
– Возможно, – весомо возразила Анька и торопливо добавила: – Я сама не верила, но в приказе… Там пишут, что случаи бывали. Представляешь, Гарик, какая это подлость? Это как желать кому-то не родиться! Заставить пойти на аборт!
Она опомнилась и вновь превратилась в Анну Сергеевну.
– Приказ пришёл из оперативного штаба почтовиками. Сегодня в пять тридцать утра.
Гарик представил, как заученные слова приказа эстафетой передаются по Дозору – от месяца к месяцу, от сотрудника к сотруднику. Не каждая организация может похвастаться такой сетью агентов во времени. Разве что Паутина – вечные конкуренты, загадочные масоны. Есть ещё Гадатели, но это откровенное фуфло, мистики. Хотя где-нибудь при царе Горохе их побольше – менталитет всё-таки другой. Не то мчто по двадцатому веку. Тут Дозор раскинулся широко – бывшие работники милиции, спецслужб, полицейские в капстранах охотно шли работать. Это привычно, знакомо. Служить и защищать. Любить и оберегать.
– Погоди-ка, – прервал он Аньку. – Почтовиками?
Анька недовольно поджала губы.
– Виноват, Анна Сергеевна, – исправился Гарик. – Приказ пришёл при помощи почтовиков?
Про этих бессребреников он совсем забыл. Вот уж у кого сеть так сеть.
– Да, дозорный, приказ мне передал почтовик, – отчеканила Анька. – В 1838 году у нас нет прямого канала.
– Из России?
– Московский дивизион Отдельного корпуса жандармов.
– Ничего себе! Это что же, от Ермолая Ермолаевича?
Анна Сергеевна склонила голову. Опять, наверное, недовольна, но Гарику было не до неё. Сам Ермолай Ермолаевич! Шеф! Древнейшее отделение российского Дозора. Девятнадцатый век! Экая бездна времени. Сколько же приказ-то шёл? Сколько рук! Гарик начал было считать месяцы, но Анька быстро пресекла лишние мысли.
– Дозорный!
– Слушаю!
– Соберись, Игорь! Это ответственное задание.
– Я уже понял, что ответственное, практически партийное, – произнёс он. – Так что надо сделать?
– Хочу отметить, дозорный, что я тоже была удивлена, – смягчилась Анька.
Она выложила на скатерть обычный листок в клеточку, выдранный из школьной тетрадки. Клеточки были испещрены мелкими аккуратными буквами. Анька, заглядывая в шпаргалку, стала объяснять задачу. Но чем больше она говорила, тем загадочнее становилась история.
Итак, Ермолай Ермолаевич требовал найти отрока Серёжу Егорова, тринадцати лет от роду, и защитить его от нападения в момент преображения. В сообщении проскакивали непонятные слова.
– Ясырь – это кто?
– Так называли хомо новусов в ту эпоху.
– А идолатр?
– Это не поняла, – честно призналась она. – В словаре переводится как «идолопоклонник». Кто-то из врагов Дозора.
– Их много, – задумчиво сказал Гарик. – Но если идолы… мистики… То либо масоны, либо паутинщики.
– А что это за мальчик-то? Ты знаешь, сколько в Казани Егоровых?
– Не так уж и много, – заметила Анька. – Тебя твои милицейские товарищи ещё узнаю́т? Наведи справки.
– А что из будущего? Подтвердили приказ?
– Пока нет, – покачала головой Анька. – Приказ шефа пришёл из первых рук. Дальше я его ещё не пересылала.
– Так что мы суетимся? Нужно собрать информацию. В будущем с этим попроще, наверняка есть данные по нашему периоду. В следующий цикл получим информацию и займёмся.
– У мальчика Серёжи может и не быть следующего цикла.
– Он же ещё не в петле? Почему?
– Ты плохо слушал, – укоризненно сказала Аня.
– Погоди…
До Игоря вдруг дошло. Нападение в момент «преображения». То есть в тот мистический момент, когда человек засыпает человеком, а просыпается хомо новусом.
– Но как?
– Я сама плохо понимаю этот момент, Игорь. Мы многое не знаем о природе времени, особенно нашего, изменённого. Возможно, у нас будет только один шанс помешать злодеям. Или злодею, – поправилась она. – Враг посылает особого убийцу. Кромешника.
– Кромешник? В смысле – настоящий? Я подумал, что Ермолай Ермолаевич так обзывается. Но кромешники – это же миф?
– Видимо, нет, – сказала Аня. – Мы получим подтверждение из будущего не раньше полнолуния 20 января. Будет очень мало времени на подготовку. Поэтому надо начинать действовать самим.
– Понятно. А ты что-нибудь слышала о хомо новусе по имени Сергей Егоров? Соседний месяц же?
– Ничего, – покачала она головой. – Но, может быть, он никому не открылся? Или умер рано?
– Или так и не родился? Хотя нам бы не пришёл приказ… Что-то здесь странное, Анька. Пардон, Анна Сергеевна!
– Я уже отправила весточку Григоряну в февраль. В январе у нас пусто, сам знаешь, а Григорян хотя бы краешком захватывает этот месяц. Но ответ самое раннее тоже будет 20-го.
– М-да. Значит, надо искать отрока тринадцати лет от роду.
– Вот именно, дозорный. Времени мало. Действуй!
Старый город был воистину старым – ветхие двухэтажки даже не пытались ремонтировать. Впрочем, кому сейчас какое дело до реставрации. Люди в натуральном безвременье. Беловежские соглашения уже были. Сегодня объявят Алма-Атинскую декларацию. Нет уже Союза, нету, хотя и висят ещё красные флаги на административных зданиях, ещё кипят страсти в райкомах партии. Но люди в каракулевых шапках уже разноголосо делят державу. Грустное время, грустно его проживать раз за разом.
Лучше сосредоточиться на приятном. Декабрь девяносто первого года от рождества Христова во славном граде Казани выдался умеренно холодным. Все дни держался приятный морозец градусов десять с гаком, а под Новый год так вообще теплело и выпадал снежок. Красота.
– Ай!
Гарик поскользнулся и грохнулся оземь. Дворники тоже ударились в политику и не посыпают песком тротуары. Как там говорят китайцы? «Не приведи Бог жить в эпоху перемен»? Как-то так.
Он поднялся, потирая ушибленное место. Не хватало ещё сломать чего-нибудь – замучаешься врачей искать.
Гарик шёл к своим бывшим коллегам. С Аней они решили, что стоит разделить усилия, чтобы максимально эффективно использовать день полнолуния. Она попробует сегодня связаться с как можно бо́льшим числом хомо новусов, чтобы собрать информацию о кромешниках. У неё через папу был прямой доступ к междугородней связи, что значительно упрощало дело. По Союзу найдётся несколько десятков дозорных, живущих на пересечении ноября и декабря, все их контакты Аня держала в памяти. А ведь у каждого дозорного есть ещё знакомцы из обычных новусов. Минус в этом был один: неведомый пока враг мог узнать, что два оперативника Темпорального дозора города Казани слишком уж рьяно интересуются древними легендами. Конечно, дозорные не болтуны, но информация неизбежно разойдётся. И вот что тогда? Непонятно. Вся эта затея с абортом для хомо новуса опасна и нелогична. Что такого мог сделать мальчик Егоров Сергей за свою вторую жизнь? Кому мог насолить так, что против него отрядили специального убийцу, что сам Ермолай Ермолаевич обеспокоился? Вот что не давало покоя Гарику – отсутствие понятного мотива.
Он вышел к площади Свободы с печальным памятником Ленину. У серого вождя на плечах белел снежок. Владимир Ильич, невзирая ни на какие перемены, по-прежнему устремлялся в светлое будущее. Это идейно, конечно, а фактически – шёл в оперный театр. Казань в этом отношении отличалась от прочих площадей с памятниками вождю. Как правило, Ильичи на них шли или указывали вытянутой рукой на ближайший собор. А у нас – на театр. И это не считая ещё молодого Володю перед университетом! Воистину, культурная столица, потенциально во всяком случае. Кстати, надо добыть билеты на ёлку для племяша, пока остались. Зульфия предупреждала, что они быстро заканчиваются. Родственникам обещал же. Не сделаешь – с потрохами сожрут. Да и племяшку жалко, славный он.
Здание УВД нависало над Чёрным озером серой унылой громадой. Гарик успел здесь поработать всего пару лет. После школы милиции полгода он стажировался в райотделе, а потом удачно перевёлся сюда. Оперативная работа тогда привлекала его. Ещё бы, настоящий сыск. Но как случился август 1991-го, то стало понятно: государственная машина окончательно засбоила и неясно теперь, чему служить. Тогда Гарик ушёл на вольные хлеба. Осень он перебивался случайными заработками, пытаясь сориентироваться в мутной воде нового порядка. Его двоюродные братья, поувольнявшись с заводов, потянулись обратно в деревню. В прошлом году на кроликах они заработали больше, чем за три года инженерами. В общем, налаживали хозяйство, становились на ноги. Колхозниками язык не поворачивался их называть, но новомодное определение «фермер» тоже не лепилось. Фермерское крестьянское хозяйство… Феркрекоз – вот как их обзывать надо. В духе революционного новояза. Захотела феркрекозА посеять семена, но для феркрекозЫ это ни тудЫ и ни сюдЫ.
Сложно было с братцами. Не получалось у Гарика беспрерывно думать, где повыгоднее продать говядину да как у разваливающегося колхоза перекупить корма по дешёвке. Это казалось мелким. И резать скотину он не мог, даром что поработал в угрозыске и трупов успел повидать. Не лежала у него душа. Но жить как-то было надо, и Гарик стал прислушиваться к посулам бывших противников. Авторитетные люди искали себе крепких парней для работы, а если к мускулам прибавлялось знакомство с оружием да маломальские мозги, то можно было заработать приличные бабки. Одна была беда: терпеть новых приятелей Гарик мог, только основательно накачавшись водкой. Так и зависла его личная судьба на перепутье, но случилось то, что случилось.
Однажды он проснулся в декабре снова, а потом снова и снова. Его мытарства напоминали истории других хомо новусов: обивание порогов больниц, друзей, бабушек-знахарок, наконец, хождения в храмы. А потом его нашла Аня. Она жила новой жизнью год, успела пообвыкнуть.
До своего превращения Аня успела заложить независимую газету «Свободная Татария». Тираж она намеренно указывала в 999 экземпляров, что позволяло не возиться с регистрацией, но корочкой журналиста всё равно взмахивала с потрясающей наглостью. У Гарика за пазухой сейчас тоже лежало такое удостоверение, получение его было своеобразной традицией их первого дня нового цикла. Удивительно, но на советских людей гордое пустое звание «свободный журналист» действовало завораживающе. А уж если оно было напечатано в документе с подписью и хитрой печатью, то доверие подскакивало до небес.
Кабинет «Свободной Татарии» снимался по знакомству в здании производственного кооператива. Местечко располагалось удачно близко от дома Гарика. Потому он взял за правило после перемещения в начало цикла спускаться с последнего этажа пятиэтажки и идти прямиком в «Свободную Татарию», благо запасной ключ Аня оставляла в известном месте под крыльцом. У Аньки был компьютер, за которым коротал время Гарик. Таких благ цивилизации у него дома не было.
Анька предложила Гарику настоящее дело – вступить в Темпоральный дозор. Раньше такие определения попадались Игорю разве что в редких фантастических произведениях. Да и если бы не предыдущие мытарства хомо новуса, он бы только рассмеялся. А тут…. Само существование Дозора означало, что его жизнь не кончена, что хомо новус – это не клеймо одиночки, обречённого сгинуть во временной петле без смысла, без надежды. Нет, это целый мир новых, других людей, со своими страстями, надеждами, связями, ну и со своими преступниками.
Основные задачи сводились к следующему. Анька первые три месяца заставляла в обязательном порядке штудировать методичку. Первая группа – это борьба с преступлениями хомо новусов против своих же. Тут всё было так же понятно, как и невероятно. Нужно ещё суметь повстречаться двум хомо новусам! Пока в недолгой практике у Гарика с Анькой не было ни единого случая этой категории. Вторая группа – хомо новусы против обычных людей. Тут было где разгуляться. В конце концов, знание, что для обычного человека новый цикл начнётся как ни в чём не бывало, могло морально дезориентировать. Впрочем, самое серьёзное, что выпало Гарику, – это проучить зарвавшегося учителя, который взял в привычку в последний день цикла палить по ученикам из воздушки. По сути, безобидное действо – всё равно все синяки пропадут на следующее утро. Но, как справедливо замечала Аня, хомо новус должен показывать высокую идейность и чистоту помыслов. Хотя говорила она попроще, но суть была такова: если этот тип сейчас палит в осточертевших учеников, то что с ним станет завтра? Пространственно-временной континуум – штука устойчивая, но если все лодку начнут раскачивать, то можно и перевернуться ненароком.
А вот третья группа – это табу: нельзя пытаться изменить своё прошлое; нельзя пытаться убить кого-то до обращения; нельзя вообще контактировать с прошлым «я». Конечно, сам человек последнее сделать не мог, но с помощью посредников… За этим Дозор следил пристально, и Гарик с Анькой то и дело проводили профилактические беседы.
Собственно, беседы – это и было их наиболее часто используемое оружие. Какие ещё санкции они могли применять? Единого государства у нового человечества не существовало. Вся деятельность дозорных была, по сути, самодеятельностью. Самовооружением народа. Этот момент Гарику как раз нравился. В конце концов, самовооружённый народ и есть милиция. В каком-то смысле ему можно было продолжать работу. Теперь, конечно, за ним стоял не могучий государственный аппарат насилия и воспитания, а всего лишь сеть дозорных. Но посреди массы одиночек любая организованная сила вроде танка. Или как там у классиков? Пароход индустриализации среди лодочек единоличников. Что-то типа того.
Гарик в своих размышлениях и не заметил, как успел оказаться в знакомой приёмной, отделанной унылыми мраморными плитами, словно в общественной бане. День был субботний, но, скорее всего, большинство товарищей на работе. В приёмной скучал мрачный автоматчик, не удостоивший визитёра вниманием.
– Мне бы Королёва, старшего оперуполномоченного. – Гарик склонился к окошку с надписью «Дежурный».
Лейтенант был смутно знаком. Видимо, Гарика он тоже узнал, поэтому, дружелюбно кивнув, ответил:
– На выезде.
– А Шигабутдинов?
– Внутренний номер знаешь?
Гарик не знал.
– Набери 316.
– Ага. Как сам?
– Порядок, – ответил дежурный, погружаясь в какие-то записи.
Гарик под неприветливым взглядом автоматчика подошёл к внутреннему телефону. Шигабутдинов действительно был на месте.
– Какие люди! – завопил он в трубку. – Как жизнь, Гарик?
– Спасибо, Алмаз. У меня к тебе вопрос есть.
– Заходи, какие дела.
– Я же без пропуска. Позвони дежурному.
– А, забыл, что ты уволился. Я лучше спущусь, так проще будет.
В кабинете Шигабутдинова было накурено. Его усталый напарник барабанил по пишущей машинке.
– Компьютер сломался? – поинтересовался Гарик, пожимая руку.
– Мне печатный вариант нужен, – буркнул оперативник. – А в аппарате краски нет.
– Машинка понадёжнее компьютера. У меня вчера протокол допроса не сохранился. Час печатал, а всё пропало, – поддержал коллегу Шигабутдинов. – Не привыкну ещё никак. Чай будешь? Или покрепче?
– Утро, – укоризненно заметил Гарик.
– Правда? – ухмыльнулся Шигабутдинов. – Вчера ночью вытащили на вызов, так до четырёх валандались – пока протокол, опрос, то, сё. В общем, решил на работу приехать. Выходные – это не про нас, сам знаешь.
– Знаю, Алмаз.
– Чего пришёл-то? Обратно хочешь? Возьмём! Правда, Быков?
– Правда, – глухо отозвался Быков, стуча клавишами.
– Я сейчас в журналисты подался, – выдал Гарик.
– Иди ты, – искренне удивился Шигабутдинов. – Зачем?
– Да что-то новенького захотелось. Вот.
Гарик протянул корочку.
– «Свободная Татария»? – прочитал Шигабутдинов. – Первый раз слышу. От кого освобождаться будем? От Москвы? Компенсацию потребуем! За вашего Грозного.
– Ты за ордынскую дань ещё не рассчитался, – подал голос Быков.
– Не, ну серьёзно, Игорь? Газета?
– Почему нет? – пожал плечами тот. – Буду вести криминальную рубрику.
– Ты за этим пришёл?
– Вообще-то да.
Наскоро придуманная ложь оказывалась весьма уместной.
– И чем мы, скромная милиция, можем помочь криминальному перу?
– Мне надо найти одного мальчика.
– А что не девочку? Ладно-ладно. У тебя сигареты есть?
– Я бросил.
– Ух ты, какой маладэц-красавэц. Мне бы тоже бросить…
Шигабутдинов порылся в выдвижных ящиках. Там было много бумаг и ничего нужного.
– Лови! – Быков швырнул ему пачку «Союз-Аполлона».
– Рэхмет сезге! – обрадовался Шигабутдинов. – Ты рассказывай-рассказывай, – сказал он Гарику, прикуривая.
– История такая, – начал Гарик. Он почти ничего не придумал. Сюжет был короткий: есть фамилия, имя, есть возврат, известно, что мальчик из Казани. А ещё есть информация из надёжного источника, что его могут похитить.
Этот момент Гарик выдумал. Про нюанс с кромешником он, естественно, даже не заикнулся, как и про угрозу убийства. Шигабутдинов, в конце концов, человек под погонами – с покушением на убийство несовершеннолетнего может и начальству шумнуть.
– Что это за надёжный источник? – спросил Алмаз, щурясь через клубы табачного дыма.
– Не могу, – развёл руками Гарик. – Журналистская тайна.
Алмаз ухмыльнулся.
– Ну, секрет так секрет, хрен с ним. А чего от пацана хотят?
– Есть версия, – осторожно сказал Гарик, – что мальчишка неродной родителям.
– Приёмный, что ли? – нахмурился Шигабутдинов. – Посмотри через ЗАГС. В архиве наверняка найдёшь.
– Не, – покачал головой Гарик. – Скорее всего, там всё чисто. Родители уверены, что он их родной.
Алмаз помолчал, задумчиво вертя хрустальную пепельницу с отбитым краем.
Молчание прервал Быков.
– Я пойду к Семёнычу, – сообщил он, вытаскивая лист из каретки. – Пусть подписывает.
– Давай, – кивнул Алмаз.
– Ты ещё здесь?
– Докурю – поедем.
– Если успею, сяду тебе на хвост. Привет борзописцам!
Последнее Быков бросил Гарику.
Шигабутдинов дождался, когда коллега уйдёт, и спросил:
– Подскажи-ка мне, Игорёк, а зачем журналисту туда лезть? Статью черкнёшь?
– Меня попросили присмотреть.
Гарик пошуршал пальцами, изображая пересчёт денег.
– Ты частный сыщик, что ли? – развеселился Алмаз. – Ниро Вульф? Много платят?
– Нормально, – весомо сказал Гарик. – Поможешь мальчика найти – поделюсь.
– Да ладно, – широко отмахнулся Шигабутдинов. – Свои же люди.
Но, что характерно, прямо не отказался.
Они влезли в вазовскую пятёрку втроём: Шигабутдинов, Гарик и успевший хмурый Быков. Его старания оказались напрасны – неизвестный Гарику Семёнов бумагу не одобрил.
– Бери, говорит, письменный отказ со старушки, – досадливо ворчал Быков, усаживаясь сзади. – Или возбуждай дело. Какое дело? У неё два горшка с цветами пропали.
– Ты же говорил, что ещё и деньги.
Шигабутдинов заводил машину, прислушиваясь к двигателю.
– Да нашла она их! – яростно выпалил Быков. – А Семёныч… «Почему не отражено? Почему не отражено»? Козёл!
– Ты же знаешь, что он прав, – спокойно сказал Шигабутдинов. Двигатель завёлся, и в салоне сразу запахло бензином. – Если через Семёныча пройдёт, то и прокуратура не вякнет.
– Знаю я.
Шигабутдинов включил радио. Сквозь хрипы прорезался потусторонний тембр Цоя: «Скажи, кукушка, пропой. В городе мне жить или на выселках»[6].
– Быков, тебе куда? – спросил Шигабутдинов.
– На Гагарина подкинь. Домой пойду, спать. Ну их всех.
Быков смачно выругался и уставился в окошко. Проснувшийся город мчался по своим делам: машины, автобусы, пешеходы.
Цой задумчиво пел: «Солнце моё, взгляни на меня – моя ладонь превратилась в кулак. И если есть порох – дай огня. Вот так…»[7]
«Как будто ничего и не происходит», – подумал Гарик. Исторические события, глобальные процессы… Но разве это важно, когда талоны и хрен чего достанешь? Лучший способ избавления от экзистенциальных страхов – это заняться банальным выживанием. Досталось его поколению, конечно. Была сверхдержава, были планы, перспективы. Космические перспективы, ёлки-палки. А тут – хорошо бы картошки добыть. «Хотя каждому поколению доставался такой геморрой, – вдруг понял он. – У отцов и дедов была Отечественная война, ещё раньше – Гражданская. Или это через поколение? Как их правильно считать? Но есть история, а есть быт. Страна может и рушиться, но Новый год же. Детям ёлки хочется, игрушек. Кстати, надо не забыть про билеты».
– Ты чего задумался? – поинтересовался Шигабутдинов. Он лихо крутил баранку, выписывая на своей немолодой пятёрке шахматные виражи.
– Племянника на ёлку сводить надо.
– Так у нас же будет… А! Вот всё забываю, что ты уволился.
– Я в горком хотел.
– В горком опоздал, – подал голос Быков. – Раньше суетиться надо было.
– А через нашего кадровика, может, договоримся? – спросил Шигабутдинов Быкова. – По старой памяти.
– Можно, – согласился Быков и вновь ушёл в созерцание мутного стекла.
– Я хочу заехать в ПДН, – без всякого перехода сказал Шигабутдинов. – Посмотрим, кто есть на учёте.
– Он не хулиган.
– Приёмыш же. Всё может быть. Там у меня есть одна…
Шигабутдинов не договорил, но Гарик и так понял. Наверняка это самый простой вариант – выйти на школу через инспекцию по делам несовершеннолетних. Быстро и просто. Какой там класс-то получается? Седьмой? Ну, или шестой – восьмой – зависит от того, когда в школу пошёл.
– У тебя хоть приметы этого мальца есть?
Гарик покачал головой.
– Возможно, информация будет позже.
– Негусто с информацией-то, – задумчиво пробормотал Шигабутдинов. – А твой… заказчик… хочет просто мальчика найти? Список кандидатов его не устроит?
– Я должен его защитить.
– Кайл Риз нашёлся, – хохотнул Шигабутдинов. – И восстали машины из пепла ядерного огня, – прогнусавил он. – «Терминатора» смотрел?
– Вместе и смотрели.
– Точно.
«А ведь похоже», – подумал Гарик. Путешествия во времени, таинственный убийца. А Гарик мчится на истребителе «Хорнет» к астероидному полю. Хотя стоп, это уже «Винг коммандер» прорезался. Анька права: подсел он на эту игрушку.
– Семнадцать человек в Казани, ещё четверо в прилегающих районах, – сказал Гарик.
– Двадцать один Серёжка Егоров, – резюмировала Аня. – Много.
– Это не считая тех, кто есть в соседних классах. Можно ли доверять сообщению?
Аня промолчала. Гарик не стал настаивать. Он и сам понимал, что ей нечего ответить. Задача поставлена – надо реагировать.
Они сидели за чаем в кабинете. Аня гордо называла это местечко редакцией, но у Гарика не поворачивался язык. «Кабинет» лучше. Сегодня кабинет министров постановил…
– А у тебя как? – спросил Гарик.
Улов у Ани был бедный, на хорошую ушицу не наберётся. Она честно обзвонила всех доступных дозорных, но большинство отмахивались. В кромешников никто не верил. «Вообще, это весьма показательно, – подумал Гарик. – Люди, попавшие во временную петлю, убеждают себя и друг друга, что ничего ужасного и необычного в этом мире быть не может. Срабатывает здесь какой-то защитный механизм, как заслоночка в голове. Тут вижу, там не вижу».
– Омский майор мне рассказывал местное поверье, что хомо новусам помогает родиться повивальная бабка Анисья. Выглядит как Баба-яга, но помоложе и побезумнее. Вроде как носится по временам, как по вызовам, сама не понимая, как у неё так получается. Вот она кромешников от новорождённых отгоняет.
– Кто такая? – заинтересовался Гарик. – Год, месяц, адрес?
– Увы, это очередная легенда, – остудила его Аня. – Анисья, Таисья, Авдотья. Много имён. Майор считает её воплощением потусторонних сил. Он ещё что-то рассказывал про полтергейст, но это я уже не записывала.
– Чего-чего?
– Да, наш коллега немного увлёкся, – признала Аня. – Но почему я это передаю. Бабка Анисья защищает от кромешников! Откуда-то эта легенда взялась!
– Замечательно, – проворчал Гарик. – У нас двадцать один Серёжка, а мы будем легенды коллекционировать! Что ещё есть?
– Ещё трое дозорных рассказывали мне суеверия про вампиров. Кромешник – это вампир для нас, хомо новусов. Нападают ночью, полная луна, ну и так далее.
– Тогда уж оборотни, – вставил Гарик. – Как увидят полную луну. У-у-у!
– Не паясничай, – сказала Аня.
– Ладно, извини. Это всё?
– Есть мнение, что кромешник – это не обычный человек, а новус, но с короткой временной петлёй. Он живёт всего лишь в полную луну. Это тоже легенда, на этот раз иностранная.
– Ты заграницу успела обзвонить? – восхитился Гарик.
– Румыния.
– Кромешник не птица, Румыния не заграница, – переиначил поговорку Гарик. – Кромешников тогда отследили бы. Хомо новусов же находим. Это у них в Румынии в горах да болотах скрыться можно.
– Ну, хватит. Я сама знаю, что информации мало. Общего у всех легенд только полнолуние.
– Для нас это не новость.
– Но какой из этого мы можем сделать вывод, дозорный?
«Задумала чего-то, – решил Гарик. – Ишь как прищурилась».
– Вряд ли кромешники, если они и есть, отличаются от нас, – серьёзно ответил он. – Все эти полнолуния – это про нас, а не про обычных людей. А если их природа сродни нашей, то кромешника можно убить. Это самое важное, пожалуй. А эта сказочная бабка Анисья, как она справлялась?
– Молилась с горящей свечкой, кромешник и отступал.
– Понятно, – с выражением заключил Гарик. – Текст боевой молитвы сообщили?
– Товарищ Игорь! Я сделала всё возможное. Надеюсь, из будущего нам пришлют чёткие инструкции.
– Это будет в последний день, – заметил Гарик. Он вздохнул. – Значит, пока отрабатываем линию с мальчиком. Попробую собрать максимум информации по каждому. Может быть, найдётся что-то особенное. Кстати, выдай мне денег из фонда редакции, мне на коррупцию в УВД нужно.
Гарик ненавидел Новый год. Как всем известно, это семейный праздник с мандаринами и шампанским. Гарик никак не мог заставить себя прекратить визиты на собрание родственников. Он понимал, насколько это глупо – одинаковые тосты, те же лица. Впрочем, это и в обычном времени так происходит. Кроме того, на Новый год приходил племянник, и вот кто-кто, а уж Капитан Пушистик был непредсказуем каждый раз, и с ним однообразный праздник превращался в настоящий.
Как раз по случаю Капитана Пушистика Гарик добыл костюм Деда Мороза: здоровенную белую бороду и красный мешок, куда запихал всевозможные детские радости – игрушки и сладости, что смог достать в «Детском мире».
Эти полторы недели оказались хлопотными: Гарик вместе с Шигабутдиновым мотался по городским школам, изучая личные дела Егоровых Сергеев и совершенно забыл купить у Зульфии билет на горкомовскую ёлку. Вряд ли сам племяш будет долго страдать из-за этого, ему подарки интереснее, чем вся эта странная тусовка с хороводами. Но вот от Эллы, жены двоюродного братца-фермера Алексея, его ждала головомойка. Он же обещал, он же подвёл, он же… В общем, Новый год для Гарика не сулил ничего хорошего.
Результатов с Егоровыми Серёжками он тоже особенно не добился: ему удалось отклонить одну-единственную кандидатуру – выяснилось, что семиклассник Егоров Сергей из школы Кировского района уезжает с родителями в Израиль. Скорее всего, речь шла об эмиграции. Мама, с которой беседовал Шигабутдинов, держалась хоть и вызывающе, но нервно. В любом случае в пределах города Казани осталось шестнадцать имён. Ещё четверых, что жили в пригородах, Гарик по молчаливому согласию с Анькой оставил до получения новостей от будущих Дозоров.
На шестнадцать мальчишек у Гарика сформировались настоящие досье с адресами, фотографиями, особыми приметами, отзывами педагогов и прочим. Гарик составил планы домов, наметил лучшие позиции для наблюдения. Но как обеспечить безопасность одновременно всех пацанов? Гарик мог рассчитывать на себя, Аню и сколько-то на Шигабутдинова. Наверное, можно было бы найти несколько человек с оружием по милицейским связям, но всё это было не совсем то. Что из себя представляет кромешник? Чего от него ждать? Всё это были вопросы без ответа.
Так и пришёл Гарик на Новый год в большую квартиру Алексея – старший из двоюродных братьев недавно справил новоселье. В трёх комнатах ещё было мало мебели и оттого просторно. В этом году кроме семей братьев были ещё какие-то чебоксарская тётя с мужем и парочкой детей да пришедший по старой памяти сосед в потёртом костюме ещё хрущёвских времён. Гарик старательно отыграл Деда Мороза – раздал всем детям подарки, особенно племяшке – гэдээровскую игрушечную железную дорогу. Её он доставал через Аньку за большие деньги, но в их обстоятельствах деньги ничего не значили. Подарок был чуть не по возрасту, но Гарик не смог устоять – сам бы такую завёл в детстве. Ну и вручил Капитану Пушистику мешок с конфетами, который тут же был вскрыт и освоен.
Когда подарочная часть праздника была закончена, Гарик тихонько переоделся и уже в цивильном сел за стол. Братья посмотрели на него знакомым оценивающим взглядом, и старший, Алексей, сказал:
– Спасибо за подарки. Но чем ты заниматься-то собираешься?
– Я свободный журналист, – с фальшивым пафосом ответил Гарик.
– Ну-ну, – хмыкнул младший, Фёдор. – Сейчас писать все мастаки, но на всех рубля не напасёшься. Чего у меня в деревне поработать не хочешь?
– А чего там зимой делать? – дерзко ответил Гарик. Он знал, как действует этот аргумент.
Глаза у Федьки становятся круглыми, и в них кипит возмущение невежеством Гарика. Да зимой на печи только лодыри да алкаши лежат! Зимой самая работа! Мясо в цене – знай покупателя обеспечивай. Да ещё кроличьи клетки обновить, да дрова, да ещё…
Гарик кивал и уминал оливье. Рецепт у Алексеевой жены знатный – настоящая говядина вместо колбасы.
– Он тебя задорит, Федя, – унял наконец братца Алексей. – Гарик у нас умный, думает, можно в такое время руки не пачкать. Посмотрим, как в следующем году запоёт.
– Посмотрим, – согласился Гарик.
– Кстати, Игорь, – вступила в разговор Элла. – Когда ёлка-то у Сашки?
– У Капитана Пушистика? – переспросил Гарик, оттягивая неизбежное. – Не получилось у меня, Эллочка, виноват.
Он увидел, как злорадно загораются глаза у братьев, и поспешил добавить:
– Проси чего хочешь. Давай с ним посижу, погуляю, в цирк свожу, если представления есть. Ну не получилось, понимаешь?
– Я тебя одно дело попросила сделать! Неужели было так сложно?
– Извини, Элла, я…
– У нас планы были, между прочим!
– Далась тебе эта ёлка, – примирительно сказал Алексей. – Человек старался, подарки искал.
– За тобой должок! – предупредила Элла.
Начались долгие томительные разговоры о ёлках, которые бывали раньше, где кому какие подарки дарили. Чебоксарцы ударились в воспоминания о поездке в Венгрию. Гарик всё это слушал десятки раз. Он улучил момент и ушёл в детскую комнату, откуда неслись весёлые визги и мерный механический стрёкот игрушечного паровоза.
Племяшка тут же заставил Гарика играть пассажира, который опаздывает на поезд. Остальная детвора, насмотревшись на паровозик, увлечённо играла кто в солдатики, кто в куклы. Гарик, старательно изображая запыхавшегося бедолагу пассажира, подумал, что вот эти моменты и составляют его настоящую жизнь. Детская игра, сколько её ни переживай во временных петлях, всё равно оказывается неповторимой и захватывающей.
Он и не заметил, как пролетело время, пока они играли то в железную дорогу, то в перестрелки, то в кубики. Когда пришла Элла забирать малыша на сон, Гарик расстроился даже больше, чем Сашка.
– Спокойной ночи, Капитан Пушистик, – сказал он. – Мы ещё с тобой обязательно поиграем.
За столом были те же разговоры. Гарик терпеливо ждал боя курантов, после чего появлялась моральная возможность тихо уйти. Надо бы с Анькой как-нибудь договориться и собраться за новогодним столом. Она, конечно, тоже всё с родителями, и подступиться к ней сложно. Но можно ж раз в месяц встретиться неофициально. Новый год всё-таки.
– Ты смотри! – восхищённо ткнул вилкой с огурцом Федька. – Задорнов поздравляет!
– Иди ты?! – удивился Алексей, подсаживаясь к телевизору.
Гарик взялся за бутылку «Советского шампанского». Речь известного сатирика он мог произвести по памяти. Новое руководство России то ли не соизволило лично поздравить народ, то ли само увлеклось праздниками, и за это дело взялся лично Задорнов. Человек, конечно, известный и популярный, но… Впрочем, время такое, дикое. Приходится или плакать, или смеяться.