В глазах висела белёсая муть. Паша тряхнул головой, муть стала светлее. Над ним склонилось тёмное пятно.
– Имя помнишь? – мягко спросил женский голос.
– Паша… Павел.
– Ты стабилен?
– Что?
– Темпорально стабилен?
– Не понимаю. Я почти ничего не вижу.
– Сейчас.
Холодные пальцы обхватили его плечо.
– Будет немного больно.
В плечо впилась игла. Снадобье жгуче полилось по жилам.
– Фр-р… – прошипел Паша. – Что за дрянь?
– Потерпи…
В голове появилась странная звенящая пустота, но глаза прояснились. Он лежал на широкой кровати, в изголовье полукругом нависали неизвестные приборы. Комната напоминала больничную палату: светлые стены, матово-белые дверцы шкафчиков, дурацкое холодное освещение. Окон не было. Над ним вновь склонилась медсестра, озабоченно заглядывая в глаза. По зрачкам резанул свет фонарика.
– Хватит!
– Есть реакция, – сказала медсестра.
В комнате был ещё один человек – сидел на стуле, закинув ногу за ногу. Он был одет в деловой костюм с небрежно наброшенным на плечи медицинским халатом. Паша разглядел аккуратную чёрную бородку-эспаньолку.
– Вы кто?
Обладатель эспаньолки поднялся и подошёл поближе. Паша разглядел лицо – с тонкими чертами, такое же аристократичное, как и бородка.
– Не узнаёшь? – спросил аристократ.
– Не очень.
– А что вообще помнишь? Откуда ты прибыл только что?
Звон в голове усилился.
– Не напрягайся так, – попросила медсестра. – Давление поднимается. Аслан, не напирай.
Аристократ вскинул вверх ладони, не возражая. Халат сполз с плеч. Аслан машинально попытался его удержать, но промахнулся и, потеряв равновесие, чуть не упал.
– Ле… – невнятно вырвалось у него.
Паша засмеялся.
– Смешно ему, – обиженно проворчал Аслан.
– Мы точно встречались, – сказал Паша. – Вы не первый раз так кувыркаетесь.
– На «ты», Паша, на «ты», – легонько похлопал его по руке Аслан. – Мы успели задружиться, вспоминай давай.
– Давление, – укоризненно напомнила медсестра.
– Алёна, не мороси, – отмахнулся Аслан.
Алёна положила Паше на лоб прохладную ладонь.
– Ты недавно переместился. Амнезия временная.
– Тогда зачем эти расспросы?
– Так больше шансов, что ты вспомнишь о своих перемещениях, – заявил Аслан.
Они явно говорили о чём-то, что Паша знал или должен был знать. Звон в голове усилился. Видимо, это отразилось на приборах, поскольку Алёна заволновалась и вколола Паше ещё какой-то препарат. Но ему сейчас было не до этого.
– Я кое-что вспомнил, – хрипло сказал он. – Пустыня, луна…
Картинка вспыхнула перед глазами, затмевая больничный свет. Чёрные отроги гор, обрезанные лунным светом. Песок, ещё хранящий дневной жар, хрустит под ногами. Паша выходит из жалких кустов саксаула на пустынную проплешину, и на него оборачиваются странные, одинаково одетые люди, что заполонили этот участок пустыни. Паша вскрикивает от страха, но замечает, что люди боятся его не меньше – ближние отступают назад, невнятно шевеля губами. До Паши доходит, что у них не просто одинаковая одежда – они сами неотличимы друг от друга, как песчинки под ногами.
– Клоны? – переспросил Аслан.
Оказывается, Паша говорил вслух.
– Нет, – качнул он головой. – Кажется. Нет.
– Луна была полной? – озабоченно уточнил Аслан.
– Кажется, да. Да! Точно! Она была огромна.
– Она была целой? Как обычно?
– Не понимаю.
– Луна круглая, без деформаций?
– Луна обычная. Просто казалась гигантской.
Аслан с Алёной переглянулись. Паша догадался, что они не понимают, о чём он.
– А никаких дорожных знаков? Указателей? Может, номера машин? – закидал вопросами Аслан.
Но Паше ответить было нечего. Только пустыня и люди.
– Мне показалось, что эти люди очень испуганы, – добавил он. – Они не могли покинуть это место.
– Понятно. – Аслан вновь успокаивающе похлопал его по руке. – Тебе нужно немного отдохнуть.
– Ты обещал мне защиту, – вдруг сказал Паша. – Ты – руководитель местного Дозора. Но мы ни разу не приятели!
– Ну-ну…
– Ты хочешь использовать меня!
– Ты ещё не всё вспомнил, уци, – сказал Аслан, поднимаясь с кровати. Он добавил ещё несколько фраз на незнакомом языке. Алёна послушалась его и ловким быстрым движением сделала ещё один укол. Паша с запозданием дёрнулся, но силы быстро покидали его.
– Поспи, – успокаивала Алёна. – Всё будет хорошо, Паша, всё будет хорошо.
Я строю дом. Дом огромный, с невероятным количеством комнат и переходов. Нас много: бывшие клерки, менеджеры, программисты, спортсмены – кого здесь только нет. Мы всё делаем вручную. Никакого смысла в стройке нет – дом бесконечно повторяет сам себя. Я не верю, что в этом есть хоть какой-то смысл. Напарник Гена говорит, что никто не понимает, зачем это делать. Страшно не делать…
…Надзиратель замирает напротив меня и пристально наблюдает за процессом. Я беру кирпич, обстукиваю от пыли. Надзиратель следит жадно, словно я занимаюсь чем-то невероятно интересным. Кладу кирпич на раствор, подтягиваю его к соседнему. Надзиратель бдит, вытянувшись в струнку, напряжённый, как школьник перед свиданием. Стучу рукояткой мастерка по кирпичу, подгребаю растёкшийся раствор. У надзирателя вид, будто он словил оргазм…
…Просыпаюсь я всякий раз в одинаковой позе – свисая затёкшей рукой с полотняного гамака. Сколько нас в этом общежитии – неведомо. За мутным стеклом темень. Здесь всегда темно и мрачно – ущербная луна прячется за плотными облаками. Гена спит по соседству, храп действует на меня бодряще, как будильник. Работать пора, работать. Вставай, Гена. Надо чем-то занимать это чёртово бесконечное время…
В следующий раз Паша очнулся в темноте. Тело было лёгким, отдохнувшим, в голове больше не звенело. Ему захотелось резко вскочить с кровати, но он вовремя остановил себя. Алёна предупреждала, что движения должны быть плавными. Паша не спеша сел, содрал с запястья какие-то медицинские липучки, вызвав тревожные всплески диаграмм на аппаратуре. На черта его всякий раз кладут в этот бокс? Укольчик могут и в его комнате поставить, диван там не в пример удобнее этого больничного катафалка. А сейчас тащиться через три этажа к себе, да ещё в дурацкой пижаме. Паша соскользнул в тапки, стоявшие как надо, прямо на пересечении кривой «ноги на кровати» – «ноги в тапках». И тут до него дошло, что он помнит всё. Или почти всё.
Этот мир немилосерден к больным и уродам, равно как и к гениям. А уж если эти качества соединяются в одном… Его жизнь разделилась на до путешествия куда-то за пределы мира и после.
Визит к Юсефу и его лихорадочная «помощь» помнились как нечто совсем далёкое, словно зыбкое отражение на дне колодца. Где Паша мыкался после прыжка в конец света, не знал никто. Первые дни он бредил, эти записи Аслан ему прокручивал. Но Паша не узнавал ни свой голос, ни реальности за этими словами. Словно кто-то в бреду читал кусочки из страшной книги без начала и конца.
Мига возвращения он тоже толком не помнил – только проклятую полную луну, что меняла оттенки, теребя глубинные струны души. Он очутился где-то в спальных районах Москвы 6 апреля 2087 года, ровно за месяц до Вспышки и через считаные минуты после предыдущего цикла.
Повинуясь внутреннему импульсу, он побрёл мимо одинаковых высоток к конкретным дому, этажу и подъезду. Пашу вело какое-то невероятное чутьё, которому он из-за истощённости и слабости не мог и не хотел сопротивляться.
Дверь ему открыл чудаковатого вида человек – очень высокий, почти упирающийся в притолоку, длинноволосый мужчина в долгополой расшитой рубахе, вызывающей ассоциации одновременно с мексиканским пончо и косовороткой старорусского добра молодца.
Увидев на пороге Пашу, он воздел руки горе и выдал:
– Я звал – ты пришёл.
Остальное Паша помнил ещё более смутно: внутренний навигатор, видимо, решив, что выполнил свою миссию, отключился, и, вконец обессиленный, Паша рухнул в цепкие руки мексиканского добра молодца. А потом… Потом он оказался здесь.
Паша прошлёпал в тапочках к туалетной комнате и включил мягкий ночной свет. Из зеркала на него глянуло суровое лицо повидавшего жизнь человека. Седые пряди волос в полумраке выглядели жутковато. Паша ополоснул лицо холодной водой.
– Проснулся?
Это пришла Алёна. Чем-то она ему напоминала Асю – такая же заботливость и чудная мягкость.
– Да, – ответил он. – Что Аслан?
– Здесь. Сидит под звёздами.
– Романтик.
– Есть немного, – улыбнулась Алёна.
Паша хотел спросить, в каких они отношениях, но опять сдержался. Ему стало неловко.
– Пойду проведаю, – сказал он.
– Сейчас, – остановила Алёна, прикладывая палец к сонной артерии. – Пульс в норме. Лучше накинь куртку, прохладно.
– Спасибо.
…Меня убивают механически, без особой злобы и садизма. Три надзирателя наносят удары попеременно, обездвиживая и выводя из строя внутренние органы. Боль глухая, словно под сильной анестезией. Смотрю, как хлещет кровь из полуоторванной руки, и вяло думаю, почему я до сих пор не потерял сознание. Умираю. Мне снятся серые двумерные сны без смысла и сюжета, словно смотрю на грязно-белую экранную рябь. И я просыпаюсь на полотняном гамаке под храп Гены. Опять…
«Понимаешь, Пашка, мы все тут заключённые. Что я, что ты, что надзиратели эти». Гена ловко орудует мастерком, не переставая говорить. «Мир такой, сумасшедший. Тюрьма, из которой выхода нет – ни нам, ни надзирателям. Мы здесь навечно заперты. В аду мы, Пашка. Просто в аду…»
Надо отдать должное современной медицине: на ноги в физическом смысле его поставили меньше чем за сутки. Но психически всё было не столь радужным. Когда Паша более-менее пришёл в себя, его лично посетил Аслан. Молодой, всего на пару лет старше Паши, дозорный явился на порог палаты как на свидание – в новеньком костюме с иголочки, держа в руках бутылку вина и два бокала.
Аслан, заметив настороженный взгляд Паши, лучезарно улыбнулся. И, видимо, хотел махнуть рукой, но потерял равновесие и, станцевав на полу брейк-данс, наконец рухнул. С пола раздалась витиеватая брань на незнакомом языке.
– Не ушибся? – спросил Паша, сдерживая смех.
– Терпимо, – хмуро отозвался тот, поднимаясь на ноги. – Зачем так полы мыть, а? Скользко! Шею чуть не сломал. Меня Аслан зовут.
– Сергей Евгеньевич Егоров, – по инерции представился Паша.
– Можешь не маскироваться, – отмахнулся Аслан. – Я знаю, что ты Павел. Выпьем за знакомство?
– Вино?
– Ни в коем случае! Эмиз!
Аслан поставил бокалы на столик рядом с больничной кроватью.
– Эмиз означает «эликсир молодости и здоровья», – наставительно проговорил он, разливая напиток. – В Татарстане давно придумали, с тех пор во всём мире пьют. Сначала был как лекарственный бальзам, теперь праздничный напиток. Виноградная лоза, но ни грана алкоголя. Халяль жи есть!
– Я не мусульманин, – заметил Паша, с любопытством наблюдая за манипуляциями Аслана.
– С религией у лунников вообще сложно, – дипломатично ответил тот. – Но тебе алкоголя пока нельзя, а это – полезно. За знакомство!
Они чокнулись. Напиток оказался недурен – Паша выпил весь бокал.
– Я должен перед тобой извиниться, Павел, – сказал Аслан. – Там, в марте 2016 года, отделение Дозора перешло все разумные границы.
– Я в Дозоре? – перебил Паша.
– Да. Подожди, не горячись. Дай мне доизвиняться.
Аслан налил в Пашин бокал эмиз.
– Я слушаю, – буркнул Паша.
– Эти две дуры, что терроризировали тебя, исключены из рядов. К сожалению, властолюбцев и просто жестоких людей хватает. Я чем могу постараюсь компенсировать тебе этот ущерб. Если ты не захочешь иметь с нами дела, я пойму. Ты сможешь уйти куда захочешь, я не буду тебя удерживать. Но твоя персональная история приобретает космические масштабы, и ты должен знать максимум информации, чтобы принять решение. Посмотри-ка на это.
Аслан щелчком развернул голографический экран. Паша узнал себя, сидящего в медицинском кресле, череп был намертво фиксирован. Над головой быстрыми рваными движениями летали блестящие манипуляторы.
– Какого чёрта? Вы распороли мне голову?
– Небольшое отверстие в черепе. Шевелюру на затылке немного подпортили, конечно. Но, к сожалению, другим путём эту дрянь было не достать.
Робот-хирург на изображении извлёк из черепа миниатюрную дробину.
– Это Советник, – пояснил Аслан. – Нейросеть с биоинтерфейсом, предназначенная для расширения человеческих возможностей. Встроенный компьютер, короче говоря. Вживляется в обычном порядке через ухо, сам находит место подключения и дальше растёт как небольшая опухоль за счёт твоего организма.
– В мозге?
– Для нашего века вполне простая технология. Если нужно убрать, то нейросети отдаётся аварийный приказ, и Советник сам покидает тело. В твоём случае Советник сдох, поэтому пришлось применять хирургию.
– Откуда он у меня?
– А как ты думаешь? – невесело усмехнулся Аслан и продолжил, не дожидаясь ответа: – Господин Юсеф поставил.
– Но зачем?
– Запустили тебя как разведчика в будущее. Советник обеспечивал связь. Вообще, должны были поставить троих – только так нейросети способны сохранять память об… м-м-м… особых отношениях хозяина со временем. Но тебе поставили только одного.
– У них было мало времени, – хрипло сказал Паша. – Я прибыл к Юсефу незадолго до Вспышки.
– Скорее всего, поэтому, – легко согласился Аслан. – Советник после твоего прыжка крякнулся, но базовые функции сохранились, и он привёл тебя к Эчу.
– Какой ещё Эч?
– Проклятый.
– Кем?
– Прозвище у него такое. Будет. Погоди, не перебивай. Эч – сотрудник Паутины. Советник привёл тебя к нему, следуя программе, после чего отключился. Но тебе и нам повезло – Эч наш двойной агент. У нас есть некоторый план, который может быть осуществлён, если ты захочешь.
– Какой ещё план?
– А об этом чуть попозже, – пообещал Аслан, допивая эмиз. – Сейчас Алёна придёт. Процедуры и всё такое.
Гена обрывает речь на полуслове, перемахивает через недостроенную стену и камнем летит вниз. Я выглядываю и с удовлетворением замечаю, что шансов уцелеть у напарника нет. Рано или поздно все пробуют самоубиться. Это бесполезно, смерти в этом мире не существует. Смерть – это конец времени, но времени-то здесь нет. Есть лишь серые сны, выматывающие душу. Но даже они вносят хоть какое-то разнообразие. Дом возвышается над соседними домами, но ему ещё далеко до небоскрёба. Ещё много раз у Гены и у меня будет заканчиваться терпение, и мы будем прыгать навстречу мнимой смерти.
…В этот раз я ушёл. Не имея особой цели, я шёл прочь от дома, что гнилым зубом серел позади. Я шёл мимо людей, копающих котлован, я видел долбящих стены, я шествовал сквозь разбирающих кирпичные завалы. Я пришёл к другим, что закапывали котлован, подметил возводящих стены и видел разрушающих высотный дом. В мире не было смысла, но был я. Странный и невозможный парадокс. Тогда я убил себя…
Штаб-квартира Дозора, словно в пику башне-небоскрёбу Юсефа, уходила тремя этажами вглубь, оставив на поверхности несколько невысоких технических зданий. Ночью, когда в комплексе оставались только лунники, Паше дозволялось выходить на свежий воздух. Штаб располагался в Подмосковье и изначально представлял собой банный комплекс, принадлежавший одному из бизнесменов, несколько лет назад ставшему лунником и пришедшему в Дозор. С тех пор здание удавалось удерживать за Дозором. Как откровенничал Аслан – во многом из-за запутанности финансовой части. За комплексом тянулся бесконечный шлейф судебных процессов, которые никак не доводились до конца, что было на руку истинным владельцам.
Прогулочный пятачок со скамеечками, вечнозелёными кустами и скромным фонтаном укрывался мобильным маскировочным полем. Никакой спутник или другой наблюдатель не мог разглядеть, что происходит на земле. Зато в обратную сторону маскировка не работала, позволяла любоваться на звёзды в ясную погоду.
Паша вышел на улицу и глубоко вздохнул. Воздух был прохладным. Алёна правильно настояла на куртке. Аслан полулежал на скамейке у фонтана и писал в блокноте, подставив полусогнутую ногу. Каждый вечер он сочинял стихотворение по итогу дня, иногда даже зачитывал. Паша, с детства знакомый с поэтическим творчеством, находил их весьма недурными.
Он решил пока не мешать Аслану и отошёл на другой конец пятачка. Вдали у ворот маячил охранник. Возможно, это Аскольд, физик из Новосибирска, временно исполняющий обязанности начальника охраны, но Паша не был уверен. Он на всякий случай помахал рукой, ему ответили. В московском отделении числилось всего два дозорных – Аслан да Алёна. Но с приездом Паши провели мобилизацию, нагнав в комплекс как лунников, так и обычную охрану.
За прошедшие три недели он успел немало узнать об истории и структуре этой многовековой организации. Каждый день, если позволяло самочувствие, Паша слушал лекции, занимался эсперанто – одним из общепризнанных языков международного общения, анализировал тексты своих воспоминаний. Бо́льшую часть занятий вёл лично Аслан.
Дозор не существовал изначально. Долгое время лунные люди не знали, что подобных им немало, – да и как им было это узнать? Разве что случайно встретиться и суметь открыться другому. Века и века длилось их одиночество. Человечество догадывалось, что рядом с ним живут необычные соседи, но за страхом или жаждой чуда не могло разглядеть истины – история людей полна легенд о ведьмах, колдунах, чудотворцах… Когда тёмные века прошли, человечество линейного времени стало объединяться, отправлять далёкие экспедиции, выпускать газеты, так и стали появляться зачатки общности и среди нас. Первые общины лунников отслеживаются в шестнадцатом веке. Во всяком случае, у Дозора с ними есть контакт.
Аслан иллюстрировал речь простенькими графиками и презентациями. Видимо, они готовились наспех в начале цикла.
Дозор зародился в конце восемнадцатого века, отколовшись во времена Французской буржуазной революции от околомасонских групп, и принялся устанавливать контакт с будущими поколениями. Изначальная идея заключалась в спасении лунников от гильотины, будь то якобинской или бонапартистской. Но дозорные быстро поставили себе более широкие задачи защиты зарождающегося общества людей закольцованного времени.
Через некоторое время они столкнулись с иными организациями, в том числе и с Паутиной. Долгое время считалось, что Паутина возникла в будущем – именно оттуда исходили основные приказы. Официальное название у этой организации другое – Орден скарабея, Паутиной её прозвали за раскиданные в пространстве-времени сети. На публику паутинщики говорят о том, что они просто исследователи, изучающие человеческую историю и феномен времени. На деле это весьма жестокие экспериментаторы, стремящиеся вывести искусственную породу лунников. Во всяком случае, Дозор полагает, что это одна из главных целей.
Многие десятилетия Паутину возглавляет некий Юсеф Аллам, бизнесмен египетского происхождения, перебравшийся в столицу России в 2081 году и ставший лунником в самый Последний Месяц. Сравнительно недавно, около десяти лет назад, Дозор обнаружил передачу приказов по сети Паутины из прошлого, из самых глубин линейного времени, куда нет доступа из-за отсутствия сотрудников. Так что, возможно, Орден скарабея получил своё название не только из-за египетского происхождения Юсефа, но по гораздо более глубоким причинам.
– Не спится?
– Выспался, – ответил Паша.
Оказывается, Аслан закончил поэтические дела и стоял рядом.
– Как творчество? – Паша кивнул на зажатый под мышкой Аслана блокнот.
– Так себе, поигрался, – скривился Аслан. – Мысли другим заняты. Твоё перемещение сегодня было весьма уникальным.
– Чем же?
– Тем, что ты там уже бывал.
Аслан щёлкнул пальцами, и на возникшем в воздухе листке Паша увидел расшифровку собственного бреда:
«Я делаю шаг, меня охватывает холодное уныние блестящего лунного света».
– И что? – удивился Паша. – Что это доказывает?
– Это единственное упоминание лунного света в твоём бреду.
– Но как это связано? – Паша нахмурился, пытаясь сопоставить факты. На вчерашней лекции Аслан рассказывал о чём-то подобном.
– Уникальность эпилептика, уци, – ласковым голоском напомнил Аслан, сворачивая экран, – в том, что ты можешь по своей воле перемещаться к людям, которых знаешь. В любую точку пространства-времени. Согласно легендам, конечно.
– Что-то пока незаметно, – возразил Паша. – Меня болтает по временам без всякой системы.
– Я сказал – по своей воле, – подчеркнул Аслан. – Бесконтрольно тебя бросает, поскольку ты плохо владеешь своими способностями. Да никто вообще не знает, какие на самом деле возможности у эпилептиков! Может, это вообще не болезнь, а нормальный шаг нашей дальнейшей эволюции!
– Я пока не могу толком вспомнить, где бываю, – снова возразил Паша. Не нравился ему этот оптимизм.
– Сегодня вспомнил!
– Без конца без края!
– Значит, наши препараты работают! Понимаешь?
Паша махнул рукой.
– Пойду я к себе. Надышался.
– Погоди-ка! – остановил его Аслан. – Завтра приезжает Эч. Вам надо будет пообщаться. Чем лучше ты его запомнишь, тем больше шансов, что сможешь перемещаться за ним в любое время. Скоро полнолуние, нужно быть готовым ко всему.
– Ладушки, – без энтузиазма согласился Паша.
Аслан полагал, что если Паше удастся научиться владеть своей болезнью или даром, то он превратится в уникального разведчика, который будет способен нырнуть в прошлое на сколько захочет, установить прямой контакт с ранними Дозорами, а может, и помочь вычислить глубинные центры Паутины. А Эч в этом плане… Эч был фанатиком.
Паша помнил, как в их встречу Эч воодушевлённо повторял: «В лунный день, седой как лунь, не от века сего, прошедший сквозь тьму, разорвёт паутину… В паутину попал не мотылёк, но воробушек!» Из всего этого бреда Паша понял лишь, что Эч воспринял его как посланника свыше. Странно для паутинщика, но вполне простительно для бывшего почтовика, не оставившего пристрастия к психостимуляторам. Аслан говорил, что он и к Паутине-то примкнул, поскольку считал это своей судьбой.
– Надеюсь, он не будет опять нести этот бред про пророчества? – спросил Паша Аслана.
– Не надейся. Ему сама Алия будущее открыла.
– Кто-кто?
– Есть среди почтовиков пророчица из 2010 го-да, если я не ошибаюсь. В прошлой жизни была гадалкой, а в новой… ну, в сущности, тоже. Они на неё чуть ли не молятся.
– Почтовики… – протянул Паша.
– А что делать? Духовно богатые люди.
«…Осторожней, приятель. Надзиратель приходил, тебя искал. Куда ты бегал-то? Ах, гулял. Тебе ещё хочется гулять. Спрашиваешь, когда надзиратель приходил? А ляд его знает когда. Я, кажись, не ложился. Сегодня, значит…»
…Надзиратели выглядят как люди – две руки, две ноги, одна голова. Но глаза пусты, в них ровным счётом ничего не отражается. Некоторые из них увечные: в отличие от настоящих людей, они не восстанавливаются после цикла. Но надзиратель, что говорит со мной, необычен, на человека он похож отдалённо. Я не могу разобрать его слов, но он говорит, говорит и говорит. Он что-то хочет от меня, хочет донести какую-то мысль…
В лекционном зале было пусто. Паша взял в кофейном автомате какао. Кофе ему запрещался. Алёна что-то говорила про плохое влияние кофеина на темпоральную стабильность. А вот теобромин, содержащийся в какао, наоборот, действовал положительно.
Аслан опаздывал. Паша уселся в ближайшее кресло, с удовольствием вытянув ноги. Лечение ли действовало, или шёл естественный процесс восстановления, но к нему возвращался вкус жизни. В старину сказали бы, что оживает душа. «Сейчас как раз весна, – подумал он. – Выбраться бы в лес, побродить, но вряд ли Аслан такое позволит». Мысли перескочили на вчерашнюю лекцию, в которой Аслан обосновывал причину апокалипсиса, а точнее явления под названием Вспышка.
Когда-то давно, примерно во второй половине двадцатого века, спецслужбы ведущих стран заинтересовались необъяснимыми явлениями – НЛО, сверхъестественными возможностями человека, контактами с иными мирами и прочим. По мере появления мощных компьютеров возросли возможности анализа. В какой-то момент человечество вычислило хомо новусов. Дозор считает, что ключевым изменением стало новое поколение нейродроидов, разработанных в России в 30-е годы двадцать первого века, которые оказались способны замечать странности пространства-времени, хотя, как правило, считали их обычным веером вариантов развития. К слову, этот тип нейродроидов лёг в основу современных Советников.
Как бы то ни было, с помощью некоего метода была установлена связь возмущений пространственно-временного континуума с фазами спутника Земли. Метод проходил под кодовым обозначением «Доказательство 22». К сожалению, Дозору неизвестно содержание этого метода. Но очевидно, что идея взаимосвязи лунного календаря с деятельностью лунников нашла воплощение в секретных проектах. Дозору известны планы применения на Луне ядерного оружия, разворачивания двигательных установок на поверхности спутника и прочее. Бо́льшая часть идей не была реализована, но кое-что на свежепостроенной русско-китайской лунной базе запустили, а именно эксперимент по созданию искусственных лунотрясений, после чего предполагалось применять упомянутый метод «Доказательство 22». Все эти телодвижения обычников оставались покрыты туманом секретности, упоминалась лишь фамилия полулегендарной Терентьевой, возглавившей особое направление наблюдения за хомо новусами.
Что именно привело к неконтролируемой Вспышке – неизвестно, но факт остаётся фактом: за пределами текущего месяца лунники на планете Земля не живут. Основная версия Дозора строилась не на самой лунной катастрофе, а на спровоцированной ею глобальной войне. Падением фрагментов спутника воспользовались для нанесения внезапного безответного стратегического удара, но с «безответным» получилось так себе.
«Вот бы что суметь предотвратить, – подумал Паша. – Но как повлиять на линейное человечество, чтобы оно не забыло об этом после первого же полнолуния? Ответа нет, все смирились, привыкли, что есть начало мира и есть Вспышка, его завершающая. М-да… Да где уже Аслан?»
Паша допил какао. Пустой стаканчик, описав дугу, упал рядом с урной. «Вот ведь будущее, а каких-нибудь автоматических уборщиков никак не заведут», – проворчал про себя Паша и пошёл поднимать стаканчик. Стоило ему наклониться, как область затылка, где почти зажил послеоперационный шов, резко заболела.
«Приступ», – понял он. Сейчас уже трезвонят сигнализации по всему корпусу: его физическое состояние мониторилось беспрерывно. Примерно полминуты – и его выбросит куда-то, о чём он не будет помнить. Проклятая эпилепсия, проклятое юродство… Хорошо ещё, что препараты Дозора позволяют сохранять контроль над собой, есть хотя бы полминуты на то, чтобы собраться. Как же голову-то ломит, чёрт подери…
Паша очнулся от того, что его лицо протирали чем-то влажным и тёплым. Туда-сюда, туда-сюда. Он не глядя отмахнулся и попал рукой на что-то меховое.
– Гав!
На Пашу уставилась крепкого вида псина с бешено молотящим хвостом.
– Гав!
Пёс снова полез лизать лицо, но Паша, отпрянув, забормотал:
– Фу! Фу!
– Гав-гав!
Паша поднялся. Пёс скакал вокруг, то и дело оглушительно лая. Обстановка вокруг была чудной: большая комната с двумя окнами, мягкие креслица у столика красного дерева, на стене с потемневшими от времени обоями развешаны картины, под ногами потрескавшийся паркет.
– Беркут!
Кричали из другой комнаты. Пёс тут же бросился на зов.
– Аслан? – осторожно окликнул Паша.
Он вспомнил, что у него был приступ. Но где больничная палата? Где Алёна? Где он вообще?
– Гав-гав!
Пёс не унимался.
– Куда ты меня? Куда? Garce bruyante![8]
Паша догадался, что сейчас будет. Поскольку дверь в комнату была единственной, он бросился к окнам. Отодвинув светлый тюль, Паша замер: пейзаж за окном явно был не конца двадцать первого века – по пыльной улице проскрипела телега, редкие прохожие были одеты словно в театральный реквизит.
– Гав-гав!
– Ты что здесь?
В комнату за псом пришёл хозяин – крепкий седоусый старик в восточном халате.
– Я… – У Паши не нашлось слов.
– Гав-гав!
– Уймись! Беркут!
– Мне нужно выйти отсюда, – сказал Паша. – Я, кажется, заплутался.
– Знакомый говорок, – усмехнулся старик. – А если так: Ĉu vi estas de alia tempo?[9]
– Ĉu vi konas Esperanton?[10] – поразился Паша.
– Гав-гав!
– Iom. Pro la luno homoj[11], – хитро улыбнулся хозяин. – Тихо, Беркут!
– Но…
– Ермолай Ермолаевич, – слегка склонил голову старик. – Глава местного Дозора. Август 1838 год от рождества Христова. А вы, сударь?
– Паша. Из будущего. Я юродивый.
– Во как, – разгладил усы Ермолай Ермолаевич, ничуть не удивившись. – Как там Аслан поживает?
– Откуда вы знаете?
– Аслана-то? По донесениям. Умный Аслан, даром что басурманин. Хотя они в интриге-то посильнее наших будут. Ты рано дивишься, Павел, – старик незаметно перешёл на «ты», – я тебя ещё сильнее удивлю. Пойдём-ка в кабинет, выпьем по чарочке, разговор у нас будет обстоятельный.
Они уселись в кабинете. Слуга принёс поднос с вишнёвой наливкой и закусками. Беркут, воодушевлённо водивший носом, был загнан под стол.
Ермолай Ермолаевич собственноручно разлил по лафитникам тёмно-красную жидкость и сказал:
– А votre sante![12]
Они чокнулись. Наливка оказалась лёгкой и сладкой на вкус.
– Давно не виделись, Павел, – заметил Ермолай Ермолаевич.
– Как это?
– Я тебя жду двадцать два года. Один раз уже дождался, но ты был в беспамятстве.
– Не понимаю.
– Я тоже до конца не понимаю. Кто ж эти чудеса со временем до конца-то разберёт? Но я тебя обещал удивить. И удивлю. За год до моего преображения я служил здесь, в Москве, по жандармской части. Я и сейчас служу, но ты нашу судьбу-то знаешь.
Ермолай Ермолаевич перекрестился.
– Был у меня приятель, ещё с ученических лет. Наши семьи приходились дальними родственниками, но только у него победнее. Умный был брат Егорий… по языкам первый, по Слову Божьему… Но школа-то военная, Тульское училище, что ещё царь Александр учредил. Хотя к чему это тебе… В общем, я пошёл по военной службе, в жандармы попал, а Егорий-то вдруг в священники подался. Разошлись наши пути, я, грешным делом, и подзабывать о нём стал. Но как-то прибегает ко мне служка от настоятеля храма Живоначальной Троицы, что в Лужниках. У Зацепного вала, знаешь? Нет? Ну ладно. Прибегает, значит, и в ноги бросается: так, мол, и так – батюшка просит твоего заступничества. И записку подаёт, а там рукой Егория просьба о помощи. Ну, я облачился в мундир, а сам служку расспрашиваю, что приключилось. Оказывается, чудо в храме случилось: младенец ни откуда в алтаре возник, аккурат как раз после службы. А в храме, как назло, престольный праздник и архиерей служил. Он младенца увидел, ну и давай, значит, моего Егория ругать: зачем дитя притащил без дела. Тот оправдывается. Архиерей не верит. Когда духовные начинают ругаться, оно совсем безобразно выходит. Заперся батюшка в алтаре, никого не пускает. А архиерей к властям. Полицию зовёт. Стыд и срам, Содом и Гоморра!
Я вовремя явился. Чином-то старше всех. С архиереем только вежливо, а на остальных-то и смотреть не стал. Благословился, значит, в алтарь войти, мне Егорий дверь открыл. А там действительно младенец – в чудной одёжке, на простынке, лежит и ножками болтает. Мне Егорий поведал, что когда чадо появилось, то алтарь словно серебряным светом озарился. Хорошо, что он про меня-то вспомнил… Отправили бы в глухой монастырь за дерзость, не посмотрели бы, что из белого духовенства да с детишками. Стали мы думать, как его выручить, а дитя хнычет. Но батюшка-то семейный, вытащил из подрясника игрушку – птичку-погремушку. Понравилась погремушка та ребёнку, он смеётся, заливается. Посмотрел я в детские глазёнки – и вдруг вижу, как покрывается он весь будто сетью серебристой и исчезает, вместе с погремушкой. Стоим мы на пару с батюшкой, что делать – не знаем. Кто такому поверит? На наше счастье, сундук в алтаре стоял. Взялись мы за него и вынесли, будто младенец в том сундуке. Я всем строго сказал, что младенец иностранный, секретный, чтоб языки не распускали. Хорошо, что архиерей уехал уже. Так и закончилась история-то.
Ермолай Ермолаевич глянул на Пашу с неожиданной нежностью.
– Глаза-то у тебя такие же.
Беркут, почувствовав, видимо, настроение хозяина, тоненько заскулил.
– Вы считаете, что я тот младенец?
– Имею основание, – внушительно сказал Ермолай Ермолаевич, наполняя лафитник. – Погремушку с птичкой опознали.
– Понятия не имею, о чём вы.
– Коршунова Иннокентия Павловича – знаешь такого? Майора?
– Дядю Кешу?
– Когда ты в вольное плаванье отправился, то его порасспрашивали.
Паша покачал головой.
– Странно это.
– Странно, – кивнул Ермолай Ермолаевич. – В нашей жизни всё странно. Я, когда обратился в лунника, долго понять не мог, что за испытание такое. К Егорию приходил за советом. Знаешь, что приятель мой сказал?
– Что?
– Что в вечность в любое время входят. Сказано, что Царствие Божие приблизилось, вот что.
Паша подумал.
– Вы говорили, что я уже появлялся здесь.
– Было такое, – подтвердил Ермолай Ермолаевич. – Не в себе был, как сомнамбула. Болтал чего-то по-вашему, по-новомосковски. Речь быстрая, толком не разберёшь. Ну, я дворовых своих кликнул, чтоб тебя унять, а Прохор у меня вспыльчивый, синяк тебе поставил. Сутки ты пролежал, но в разум так и не вошёл.
– Это не полгода назад случилось? – спросил Паша, вспоминая, как проснулся у Аси.
– Пять петель назад.
– Но… – Паша потёр ладони, будто от холода. – Что всё это значит?
– Это значит, что ты к любому так прийти сможешь, кого знаешь. В легендах о юродивых так пишут: вначале их, как беспомощных детей, по временам кидает, потом они видят и запоминают, а потом по своей воле прыгают. Когда ты вырвался от скарабеев, ну, от паутинщиков этих, и к нам пришёл, то я всё понял. Не знаю, что там тебе Аслан наобещал, но спокойного житья тебе уже не будет, не обессудь. Тебя попытаются достать везде где можно. Я со своей стороны меры принял, но и тебе остеречься надлежит.
– Какие меры?
– Меры к охране отрока Сергея Егорова, – с хитрой ухмылкой ответил Ермолай Ермолаевич. – Тебя же под этим именем знают? Знают твой возраст, а дальше вычислят ночь твоего преображения. И попытаются убить. Вроде как и не было тебя никогда.
– Но я же не он.
– Знаю. Но чем дольше будут пытаться, тем больше у тебя времени. Да и у нас тоже.
– Не понимаю, – замотал головой Паша. – Ничего не понимаю. Зачем им пытаться убивать обычного человека до обращения? Это же бессмысленно?
– Нет. Есть твари, что способны на это, – возразил Ермолай Ермолаевич. – Но тебе не о том думать надо. То моя забота. Если выжить хочешь – помоги Аслану убить главного паука в Паутине. Не будет его – не будет и угрозы.
– То есть вы меня всё-таки хотите использовать? – устало усмехнулся Паша.
– А как ты хотел, monsieur Paul[13]? – изумился Ермолай Ермолаевич. – Ты мне – я тебе, весь мир на этом стоит. Но ты сам уразумей: если тебя волк ищет, то стоит ли от помощи волкодава отказываться, а?
Паша упрямо поджал губы.
– Гав-гав! – Беркут встревоженно поднял голову со сложенных лап.
– Стихни, – прикрикнул Ермолай Ермолаевич.
– Гав-гав!
– Оставьте собаку, – попросил Паша. – Это он на меня.
– Обратно потянуло? – участливо спросил Ермолай Ермолаевич.
– Я сам захотел, – ответил Паша. – Тошно стало.
– Бывает, – согласился хозяин. – С нашими делами оно так, меня тоже поначалу брезгливость брала. Не поминай лихом, Павел! Аслану скажи…
Но Паша уже не слышал. Чёрно-серебряная река захватила его и понесла, крутя и путая, словно по разлитому в пустоте звёздному небу. Он вспомнил, как когда-то давно плыл от маминого месяца к папиному и обратно, ориентируясь как моряк по звёздам, только звёздами были люди, которых он любил. Если способен хомо новус брать с собой сквозь время вещи и даже людей, то он способен и к противоположному – возвращаться к любимым людям и близким сердцу вещам. Эта мысль показалась такой простой и естественной, что Паша внутренне затих, полностью отдавшись звёздному потоку.