Герберт Стаффорд и его сестра часто вспоминали хорошенькую юную англичанку, чьи свежие щечки представляли собой столь отрадный контраст с землистыми физиономиями постояльцев «Гранд-отеля». Молодой доктор думал о девушке с сочувственной нежностью, ведь она явно страдала от одиночества в этой огромной гостинице, окруженная чужими людьми, и была вдобавок в подчинении у древней старухи, тогда как все вокруг только и делали, что наслаждались жизнью. Поистине тяжелая доля; вдобавок бедное дитя так предано своей матери и так тоскует в разлуке – их ведь только двое на свете мать и дочь, и они очень бедны, и каждая составляет для другой целый мир – таков был ход мыслей Герберта Стаффорда.

Лотта сообщила ему однажды утром, что мисс Роллстон они вновь увидят в Белладжо.

– Старая леди со своей свитой приедет туда раньше нас, Герберт, – сказала Лотта. – Это будет замечательно – снова иметь Беллу в подругах, ведь она такая жизнерадостная и веселая, хотя на нее, случается, накатывает тоска по дому. Кстати, я никогда еще так быстро не привязывалась ни к одной новой знакомой, как привязалась к Белле.

– А мне она как раз больше нравится печальной, – возразил Герберт. – Тогда я вижу, что у нее есть сердце.

– К чему тебе сердца? Что ты можешь с ними сделать, кроме как препарировать? И не забывай, что Белла – бесприданница. Она по секрету призналась мне, что ее мать шьет накидки на заказ для одного уэст-эндского театра. По-моему, ниже падать просто некуда.

– Белла не упала бы в моих глазах, даже если бы ее матушка клеила спичечные коробки.

– Да ведь я не в том смысле! Клеить спичечные коробки – честный труд. Но ты не можешь жениться на девушке, чья мать кормится шитьем накидок.

– В этом вопросе мы пока не пришли к соглашению, – ответил Герберт, которому доставляло удовольствие дразнить сестру.

За два года больничной практики он насмотрелся на проявления мрачной реальности и полностью изжил классовые предрассудки. Рак, туберкулез, гангрена избавляют человека от преклонения перед шелухой внешних различий, ибо ядро, неизменно являясь чудом творения, заставляет и благоговеть, и сострадать, и трепетать.

Итак, мистер Стаффорд и его сестра прибыли в Белладжо дивным майским вечером. Солнце как раз садилось, когда к пристани причалил пароход, и пурпурные цветы (в это время года они, будто занавесью, затягивают каждую стену), впитав закатный багрянец, сами стали лучиться. На пирсе ждала стайка дам, и среди них Герберт увидел лицо столь бледное, что от его самообладания (которое стоило ему известных усилий) вмиг остались одни обломки.

– Вон она, – прошептала Лотта, взяв брата под руку. – Но ее просто не узнать. Наверное, с Беллой стряслось что-то ужасное.

Через несколько минут они пожимали друг другу руки, и слабый румянец, озарив осунувшееся личико, лучше слов говорил о радости Беллы.

– Я так и знала, что вы прибудете нынче, – сказала она. – Мы здесь уже целую неделю.

Белла не добавила, что встречала каждый вечерний пароход, а еще заглядывала на пристань по многу раз в течение дня. Гостиница «Гранд-Бретань» расположена на берегу, и Белле не трудно было, услыхав пароходный колокол, спуститься к пристани. Она упивалась радостью от встречи и ощущением, что рядом с ней друзья; леди Дьюкен, несмотря на всю свою доброту, никогда не вызывала в Белле таких чувств.

– Бедняжка моя, как, должно быть, ты тяжело и долго болела! – воскликнула Лотта, когда подруги обнялись.

Белла хотела ответить, но к горлу подступил предательский ком.

– Что тебя постигло, милочка? Наверное, эта кошмарная инфлюэнца?

– Я вовсе не болела… я только стала чуточку слабее, чем раньше. Думаю, мне не совсем подходит воздух Кэп-Феррино.

– Я бы сказала, что он тебе совсем не подходит. Никогда не видела, чтобы человек так сильно изменился. Позволь Герберту осмотреть тебя. Он ведь настоящий специалист. В гостинице под названием «Лондон», где мы останавливались, он пользовал пациентов с инфлюэнцей, и все они были рады получить совет от доктора-англичанина, притом данный по-дружески.

– Конечно, мистер Стаффорд прекрасный врач, – зачастила Белла, – но, право, со мной ничего особенного не случилось. Я не больна, а если бы и захворала, доктор леди Дьюкен…

– Это чудовище с желтой физиономией? Да лучше пусть мне кто-нибудь из семьи Борджиа выписывает снадобья, чем этот Парравичини. Надеюсь, ты не принимала лекарство из его рук?

– Нет, Лотта, нет. Я ведь и не жаловалась на недомогания.

Такой разговор произошел между тремя друзьями, пока они шагали к гостинице. Брат и сестра заранее забронировали номер – несколько милых комнат на первом этаже, окнами в сад. Более роскошные апартаменты леди Дьюкен располагались этажом выше.

– Похоже, ваши комнаты как раз под нами, – сказала Белла.

– Тем легче тебе будет навещать нас, – ответила Лотта.

По существу, она была не права: Белле все равно пришлось бы выйти сначала на величественную лестницу, которая делила здание пополам.

– Мне и так это не составит труда, – сказала Белла. – Наоборот: я боюсь, что вам наскучат мои визиты. Сейчас, когда погода такая теплая, леди Дьюкен спит по полдня, и я просто не знаю, куда девать время. Меня совершенно поглотили мысли о маменьке и доме.

На последнем слове голос изменил Белле. Про убогие меблированные комнаты, которые назвала домом, она не могла бы думать с большей нежностью, будь они даже лучшим, прекраснейшим из строений, какие только способны создать искусство и богатство. Она изнывала и томилась в этом прелестном саду над озером, позолоченным закатными лучами, среди романтических гор – дивный пейзаж ее не радовал, к тому же ей снились кошмары, точнее – периодически повторялся один и тот же кошмар со всеми странными ощущениями, скорее галлюцинация, нежели сон: скрежет шестеренок; провал в небытие; барахтанье и попытки выкарабкаться. Сон посетил Беллу вскоре после отъезда из Кэп-Феррино, а здесь, в Белладжо, пока не настиг ее, и она начала надеяться, что воздух озерного края подходит ей больше, чем морской, что странные ощущения не вернутся.

Мистер Стаффорд составил микстуру и лично заказал ее в аптеке рядом с гостиницей. Микстура подействовала, и после двух пузырьков, парочки круизов по озеру и прогулки по холмам и лугам, превращенным в истинный рай весенними цветами, Белла преобразилась внешне и воспрянула духом – словно по волшебству.

– Это все ваш чудодейственный эликсир, – сказала она, в самой глубине души зная, что к улучшению здоровья причастны вдобавок нежность в голосе доктора и его дружеская рука, на которую Белла опиралась, садясь в лодку и выбираясь из нее, а также бдительная забота, ни на миг не ослабевавшая.

– Надеюсь, Герберт, ты не забыл, что ее мать шьет накидки? – уточнила Лотта предостерегающим тоном.

– А может, клеит спичечные коробки; по моему убеждению, тут нет разницы.

– Ты хочешь сказать, что не стал бы рассматривать женитьбу на ней ни при каких обстоятельствах?

– Я хочу сказать, что, если полюблю женщину настолько, чтобы задуматься о женитьбе, деньги и сословие не будут значить для меня ровно ничего. Только, боюсь, твоя подруга, бедняжка, не дотянет до того дня, когда сможет стать чьей бы то ни было женой.

– Неужели ее здоровье настолько пошатнулось?

Герберт вздохнул и оставил вопрос без ответа.

Затем, в один из дней, когда они рвали дикие гиацинты на альпийском лугу, Белла созналась, что у нее повторяется ночной кошмар.

– Видите ли, мистер Стаффорд, странность в том, что сон не похож на сон. Вы, наверное, найдете какое-нибудь разумное объяснение. Может, все дело в неправильном положении моей головы на подушке, или виноват воздух, или еще что-нибудь в этом роде.

И она пустилась описывать свои ощущения: вот она спит себе спокойно, и вдруг – удушье, а потом скрежет шестеренок – громкий, ужасный; потом пустота – и возвращение сознания вместе с пробуждением.

– Скажите, вам когда-нибудь давали хлороформ – например, во время лечения зубов? – спросил Герберт.

– Нет, никогда. Доктор Парравичини тоже об этом спрашивал.

– Недавно?

– Давно, – мы еще только в поезде ехали в Италию.

– А не прописывал ли доктор Парравичини вам каких-нибудь лекарств, когда силы стали оставлять вас?

– Время от времени он дает мне микстуру, но я терпеть не могу лекарства, поэтому отпивала совсем чуть-чуть. Тем более я ведь не больна, я просто немного слабее, чем раньше. А была я знаете, какая выносливая? В Уолворте я каждый день ходила на далекие прогулки. Маменька меня сама отправляла: бывало, скажет: «Сходи, доченька, в Далуич или в Норвуд, разомнись, а то ты засиделась за швейной машинкой». Иногда матушка ко мне присоединялась – только редко. Обычно она работала дома, пока я дышала свежим воздухом и наслаждалась ходьбой. Притом она следила за нашим рационом. Мы покупали самые простые, но питательные продукты, и ели всегда досыта. Это матушкина заслуга, что я выросла такой крепкой и сильной.

– Сейчас тебя не назовешь ни крепкой, ни сильной, милочка Белла, – заметила Лотта.

– Боюсь, климат Италии мне не подходит.

– А может, климат не виноват? Может, ты хвораешь, потому что постоянно сидишь взаперти с леди Дьюкен?

– Вовсе я не сижу взаперти. Леди Дьюкен невероятно добра: разрешает мне гулять по окрестностям или отдыхать на балконе – хоть целыми днями, если таково мое желание. Здесь, в Италии, я прочла книг больше, чем за всю прежнюю жизнь.

– Значит, леди Дьюкен кардинально отличается от типичной старухи богачки – как правило, такие особы недалеко ушли от рабовладельцев, – раздумчиво произнес Стаффорд. – Хотел бы я знать, зачем ей вообще компаньонка, если она не нуждается в… гм… компании.

– Ах, я всего-навсего член ее свиты. Леди Дьюкен богата сверх всякой меры, платить мне жалованье для нее пустяк. А что касается доктора Парравичини, я сама убедилась, как он искусен: ведь он врачует воспаления после комариных укусов.

– В таком деле прекрасно помогает нашатырь, если применить сразу. Но сейчас ведь вас комары не беспокоят?

– Еще как беспокоят. Перед самым отъездом из Кэп-Феррино меня укусил комар.

С этими словами Белла приподняла свободный рукав батистового платья и продемонстрировала шрам, на который Герберт Стаффорд воззрился с удивлением и недоумением, а потом заключил:

– Это вовсе не комариный укус.

– Нет, это работа комара, если только в Кэп-Феррино не водятся змеи.

– Это вообще не укус. Вы меня разыгрываете. Вы позволили этому мерзавцу, этому итальянскому шарлатану, выкачивать из себя кровь. Вам следует помнить, что таким способом был умерщвлен один из величайших людей современной Европы[117]. Какая неосмотрительность, мисс Роллстон!

– Никто никогда не выкачивал из меня кровь, мистер Стаффорд.

– Чепуха! Покажите другую руку. Ее тоже кусали комары?

– Да. Доктор Парравичини говорит, что на моей коже ранки затягиваются слишком долго – такая уж особенность, – и потому любой яд для меня опаснее, чем для большинства людей.

При ярком солнечном свете Стаффорд долго осматривал ее руки со шрамиками, как свежими, так и зажившими, наконец заключил:

– Вы жестоко искусаны, мисс Роллстон. И если мне попадется этот ваш комар, уж он у меня попляшет. А теперь ответьте, милое дитя, только честно, как верному другу, который искренне переживает за ваше здоровье и благополучие, или так, как ответили бы вашей матушке, будь она здесь и задай вам этот вопрос, – ответьте: вы действительно не представляете, откуда могли взяться эти шрамы, если не от комариных укусов? Вы никого не подозреваете?

– Нет, что вы! Клянусь, никого! Правда, я не видела, как комары меня кусают. Но ведь эти враги рода человеческого и не являются своим жертвам. Зато я слышала, как они зудят – и за шторами, и, главное, рядом со мной, – ядовитые гадкие твари!

В тот же день Белла и ее друзья сидели в саду за чаем и видели, как леди Дьюкен в сопровождении доктора Парравичини выезжает на прогулку. Внезапно Герберт Стаффорд, который был погружен в раздумья, нарушил девичью болтовню вопросом:

– Как долго вы намерены оставаться при леди Дьюкен, мисс Роллстон?

– Пока она согласна платить мне по двадцать пять фунтов каждые три месяца.

– Даже если почувствуете значительное ухудшение здоровья на службе у этой дамы?

– Мое здоровье портит вовсе не служба. Вы ведь сами видите – мне просто нечем заняться. Я только читаю вслух, и то не более часа кряду раз или два в неделю, да изредка пишу письма одному лондонскому коммерсанту. При ком еще у меня будет такая легкая жизнь? То-то, что ни при ком. И никто не станет платить мне сотню фунтов в год.

– Значит, вы будете при леди Дьюкен до конца и умрете на своем посту?

– Как две прежние компаньонки? Вот уж нет! Если я захвораю – по-настоящему, серьезно, – тут же сяду в поезд и поеду прямо в Уолворт.

– Погодите – что сталось с двумя компаньонками?

– Обе умерли – такая неприятность для леди Дьюкен! – поэтому она остановила выбор на мне; она меня наняла за бодрость и румянец. Наверное, ей не по нраву, что я теперь бледная и слабая. Кстати, я рассказала ей про вашу живительную микстуру, и она изъявила желание познакомиться с вами и поговорить о ее собственном здоровье.

– Я и сам не прочь познакомиться с леди Дьюкен. Когда был этот разговор?

– Позавчера.

– Можете вы спросить, удобно ли будет леди Дьюкен, если я приду нынче вечером?

– Я буду рада сделать это. Интересно, как она вам понравится. На новичков она обычно производит отталкивающее впечатление, а послушать доктора Парравичини, в молодости славилась красотой.

Было почти десять вечера, когда к мистеру Стаффорду явился посыльный от леди Дьюкен, с тем чтобы проводить его в гостиную ее светлости. Белла как раз читала вслух, и мистер Стаффорд отметил, сколь невыразительно звучит милый грудной голос, каких усилий стоит чтице каждое слово.

– Закройте книгу! – раздался другой голос – старческий, сварливый. – Вы начали растягивать слова, как мисс Блэнди.

И Стаффорд увидел согбенную фигурку, что скрючилась у камина, где ярко пылали оливковые ветви. Из великолепия черной и пунцовой парчи выглядывало сморщенное личико; тощее горло торчало, будто палка, в пене старинных венецианских кружев, сколотых бриллиантовой брошью; «зайчики», вызванные игрой света на драгоценных гранях, так и запрыгали, когда леди Дьюкен повернула к вошедшему свою древнюю голову.

Глаза, что взглянули на Стаффорда, яркостью почти могли соперничать с блеском бриллиантов; они одни только и жили на этой сморщенной пергаментной маске. В больнице Стаффорд навидался безобразных лиц – их заклеймили недуги, – но никогда ни одно лицо не производило столь болезненного впечатления. Молодой доктор ощутил неописуемый ужас перед жизнью, которая перемогла саму смерть, ибо этому лицу следовало скрыться под гробовой крышкой еще много лет назад.

По другую сторону от камина стоял с сигаретой врач-итальянец; в его взгляде на старуху, которая нежилась в тепле, была гордость творца.

– Добрый вечер, мистер Стаффорд; ступайте к себе в комнату, Белла, и займите себя этим своим бесконечным письмом к маменьке, – распорядилась леди Дьюкен и продолжила, обращаясь к гостю: – Наверное, она по целой странице посвящает каждому цветочку, который находит в роще или на лугу. Иначе о чем еще ей писать?

Белла тем временем тихонько удалилась в нарядную спаленку; здесь, в Белладжо, как и в Кэп-Феррино, она занимала комнату, смежную с просторными апартаментами своей госпожи.

– Вы превзошли науку медицину, мистер Стаффорд, насколько мне известно, – заговорила леди Дьюкен.

– Да, я врач, только еще не имею своей практики.

– И начали практиковаться на моей компаньонке, как она мне сообщила.

– Я действительно выписал ей микстуру и очень рад, что лечение помогло, но улучшение, по-моему, временное. Случай мисс Роллстон требует более радикальных мер.

– Не говорите мне про ее случай. С Беллой все в порядке; если она от чего и страдает, то лишь от девичьих фантазий, избыточного досуга и недостатка полезных занятий.

– Ваша светлость, мне известно, что две ваши прежние компаньонки умерли от той же болезни, – отчеканил Стаффорд, пристально взглянув сначала на леди Дьюкен, трясущаяся голова которой при этих словах дернулась, а затем на Парравичини, чья восковая физиономия чуточку побледнела.

– Не докучайте мне напоминаниями о моих компаньонках, – произнесла леди Дьюкен. – Я пригласила вас, чтобы получить консультацию насчет себя самой, а не обсуждать немощь парочки анемичных девиц. Вы молоды, а медицина – наука развивающаяся, как пишут в газетах. Где вы учились, мистер Стаффорд?

– Сначала в Эдинбурге, затем в Париже.

– Очень достойные учебные заведения. Полагаю, вы в курсе всех новомодных теорий и последних открытий, даром что они наводят меня на мысли о средневековом колдовстве, об Альберте Великом[118] и Джордже Рипли?[119] Наверное, вы изучали гипнотизм, а может, и электричество?

– Да, а еще я изучал трансфузию крови, – проговорил Стаффорд с расстановкой, не спуская взора с Парравичини.

– Быть может, вы сделали открытие, которое продлевает человеческую жизнь? Составили эликсир или что-нибудь в этом роде? Ибо я жажду пожить еще, молодой человек. Синьор Парравичини пользует меня вот уж тридцать лет. Он делает все, чтобы поддерживать мое существование, то есть все, на что ему хватает знаний. Он штудирует каждую новую теорию каждого ученого – но он сам уже стар. Он стареет день ото дня, мыслительные способности угасают, и притом он нетерпим, его суждения предвзяты, он закрыт для новых идей и не способен понять новые системы. Он уморит меня, если только я ослаблю бдительность.

– О, Eccellenza[120], я отказываюсь поверить в вашу неблагодарность, – вставил Парравичини.

– Вам ли жаловаться? – вскинулась леди Дьюкен. – За то, что вы поддерживаете во мне жизнь, вами получены тысячи монет. Каждый дополнительный год, что я провела на этом свете, умножил ваши капиталы. Вы осведомлены, что вам ничего не завещано. Мое состояние до последнего пенни пойдет на содержание дома для малоимущих благородных дам, которые перешагнули девяностолетний рубеж. Я очень богата, мистер Стаффорд. Обеспечьте мне еще несколько лет солнечного света, еще несколько лет на этой земле, а не под нею, и станете обладаетелем суммы, достаточной, чтобы приобрести лучшую практику во всем Лондоне. Я устрою так, что вы сможете обосноваться в Уэст-Энде.

– Сколько вам лет, леди Дьюкен?

– Я родилась в тот день, когда отрубили голову Людовику Шестнадцатому[121].

– Значит, вы получили свою порцию солнечного света и земных удовольствий. Немногие оставшиеся дни вам следует посвятить раскаянию. Вы должны попытаться добиться искупления за юных созданий, которые были принесены в жертву вашему жизнелюбию.

– Что вы имеете в виду, сэр?

– Ах, леди Дьюкен, неужели ваше злодейство, а также еще большее злодейство вашего врача, я должен облечь в человеческие слова? Преступные эксперименты доктора Парравичини вконец изнурили бедную девушку, которая служит вам; она была свежа и совершенно здорова, а теперь ее жизнь в опасности. И я не сомневаюсь, что две другие девушки, умершие у вас в услужении, подвергались тем же самым экспериментам. Я мог бы предстать перед комитетом первоклассных врачей и продемонстрировать им самые убедительные доказательства того, что доктор Парравичини пускал кровь мисс Роллстон, предварительно усыпив ее хлороформом; что он делал это неоднократно с тех пор, как она поступила к вам в компаньонки. Ухудшение ее здоровья говорит само за себя; шрамики от надрезов, нанесенных ланцетом, которые видны на руках девушки, не спутаешь ни с чем; ее ощущения во время кровопусканий – бедняжка считает их сновидениями – указывают на то, что к мисс Роллстон применялся хлороформ, когда она спала. Если вскроется правда об этих гнусных, равносильных убийству действиях, преступника ждет наказание, быть может, чуть менее суровое, чем смертная казнь.

– Это просто нелепо! – воскликнул итальянец, и его костлявые пальцы совершили некое странное движение. – Я смеюсь над вашими домыслами и вашими угрозами. Я, Леопольд Парравичини, уверен, что закон не поставит под сомнение ни одно из моих действий.

– Забирайте с собой девчонку, чтобы духу ее тут не было! – вскричала леди Дьюкен своим дребезжащим старческим голосом, столь не подходящим к энергии и пылу, которые властвовали в этом злобном старом разуме и диктовали ему речи. – Пусть убирается к своей маменьке! Довольно! Не желаю, чтобы у меня в услужении умерла еще хоть одна компаньонка, хотя, видит бог, на свете полно никчемных девиц.

– Если вы, леди Дьюкен, наймете еще хоть одну компаньонку, если присмотрите себе еще одну английскую девушку, по всей Англии пойдет звон о ваших злодеяниях – уж это я вам обеспечу.

– Не найму. Я утратила веру в эксперименты Парравичини. Они опасны для меня не меньше, чем для этих девиц, а главное – они просто пшик. Я уезжаю. Я сыта по горло его шарлатанством. Найду себе другого врача – получше, чем вы, сэр! Это будет первооткрыватель, гений вроде Пастера или Вирхова[122], и он-то продлит мои дни. А эту девчонку забирайте себе, молодой человек. Можете жениться на ней, если хотите. Я выпишу чек на ее имя – тысячу фунтов, и пусть она убирается, пусть пьет эль и ест говядину, пусть окрепнет, пусть снова станет пухлой и румяной. Я в этих экспериментах больше не участвую. Слышите, Парравичини? – взвизгнула она мстительно, и ее желтое морщинистое лицо исказила ярость, и глаза сверкнули, взглянув на итальянца.

Назавтра Герберт и Лотта Стаффорд увезли Беллу Роллстон в Варезе, причем Белле ох как не хотелось покидать леди Дьюкен, ведь благодаря щедротам старой леди она помогала своей дорогой маменьке. Однако Герберт Стаффорд был неумолим: говорил с Беллой строго, как домашний врач, и вообще взял на себя опеку над ней.

– По-вашему, матушка позволила бы вам остаться и встретить верную смерть? – съязвил он. – Да если бы миссис Роллстон узнала, как серьезно вы больны, сама примчалась бы сюда и забрала вас.

– Я не поправлюсь, пока не окажусь в Уолворте.

С утра у Беллы глаза были на мокром месте – реакция на душевный подъем, который она чувствовала накануне.

– Для начала мы пару недель проведем в Варезе, – сказал Стаффорд. – Как только вы сможете пройти половину пути до вершины Монте-Дженеросо[123] и не задохнуться, мы отправимся в Уолворт.

– Бедная мама, как рада она будет увидеть меня – и как огорчится, что я потеряла такое хорошее место.

Разговор состоялся на пароходе, отчалившем из Белладжо. Тем утром, в семь часов, задолго до того, как леди Дьюкен подняла свои иссохшие веки навстречу новому дню, когда даже Франсина, горничная-француженка, еще не встала с постели, Лотта вошла в комнату своей подруги, помогла ей уложить самое необходимое в гладстонский саквояж и почти вытолкала Беллу на лестницу, а там и вон из гостиницы, прежде чем Белла опомнилась, чтобы оказать сопротивление.

– Не волнуйся, – заверила Лотта. – Герберт вчера переговорил с леди Дьюкен, и было решено, что ты уедешь нынче утром. Леди Дьюкен не жалует хилых и слабосильных, как тебе известно.

– Увы, – вздохнула Белла. – Слабосильные ей не нужны. Что за невезенье; надо же было мне захворать, как мисс Томсон и мисс Блэнди.

– По крайней мере, в отличие от них, ты жива, – заметила Лотта, – и мой брат говорит, что ты не умрешь.

И все-таки неприятно, когда хозяйка отказывает от места и выставляет тебя вон, даже не попрощавшись.

– Интересно, что скажет мисс Торпинтер, если я приду к ней ради новой вакансии? – размышляла вслух Белла, сидя за завтраком в пароходном ресторане.

– Пожалуй, новая вакансия вам не понадобится, – произнес Стаффорд.

– Вы хотите сказать, что я так и останусь хилой и никому не буду нужна?

– Нет, я имел в виду совсем другое.

Лишь после ужина в Варезе, когда Белла по настоянию своих друзей выпила целый бокал кьянти и повеселела под действием сего непривычного эликсира, мистер Стаффорд вынул из кармана конверт.

– Совсем забыл – вот вам прощальное письмо от леди Дьюкен.

– Неужели она мне написала? Ах как я рада! Мне неприятно было уезжать без единого ласкового слова, ведь, в конце концов, от леди Дьюкен я видела только добро. Правда, она сама мне не нравилась – но это потому, что она ужас какая старая.

И Белла вскрыла конверт. Письмо было совсем короткое и сугубо деловое.

«Прощайте, дитя. Уезжайте и обвенчайтесь со своим доктором. Прилагаю подарок – пусть это будет ваше приданое.

Аделина Дьюкен».

– Сто фунтов – жалованье за целый год!.. Ой нет… Да ведь это же… Чек на тысячу фунтов! – воскликнула Белла. – Леди Дьюкен ангельски щедра! Какая добрая душа у этой старушки!

– Только ей, Белла, не удалось прийтись по сердцу вам, – заметил Стаффорд.

Он начал называть Беллу просто по имени, когда они поднялись на борт парохода, – это казалось естественным, ведь девушка поступала на его попечение до приезда в Англию.

– Пока мы не высадимся в Дувре, я буду пользоваться этой привилегией – считаться вашим старшим братом. А дальнейшее – дальнейшее зависит от вас.

Вопрос будущих отношений решился прежде, чем был пересечен Английский канал, так что в очередном письме к маменьке Белла сообщила три потрясающие новости.

Во-первых, она вложила в письмо чек на тысячу фунтов; деньги следовало инвестировать в акции, не имеющие специального обеспечения, на имя миссис Роллстон, с тем чтобы она получала пожизненный доход.

Во-вторых, Белла объявляла, что уже едет прямо домой.

И наконец, будущей осенью она собиралась выйти замуж за мистера Герберта Стаффорда.

«Я уверена, мамочка, что он тебе очень-очень понравится, как нравится мне. И подумай, все устроилось благодаря добрейшей леди Дьюкен. Я никогда не вышла бы замуж, не обеспечив прежде этого скромного дохода моей мамулечке.

Герберт говорит, что мы сможем со временем увеличить эту сумму. А еще он говорит, что, где бы мы ни поселились, в нашем доме всегда будет для тебя комната. Жизнь под одной крышей с тещей его ничуть не пугает».