Лампа горела слабо, тени сгущались по углам просторной спальни. Даром что она была полна народу: присутствовали доктор, сиделка, друзья, – слышались здесь только звуки, издаваемые осенним ветром, кои варьировались от слабых вздохов со всхлипами и взвизгиванием, словно дух молил о приюте, до яростных атак, когда ветер швырял в стекло целые пригоршни сухой листвы.

Через открытую дверь виднелась смежная комната, в глубине которой, подобно драгоценному камню, теплился очаг. По стенам, до самого потолка, шли стеллажи, уставленные книгами – по большей части в пергаментных переплетах с золотым тиснением. Интерьер, выдержанный в тонах поистине царственных, сделал бы честь любому дворцу, где мог бы служить для демонстрации предметов искусства, а между тем в доме сэра Стивена Стильярда, всем известного члена Общества библиофилов, эти роскошные покои назывались просто книжной комнатой.

Сэр Стивен Стильярд был очень стар, уже умирал, ибо даже самая долгая дорога когда-нибудь да подходит к концу. Некий постоялый двор (всем известно, что спальных мест там подготовлено с запасом) неизменно распахивает двери для путника, чьи земные труды почти завершены. Преодолеть последние полмили особенно тяжело – тут и одышка, и стеснение в груди, для коей даже легчайший атласный покров кажется непосильным бременем. Да, этот отрезок крайне утомителен, зато сколь приятен был весь остальной путь, проделанный в колеснице жизни, что катила на полуэллиптических рессорах по цветущим лугам!

Тот, кто лежал, недвижимый, на смертном одре, получил огромное состояние в ту пору, когда студенты едва сводят концы с концами, ибо содержание им выделяется самое скудное; когда радость бытия бледнеет перед свирепой физиономией кредитора. Сэр Стильярд же обильно вкусил благ, предоставляемых деньгами, причем покупки делал на грязнейших рынках, так что научился презирать и ненавидеть ближнего задолго до того, как разменял четвертый десяток. Он женился рано – и неудачно; он сам, и не наугад, выбрал свою худшую половину, ибо во дни юности предпочитал дурных женщин женщинам добродетельным. Первые его забавляли, вторые вызывали зевоту.

Дети стали его проклятием; впрочем, ни одному из них сэр Стильярд не позволил терзать его долго. Как только очередной отпрыск являл свою истинную природу и достигал того возраста, когда чаду можно указать на дверь, отец именно это и делал. Один за другим дети исчезли со сцены его жизни, и ни слуху ни духу от них больше не было. В случае с сэром Стильярдом, выдворение равнялось достижению совершеннолетия в благополучной семье – то есть было неизбежно. Младшие Стильярды возрастали в неповиновении и делались бунтарями еще прежде, чем наступал решающий год их жизней. С женой сэр Стильярд развелся через месяц после рождения младшей дочери; уж это чадо, решил он, определенно лишнее. Бывшая леди Стильярд проживала в Италии (на щедрое содержание, которое давал отнюдь не муж); значит, когда очередного отпрыска провожали холлом до двери и предупреждали, чтобы и думать не смел вновь переступить этот порог, рядом не было обезумевшей от горя матушки, готовой на коленях умолять супруга и рвать на себе волосы.

В сорок лет сэр Стивен Стильярд пришел к пониманию, что достаточно времени уделил безумствам и порокам. Он отведал почти всех мерзостей, которые не зазорно дегустировать высокородному грешнику и которые сначала дразнили аппетит, затем приелись. В сорок лет сэр Стивен чувствовал себя хуже, чем иной сквайр – в шестьдесят, даром что на свои годы вовсе не выглядел. Душой своей и своей нравственностью он распоряжался по собственному усмотрению; о теле же заботились камердинер и портной.

Одно-два разочарования да пара-тройка скомканных лепестков на ложе, усыпанном розами, выбили сэра Стивена из колеи. Он стал искать иные источники наслаждений. Пришло время для развития интеллекта, решил он, и приналег на мемуары прославленных литераторов, великих мыслителей, теологов, ученых. Все они, казалось сэру Стивену, познали счастье особого рода – выучились радоваться ежедневным малостям. Так же счастлив может стать и он, который на лире Страсти успел оборвать все семь струн.

И он заперся от старых приятелей и буйных сотрапезников. Ни на ипподроме, ни за игорным столом сэра Стивена больше не видели; позабыл он и о призраках продажной красоты. Сославшись на хронический недуг, он прекратил устраивать званые ужины в своем великолепном особняке, некогда нарочно перестроенном с целью явить всему Лондону, где кормят всего изысканнее. Развязавшись с компанией глупцов, теперь он развивал свой ум, горько жалея, что не родился тремя столетиями ранее, когда мог бы попробовать силы в черной магии, изобрести, пожалуй, панацею от всех болезней или даже эликсир жизни. «Любая вера мертва, – говорил он себе, – кроме веры человека в собственные ощущения и мысли. Единственный мир, мне известный, – это я сам. Так посвящу же себя усовершенствованию этого мира».

С тех пор его жизнь свелась к созерцанию, размышлениям и научным занятиям. Он стал коллекционировать редкие книги, но лишь те, в коих говорилось о душе. Среди томов, которые заполняли его одиночество, не было места историческим трактатам. Он изучал мечты, а не деяния. Сколь бы ни был ничтожен самозванец или одержим ученый, сэр Стивен с неослабным интересом вникал в прожекты первого и бредовые видения второго. Он питался метафизикой минувших дней, мистицизмом Востока и Запада. В Будде, Платоне, Заратустре видел он родственные души, наполнял их философией пустоту своего разума, утомленного заезженными усладами. Прежний сэр Стивен – неутомимый грешник – был сброшен с плеч сэром Стивеном нынешним, как изодранный сюртук. Отныне его жизнь означала пристальное наблюдение. Он отдался грезам. Отчаяннейший богохульник среди прочих нечестивцев, сэр Стивен обрел крепкую веру – правда, не в учение Христа, а в представление Платона о будущей жизни.

«В этом что-то есть, – говорил себе сэр Стивен, бледным пальцем прикасаясь ко лбу, высокому от природы, а теперь и вовсе преобразованному в храм разума, – что-то бессмертное. Душа, вскормленная квинтэссенцией великих мыслей, несомненно, воспарит к горним высям. Порвавшая с бренным прахом, она будет подниматься от сферы к сфере, вызревая под ярким светом, наливаясь, как наливаются под солнцем колосья, пока не достигнет финальной фазы, кульминации».

О, горние выси! Текли годы; каждое десятилетие, минув, напоминало сэру Стивену, что конец земного пути близок, но тем крепче верил он, что ждет его трансформация в нечто более прогрессивное, чем он является ныне. Не для него полное исчезновение, которое буддист мнит великой наградой за добродетель. Нет, он, сэр Стивен, не сольется с вселенским разумом; его душе, отдельной от мироздания, суждено вечное совершенствование, обретение новых сил. Он встретит могущественных гигантов духа – Платона, Данте, Галилея, Шекспира, Декарта, Ньютона; поэты, мыслители, ученые будут его товарищами в сферах, где правит чистый разум.

Сэр Стивен умирал в свой девяностый день рождения. Последние пятьдесят лет были посвящены размышлениям и грезам. Тот, чья молодость совпала с зарей столетия, кто участвовал в самых буйных забавах тогдашних коринфян[124], не гнушался посещать кабаки наравне с простолюдинами и распутничал, как умели распутничать в тридцатых, уходил в мир иной уже в девяностые, полвека прожив затворником среди книг, так что о его существовании знали всего несколько старейших библиофилов. Молодые библиофилы считали, что он давным-давно лежит в могиле.

В течение полувека его особняк, выстроенный на одной из стариннейших площадей, для человека непосвященного выглядел необитаемым, хотя внутреннее убранство отличала сумрачная роскошь, всепроникающее великолепие, каким не мог похвалиться больше ни один дом в огромном городе. Впрочем, даже добровольное заточение не спасало сэра Стивена от персонажей, кои как состоявшие с ним в родстве, дерзали питать надежды на наследство. Смерть, шагнув через порог, не закрыла за собою дверь, и следом проникли два младших Стильярда, некогда посланных отцом ко всем чертям, но недолго влачившихся по этой унылой дороге. Первым был сын, который сделал себе имя на адвокатском поприще, второй – дочь, которая сделала выгодную партию. Оба, движимые одной только почтительностью, прибыли к родительскому дому каждый в своем изящном брогаме, запряженном одной лошадью, и сумели войти в спальню. Другие дети сэра Стивена, в жизни не преуспевшие, никуда не годные, допуска не добились. Дворецкий был слишком хорошо вышколен, чтобы внять мольбам сына, явившегося пешком, по слякоти, в мокром от дождя, потрепанном пальто и разбитых башмаках. Не слушал дворецкий и дочь, на лице и платье которой отчетливо виднелось клеймо порока.

Тому, кого скрывала высокая шестистворчатая ширма, очень мало дела было до смены посетителей в спальне. Сыновья ли, дочери – все едино; чувств он не питал ни к тем, ни к другим. Что до завещания, умирающий составил его много лет назад в пользу ученого сообщества, с тем чтобы прибыль шла на развитие науки психологии как в Англии, так и на континенте. Родные дети не получат ни фартинга, и ни на фартинг не будут удовлетворены телесные нужды собратьев-мыслителей – так-то вот.

Сэр Стильярд слышал осторожные шаги – передвигались возле него на цыпочках, шорох приглушался пышным персидским ковром; слышал сэр Стильярд и тихие голоса – говорившие явно считали, что он ничего не понимает. Конец близок, шептали они друг другу, а доктор, прижав пальцы к его запястью с целью нащупать вялый пульс, подтвердил: да, конец очень близок.

– Как вы думаете, он узнал меня? – спросил бородатый мужчина, выставленный из дому, когда на его щеках еще только пробивался нежный юношеский пушок.

– Нет. Сознание покинуло его, – ответил доктор. – Он не чувствует боли и ничего не понимает.

Дух, отлетавший от тела, услыхал эти слова – и усмехнулся. Жалкие черви, обреченные земле! Грубый панцирь из праха не дает им воспарить, убогонький умишко занят низменными нуждишками! А его дух, свободный от бренных оков, стремится в эмпиреи – к горним высям, к расширению сознания, в мир разума, не замурованного в теле, в пределы, где ничто не мешает видеть и понимать.

– Отцом он был жестоким, – произнесла женщина, которая сидела у изголовья умирающего. – Я думала, что хотя бы перед смертью смягчится и откроет для нас свое сердце.

– Надеюсь, он загладил вину перед нами в завещании, – уронил бородач.

Все выше, к сферам, где деньги не имеют значения! Сэр Стивен воспарял, оставляя подлых отпрысков далеко внизу. Какое разочарование их ждет, какой удар он обдуманно нанес их алчности, ибо стильярдовским капиталам суждено расширить пределы господства чистого интеллекта, подпитать светоч мысли.

Привычные предметы потонули во мраке, стихли голоса. Дух сэра Стивена вырвался из бренных оков, покинул материальный мир. К непостижимым высям стремился он, крылатый; летел прямо в рай для избранных. Что за мощь в этих широких крыльях, сколь упоителен этот чистый эфир! Огромный город все дальше; видны миллионы его огней, но с каждым мгновением они умаляются, ибо дух прокладывает себе дорогу в высшие сферы. О бурная радость полета, невыразимое чувство освобождения; о восторг, который ощущаешь каждой фиброй, еще не понимая его природы! Дух сэра Стивена осознавал только, что крылья сильны, что сам он восхитительно невесом.

И вот он мчится в пределы божественного разума, к Платону, Будде, Конфуцию. Они примут его в свой круг. Он будет созерцать одухотворенные лица, слушать речи, исполненные зрелой мудрости; он останется с ними, он обретет их уважение.

Однако восхитительный свет райских окраин бледнеет и гаснет, а из тьмы вырывается стая бесов – этим призрачным гончим псам вменено в обязанность преследовать грешные души. Они неумолимы, свирепы и беспощадны к нечестивцам – только что те освободятся из телесных оков, как бесы гонят их обратно в темницу бренности. Безжалостные в этой травле, с жутким воем, который слышен только самой душе, теснят они свою жертву, и той приходится сменить направление в сферах, где не намечены пути. Отныне она падает, а не парит; она скоро теряет из виду блистательный оплот небес, а во мраке под нее уже встают ненавистные земные огни. Так и дух сэра Стивена возвращался в мир, столь им презираемый. Придется ему снова жить, страдать, грешить, барахтаться в страстях, мучиться от недугов – снова пить горькое зелье человеческого бытия.

Однако дух сэра Стивена готов к бунту: мощные быстрые крылья позволяют ему оставить бесов далеко позади. Он парит, он опять в эфире, не размеченном тропами. Он уже ощущает блаженный восторг, силу духа, свободного от плоти. Расстояние и время обратились в ничто. Земля вертится далеко внизу – он видит ее движение. Он ликует; дивные крылья несут его над тропическими джунглями, над потухшими вулканами, над великими реками – Амазонкой, Миссисипи, Гангом, Индом; над «Крышей мира». Он летит над пустынями и плодородными долами, над бескрайними ледовитыми морями Арктики и Антарктики. Все земные чудеса и красоты проносятся, мелькают, словно во сне; он на пике изумления перед неохватностью пространства – и тут-то его настигают бесы, и заставляют повернуть, и гонят обратно, к жизни, ему ненавистной. Слабеющие крылья и мерзкие вопли говорят ему, что он побежден. Эфир кишит бесами-гончими. Его окружили, его тащат вниз. Тщетны, подобны трепыханию грача в ястребиных когтях последние усилия истерзанной души. Призрачные гончие исторгают торжествующий клич. Великолепие Вселенной умаляется до красноватого мигания газовых фонарей сквозь туман, и в этом-то убогом свете духу сэра Стивена предстает один из самых отвратительных лондонских кварталов – ист-эндские трущобы, где царят зловоние и всяческая мерзость, где обитают рабы эксплуататоров – польский еврей и британский вор.

В этом квартале, в одном из его дворов, испарения особенно тошнотворны, жители не просто бедны – неимущи. И вот на чердаке такого-то клоповника лежит в родовых муках заложница женской доли – она связалась с негодяем и брошена им, ведь он, преследуемый полицией, ударился в бега.

– Отпрыском сей злополучной матери, сыном убийцы и вора ты явишься на свет, и ждут тебя нужда и позор, и душа твоя заново пройдет тяжкий жизненный путь, дабы за долгие годы страданий среди негодяев и всяческого отребья могла она искупить грехи. Ты противопоставил себя людям, кои суть братья друг другу; ты превозносил свою особу. Не видать рая душе, коя забыла о долге человека перед человеком.

Такой приговор прозвучал во тьме и был выслушан измученным духом, который корчился, покуда не стал ничтожен и расплывчат, сойдя с высот интеллектуальной мощи в новорожденное, слабое разумением дитя.