Серьезная болезнь хозяина дома должна была бы опечалить Донелли, однако он, меряя шагами просторную спальню, ярко освещенную пламенем камина, чувствовал, напротив, душевный подъем. Он только что сделал вдохновляющее открытие, так что перед ним лежала теперь восхитительная перспектива весьма вероятного счастья. Капитан Донелли обнаружил, что романтическая страсть к Беатрис Холвердин – страсть, которая подпитывалась только расстоянием и приятными воспоминаниями, – изжила себя и что из пепла прежней любви вспыхнул огонь новый, более яркий.

Он влюблен в Лусиллу – в Лусиллу, любить которую имеет полное право; в Лусиллу, которая вольна ответить на его чувства. Притом искренность ее улыбок, нежные нотки в голосе, заботы о каждой мелочи в вопросе его удобств и несомненная сердечность приема уже явили капитану, что он отнюдь не противен этой девушке.

Оскар шагал взад-вперед по комнате, перебирая в уме взгляды Лусиллы, ее слова, ее живые речи, ее лукавые улыбки, помня также и об ее мудрости и проницательности… Но вот мысль его приобрела характер более практический – Оскар озаботился вопросом своей финансовой состоятельности. Он не богат, однако и не беден. Обожаемая тетушка – старая дева – завещала ему доход, обеспечивший независимость от отца, который владеет небольшим поместьем в Лимерике, но оно тоже рано или поздно должно перейти к Оскару. Словом, перспективы его не назовешь безнадежными. Он может продать дом и землю в Лимерике и обосноваться в Йоркшире, если Лусилла захочет жить поближе к сестре. Он, Оскар, побывал в жестоких боях; военная карьера ему дорога, и выйти в отставку будет тяжело, но Лусилла стоит этой жертвы. Оскар был уверен, что она не согласится на разлуку с Беатрис. Она сильнее духом, она по натуре защитница, ангел-хранитель несчастной сестры. Одного краткого часа в поместье капитану Донелли хватило, чтобы убедиться: леди Холвердин жизненно необходима поддержка Лусиллы.

Оскар подкормил пламя в камине, щедро сыпанув углей из медного ведерка, и оглядел комнату. Как славно играют свет и тени на кедровых панелях густо-коричневого цвета, сколь роскошен блеск зеленых шелковых занавесей, как ярки блики на бронзовом кружеве каминного экрана!

О привидении Оскар позабыл напрочь; ложась в постель, он мечтал о том, как счастливо устроится с Лусиллой в нескольких милях от Холвердина. Дому не обязательно быть большим – главное, чтобы он был уютным, красивым и располагался в живописном месте. Притом надо завести первоклассную конюшню и охотничий выезд; наверняка лорд Холвердин по-родственному разрешит Оскару охотиться в своих угодьях.

Постель отличалась роскошью былой эпохи – превосходное ложе для того, кто быстро засыпает, этакий пуховый парадиз, – но лишь на первые полчаса, по прошествии коих начинаются метания в духоте перин и подушек. По счастью, Оскара утомило многочасовое путешествие на крышах почтовых карет; усталый телесно, он был спокоен душой, и ни единая забота не могла бы вытолкать его из пределов благословенного забвения. Пышная постель показалась ему райскими вратами, и совсем скоро он уже бродил по самому восхитительному из лабиринтов сонного царства, даром что Лусилла окрестила кедровую спальню комнатой ночных кошмаров.

Оскар лишь усмехнулся на эти слова. Всю ночь он проспал крепким сном, какой дарят молодость, здоровье и надежда.

Комнату заполнял предутренний недужный свет, когда Оскар внезапно проснулся. Его разбудило ощущение близкого ужаса, разом и потустороннего, и куда как реального, много худшего, чем любой плод воображения, рожденный рассказом Лусиллы. Над Оскаром навис некто, и его горячечная рука впилась в горло нашему капитану. Лицо, бледное, действительно призрачное, было близко-близко к его лицу, и два свирепых глаза глядели Оскару прямо в глаза.

Если это и было знаменитое привидение, воистину оно наводило ужас, способный умертвить или свести с ума существо юное и восприимчивое. Сам капитан Донелли, не дрогнувший перед винтовками афганцев, равнодушный к их свирепым гримасам, сейчас чувствовал, как стынет в жилах кровь, а сердце ускоряет свой ритм.

Первой мыслью капитана между сном и пробуждением было: «Неудивительно, что дети умерли!» В следующее мгновение, когда он окончательно стряхнул тень сна, здравомыслие выступило на передний план.

Разве призрачная рука могла стиснуть человеку горло так, как стиснула эта лапища? Разве привидения пыхтят и кряхтят, разве дышат в лица своим жертвам? И разве этот скрежет зубовный хоть как-то соотносится с гостем из потустороннего мира? Нет! Рассудок объявил капитану Донелли, что он имеет дело не с какой-то там неосязаемой и неописуемой сущностью, но атакован человеком вполне реальным; что в горло ему вцепился, занеся над ним опасную бритву, какой-то безумец из плоти и крови.

Только перекатившись на другой край широкого ложа и тем избавив горло от хватки жарких пальцев, капитан Донелли узнал в нападавшем лорда Холвердина.

В пылу борьбы он сбросил своего врага на пол. Холвердин тотчас вскочил, и двое мужчин застыли, сверля друг друга глазами, разделенные только кроватью: один – со смертоносным предметом в руке, другой – совершенно безоружный.

В отчаянии Оскар покосился на камин, который был со стороны противника. Чтобы добраться до него и схватить испытанное оружие – кочергу, ему пришлось бы проскочить мимо безумца, который занял позицию у изножья кровати и держал наготове бритву, ухмыляясь и бормоча что-то себе под нос, несколько наклонившись вперед всем торсом, как индейский охотник, замерший в ожидании зверя. Он поранился своим же собственным оружием, и кровь струилась по его щеке. Ноги его были босы, тело прикрыто ночной сорочкой.

Колокольчик на шнуре находился, слава богу, в пределах досягаемости, и Оскар отчаянно дернул, тем самым уничтожив все шансы сообщить о своей беде, ибо крючок и петелька колокольчика давно проржавели, и одного яростного рывка хватило, чтобы в ладони капитана остался никчемный шнур. Надеяться на помощь не было смысла.

Не применить ли к Холвердину такое средство, как беседа? Не попытаться ли урезонить маньяка, который, очевидно, вот уже некоторое время алчет его, Оскара, крови? Нет, рассудил Оскар, это залитое кровью лицо, корчащее ему гримасы, эта воздетая рука с опасной бритвой не сулят успеха переговорам.

По тусклости и недужности света, что сочился сквозь портьеры, Оскар понял, что сейчас никак не больше пяти утра. Стало быть, в хаотичном старинном особняке бодрствуют только двое – он и маньяк. Оскару представился длинный узкий коридор, изолированность кедровой спальни.

«Один Господь ведает, насколько далеко находятся обитаемые комнаты. Меня здесь запросто прикончат, а никто и знать не будет, пока лакей не принесет воду для бритья – часов этак в восемь».

Об этом успел подумать Оскар, стоя перед Холвердином; еще он отчаянно соображал, какую избрать тактику. Можно дать шанс несчастному безумцу, прежде чем на ярость ответить яростью.

– Дорогой Холвердин, что за абсурд, – начал он громким и твердым голосом, вперив взор в своего врага, который быстро-быстро шевелил губами. – Разве я чем-нибудь обидел вас? Почему вы ворвались ко мне среди ночи? Странная разновидность гостеприимства – напасть на гостя, вами же и приглашенного, застать врасплох! Боже! Вы застали врасплох не кого-нибудь, а боевого офицера, – добавил Оскар, тщась обратить дело в шутку, даром что на него таращилась запятнанная кровью физиономия.

– Любовник моей жены, – пробормотал Холвердин. – Любовник моей жены! Убить его! Убить! Убить! Так велел дьявол, разбудив меня нынче: убить нечестивца! Тернер спрятал мои пистолеты, запер несессер, где я храню бритвы на каждый день недели – понедельник, вторник, среду… Сегодня среда, верно? Мне нужна была специальная бритва для среды, чтобы перерезать ему глотку, но несессер оказался заперт шельмой камердинером!

Эту тираду Холвердин выдал с впечатляющей скоростью, так что она звучала скорее как лопотанье обезьяны, чем как человеческая речь. Донелли тем временем косился по сторонам – какой бы предмет использовать в качестве оружия, – и когда Холвердин, с занесенной над головой бритвой, в один прыжок оказался рядом, капитан схватил массивный чиппендейловский стул и обрушил на атакующего, свалив того с ног, а сам ринулся к двери.

Дверь была заперта, ключ исчез. Безумцу удалось встать на колени, и, смеясь, он указывал на дверь.

– Тернер спрятал пистолеты, а я спрятал ключ! Сейчас мы поквитаемся! Поквитаемся! Я прекрасно могу перерезать тебе глотку и твоей собственной бритвой! Мне не нужна особая бритва для среды! Кончим дело!

К этому времени он уже поднялся в полный рост и, подобно быку, ринулся через всю комнату наискось. Донелли внезапно вспомнил, что его пистолеты остались в седельной сумке в холле. Он был в тисках безумца прежде, чем успел добраться до камина и схватить кочергу; бритва неминуемо перерезала бы ему горло, если бы Холвердин, которого очень забавляла ситуация, не разразился вдруг диким хохотом. Это дало Оскару время. Последовала борьба не на жизнь, а на смерть; разум сражался против безумия, закаленное в боях молодое мускулистое тело противостояло сверхъестественной мощи, свойственной сумасшедшим, однако заключенной в оболочку, ослабленную давней невоздержанностью. Казалось, от бритвы не будет спасения: она наносила раны обоим соперникам. Каждый был все равно что слеп, ибо кровь – своя и чужая – заливала ему глаза. Вновь и вновь Оскар вырывался из лап Холвердина и устремлялся к двери или к окну, но тот неизменно оказывался проворнее. Прежде, чем Оскар успевал выломать оконную раму или вышибить дверь, безумец хватал его, и борьба начиналась заново.

Грохот, треск ломаемых стульев, топот ног давно уже разбудили бы и семерых отроков Эфесских[97], в отчаянии думал Оскар. Время от времени он титаническим усилием пытался звать на помощь, но, измученный борьбой, задыхающийся, исторгал крик весьма слабый, способный в лучшем случае достигнуть дальнего конца коридора, меж тем как день еще только-только занимался, о чем говорила мутная серость за окном.

Оскар бился так, как бьется всякий, кому жизнь не наскучила, кому есть, что терять, но вот он рухнул, измученный, разбитый, израненный, словно прошедший пытку колесованием; рухнул с именем Лусиллы на устах, выдохнутым перед потерей сознания – в миг, который считал для себя последним.

– Лусилла! – повторил безумец, сверкнув глазами. – Этот лицемер хочет меня запутать.

Оскар лежал у его ног в глубоком обмороке и производил впечатление мертвого. Какое-то время лорд Холвердин тупо смотрел на бритву, с которой капала кровь, а потом бритва выпала из его пальцев.

Он забыл перерезать горло своей жертве. Он забыл также, куда подевал ключ от двери (а ключ лежал в золе, под каминной решеткой), поэтому ему пришлось открыть окно и выбраться в росистый сад – босиком, в одной только сорочке.

Смертельная битва была еще в разгаре, когда дворецкий, которому вменялось в обязанность бодрствовать при его захворавшей милости по очереди с камердинером, пробудился от сна, обнаружил, что его милость куда-то исчезли, а ведь изволили метаться в постели, и бормотать, и хрипеть, и скулить, будучи жертвой жесточайшей белой горячки.

Прежде чем усесться в кресло и начать дежурство, дворецкий запер дверь спальни, а ключ положил на каминную полку, за подсвечник. Теперь выяснилось, что тайник был недостаточно надежным, ведь лорд Холвердин нашел ключ и выбрался из своей тюрьмы. На самом деле он видел, как дворецкий прячет ключ, притворяясь, будто ищет спички; он только ждал шанса сбежать.

Идея зародилась в разуме Холвердина еще накануне, когда его помраченная милость услыхал разговор дворецкого с экономкой. Те толковали в гардеробной, смежной с хозяйской спальней; дверь была открыта. Экономка принесла дворецкому ужин, извиняясь, что сделала это поздно: все потому, что к ее милости с севера нагрянул кузен, капитан Донелли.

– Пришлось комнату ему готовить, – объясняла экономка. – Его в кедровую спальню определили, потому что она отсюда самая дальняя. Из кедровой спальни капитан Донелли не услышит, что творится здесь, у его милости.

– Его милость порой так буянит, что я жду не дождусь сиделки из Йорка, – отвечал дворецкий.

Имя Донелли действовало на Холвердина, как красная тряпка на быка. Еще в первый год после свадьбы кто-то ему обмолвился об Оскаре Донелли, и червь ревности поселился в разуме его милости. Да, в Йорке он был куда как учтив с Донелли – но лишь для виду: в нем тлели угли бешенства. А теперь, под влиянием помешательства на почве алкоголя, эти угли вспыхнули, и Холвердином владела только одна идея: поквитаться с первым возлюбленным своей жены.

Дальше события развивались в естественной последовательности. Всю ночь больной, даром что лихорадивший, следил за приставленным к нему дворецким, который то не сводил с господина внимательных глаз, фиксируя каждый рывок, то боролся с дремотной усталостью, читая местную газету. Холвердин дождался, пока бдительный страж уснет, и воспользовался своим шансом на побег.

Его нашли в саду – изнуренного, дрожащего всем телом, запятнанного кровью с головы до ног. Состояние лорда Холвердина и раньше вызывало тревогу, а отчаянная утренняя схватка только приблизила неминуемый финал. Его милость сначала пережил нервное возбуждение крайней степени, затем целых четверть часа пролежал в мокрой траве, на ненастной заре, без обуви и практически без одежды – то и другое стало для него фатальным, и через месяц после случившегося в комнате с привидением лорд Холвердин скончался, а леди Холвердин, как бездетная вдова, переместилась на более низкую ступень общественной лестницы.

У нее были и собственные средства, у нее была Лусилла, а также преданная дружба Оскара Донелли, с Лусиллой помолвленного.

Схватка с безумцем оставила на лице и теле капитана не один шрам, и эти отметины, пусть и не такие глубокие, какие бывают от сабель, затягивались очень медленно. Вдобавок кровопотеря и многочисленные ушибы – результат борьбы в ограниченном и загроможденном мебелью пространстве – привели к продолжительной лихорадке. Донелли пережидал ее в сельской гостинице, куда был доставлен тем же утром. Лихорадка отпустила его только через месяц после похорон лорда Холвердина.

В течение долгой и изнурительной болезни и далее, в томительный период выздоровления, ангелом-хранителем Донелли была Лусилла. Вместе с горничной она ежедневно являлась в гостиницу проверить, как справляются местные сиделки и верный денщик капитана, который примчался вслед за хозяином из Шотландии и в роли няньки оказался достоин всяческого восхищения. Оскар Донелли поправился ровно в срок, чтобы сопровождать своих кузин из Холвердина в Лондон. Старинное поместье перешло к дядюшке покойного лорда Холвердина, окружному судье, сухарю из сухарей, который занимался фермерством, причем «по науке», имел пышнотелую и домовитую супругу и многочисленных отпрысков, в череде коих не зияла ни единая брешь безвременной кончины. Старшей дочке сравнялось девятнадцать, самое младшее дитя, двух с половиной лет от роду, уже вовсю лепетало.

Когда сей джентльмен и его жена вступили в права наследства, ими был учинен беспрецедентный смотр всем комнатам новой собственности. Велись жаркие дискуссии о том, где разместить то или иное румяное, пышущее здоровьем чадо. Чем новоявленный лорд Холвердин особенно гордился (а он вообще весьма высоко ставил себя как человека образованного), так это познаниями в сфере медицинской. Он был ходячим сборником рецептов, почерпнутых у Эндрю Комба[98] и Саутвуда Смита[99].

– Чтобы кто из моих детей ночевал в этой спальне на первом этаже? Да никогда! – изволил воскликнуть новый лорд Холвердин, имея в виду кедровую спальню, на которую его внимание обратила экономка как на бывшую ночную детскую, и ныне могущую служить прежним целям, учитывая, что комнаты на верхних этажах займут юные леди и джентльмены, а также домашний учитель и гувернантка. – Эта женщина, видно, мнит меня безумцем! – продолжал его милость. – Мало того, что комната находится вровень с землей, так она еще и обращена окнами на северо-восток. А что под полом? Трупный прах, вот что! Мы имеем дело с комнатой-убийцей!

Экономка покачала головой, глубоко вздохнула и, атакованная вопросами, призналась, что в кедровой спальне нечисто и что она не раз и не два оказывалась фатальной для холвердинского потомства.

– Однако никто до сих пор не дал имени привидению и не сумел рассказать, каково оно из себя, – заключила экономка.

– Привидение? Чепуха! А вот насчет фатальности я согласен. Эта комната губительна для здоровья, а пожалуй, и самой жизни маленького ребенка. Мне известно, как строились эти сельские особняки: под гостиной – выгребная яма, водостоки сложены из негодных кирпичей. Нет, мои дети не будут жить в этом крыле. Потолки здесь низкие, первый этаж, в окнах предусмотрено только по одной крохотной форточке. Это живописно, говорите вы? А я скажу – это отвратительно!

Его милость седьмой барон Холвердин был великим реформатором. Он принадлежал к тем неуемным натурам, которым не терпится строить и улучшать – или портить. Так, улучшая старый сад, столь любимый Беатрис Холвердин, он стер его с лица земли. Половицы в кедровой спальне он велел поднять, и его усилия были вознаграждены, ибо под полом действительно обнаружилась древняя выгребная яма рядом с более поздним по времени кирпичным водостоком – то и другое в плачевном состоянии, характерном, впрочем, для доброй половины прекрасных с виду старинных особняков, оставленных разрушаться по всей стране в первые годы правления королевы Виктории.

– Открыть ли вам имя привидения? – вопрошал лорд Холвердин, когда его одолевали вопросами о тайне кедровой спальни. – Россказни о потусторонних сущностях – полный абсурд, однако в этой комнате малышам действительно снились кошмары, а их коротенькие невинные жизни были принесены в жертву преступному невежеству их родителей, ибо это ваше привидение зовется брюшным тифом!