Память упорно возвращала капитана Донелли во фруктовый сад – самый обыкновенный для Девоншира, но превращенный в райские кущи уже одним только присутствием двух румяных ясноглазых сестричек. Известие о том, что Беатрис несчастна в браке, Донелли принял близко к сердцу. Ею пренебрегает муж: ею, чья любовь вознесла бы до небес ничтожнейшего из людей, ею, пред которой он, Донелли, готов был преклонить колени, как истово верующий католик – перед святой. Во дни его невинной юности Беатрис сравнялось лишь семнадцать – тогда даже для самого Оскара не началась еще битва, именуемая жизнью, а уж Беатрис и вовсе была свежа и доверчива как дитя. Признание в своих чувствах Донелли считал святотатством; просьбу ждать его – верхом эгоизма. Да и которые из сокровищ мира смог бы он положить к ногам Беатрис?

Они оба были детьми – семнадцатилетняя Беатрис и он сам, которому не исполнилось и двадцати; его любовь была мальчишеским увлечением. Юноша, который только начинает карьеру, в его глазах лучшую на свете; юноша, у которого все впереди: и блеск военной формы, и разгульное веселье офицерского собрания, и парады, – такой юноша думает о себе и своих честолюбивых амбициях несколько чаще, чем о любимой девушке. Только позднее, на одинокой горной станции[89], где нечем было заполнить тоскливые вечера, Оскар Донелли начал понимать, сколь нежно любит Беатрис – не то четвероюродную свою сестру, не то родственницу еще более дальнюю. И лишь когда отец, ирландский священник, написал о замужестве Беатрис, Оскару стало ясно, что любовь его глубока, ибо на эту весть сердце отозвалось мучительной болью. До сих пор он, со своей сугубо ирландской беспечностью, отметал самою мысль, что Беатрис может связать себя узами брака уже в первый сезон. Он убедил себя в ее разборчивости; он тешился уверенностью, будто в сердце Беатрис ему отведен укромный уголок, а потому она никогда не увлечется чужаком. Он дерзновенно рассчитывал, что через несколько лет трудной службы вернется – и найдет свою кузину все еще в девицах, жаждущую быть завоеванной. Он осознал всю беспочвенность своих надежд, когда надежды не осталось вовсе.

И вот не успел он приехать в Лондон, а уж слышит, как имя леди Холвердин треплют его старый приятель генерал Палмер и мистер Сопер-Снарл! Первым делом Оскар Донелли отправился навестить отца и своих родных сестер. В пасторском доме на юге Ирландии он провел вторую половину июля и начало августа, но теперь долг был исполнен и Донелли, обратив взоры к Йоркширу, предпринял долгое путешествие через всю страну, прямо из валлийского порта Холихед. Ему удалось попасть в Йорк аккурат на летние скачки (он знал заранее, что там будут лорд и леди Холвердин).

Погода стояла дивная, древний город, переполненный любителями скачек, так и бурлил. Цены на спальные места даже в самых захудалых меблированных комнатах взлетели до максимума. К счастью, у Донелли имелись приятели в воинской части – они-то и обеспечили ему приют в казарме на трое суток, и с ними он отправился в Нейвсмайр.

Впрочем, он быстро оставил приятелей возле конюшен под тем предлогом, что ему нужно кое-кого повидать на трибунах, ибо внимательный взгляд на экипажи убедил его в том, что лорд и леди Холвердин не обретаются среди второразрядных зрителей, для которых забег означает повод для пикника в гуще нарядной толпы, притом со всеми атрибутами – цыганами, акробатами, бродячими музыкантами и попрошайками всех сортов. Что до черных менестрелей – эфиопских исполнителей серенад, в ту эпоху в Англии о них еще и не слыхивали.

Тишина высокой трибуны (сравнительная, разумеется, ибо здесь были заняты почти все места) оказала на капитана Донелли успокаивающий эффект, и он без труда нашел тех, кого искал. Они сидели в первом ряду с краю – две высокие дамы в похожих платьях из муслина цвета лаванды, в соломенных шляпках и черных шелковых шарфах. Нынешняя модница сочла бы их наряды нелепыми, но по тем временам они были изящны и элегантны. Читатель, если сомневается, может обратиться к роману Диккенса «Жизнь и приключения Николаса Никльби» или полистать иллюстрации к произведениям Бальзака, где непременно обнаружит простоту нарядов, весьма подходящих к грациозной фигуре.

Капитан Донелли, во всяком случае, решил, что еще никогда не видел лица милее, чем то, которое улыбнулось ему из-под полей деревенской шляпки.

– Беатрис! – воскликнул он, простирая к кузине обе руки.

– Нет, я – Лусилла. Беатрис поглощена лошадьми, она вас и не заметила. Как сильно вы загорели! Когда вы вернулись домой?

– Четыре недели назад. Не стану даже спрашивать вас о здоровье. Эти румяные щечки говорят сами за себя.

– Будь я молочницей, мне следовало бы сейчас сделать книксен в благодарность за ваш комплимент; увы, румянец щек стоит на последнем месте в списке качеств, которые желает ассоциировать с собой молодая леди. Румянец ныне – дурной тон. Малокровие и хрупкость – вот необходимые атрибуты светской красавицы.

– На малокровных красавиц я вдоволь нагляделся в Индии, а здесь, дома, меня очаровывает вид здравия и благополучия. Как поживает леди Холвердин?

– Вот сами ее и спросите. Беатрис, капитан Донелли ждет, чтобы его приветствовали как героя после всех опасностей, пережитых в Пенджабе.

Беатрис встала и приблизилась к сестре и кузену. Капитан Донелли нашел ее переменившейся. Перед ним была уже не прежняя беззаботная девушка, которую он помнил с девонширских времен. Печали оставили на ней свой след. Раньше Лусилла терялась в тени старшей сестры: в свои шестнадцать все еще незаметная, она не обещала пышного цветения. Беатрис, напротив, из прелестного бутона как раз превращалась в ослепительную розу. Теперь розой была Лусилла, а Беатрис хоть и поблекла, но зато с таким достоинством держала голову на своей стройной шее, что показалась Оскару даже интереснее, чем в пору девичества.

Здороваясь с ним, она покраснела, потом вздохнула. Румянец указывал на невинный роман с кузеном – давно законченный, почти-почти забытый. Вздох говорил о страданиях, выпавших ей за время разлуки. В следующую минуту на первый план выступила светская дама.

– Вы видели Холвердина? Нет? Он где-то на скаковом кругу или в денниках, полагаю. В сегодняшнем забеге участвуют две его лошади – и обе, кажется, обречены на проигрыш. Вы, должно быть, рады вернуться в Англию с этой гадкой войны? Сколько ужасов, сколько страданий! Мое сердце кровоточило, когда я читала об этой кошмарной трагедии, как и сердце каждого англичанина.

Они уселись рядом и заговорили – серьезно, честно, как родные брат и сестра. Оскар рассказывал о себе и о боях, но жизни Беатрис, ее замужества и переживаний эти двое едва коснулись.

– Ваш дом совсем недалеко отсюда, не так ли? – словно между прочим уточнил Оскар уже после забега.

Одна холвердинская лошадь пришла третьей, с большим отрывом от скакуна, занявшего второе место, другая затерялась среди замыкающих. Беатрис явно была огорчена, хотя с самого начала считала неминуемым проигрыш обеих лошадей своего супруга.

– До Холвердин на девятнадцать миль. Не знаю, близко это по-вашему или не очень.

– Вы уедете домой нынче же?

– Нет. Мы с Лусиллой – и лорд Холвердин – остановились здесь, в гостинице. Мы отбываем только завтра вечером, но, думаю, мой муж посмотрит еще и последний заезд и выдвинется домой в субботу.

Тут явился Холвердин, сердитый из-за проигрыша, но разгоряченный вином, в том состоянии особого, яростного оживления, которое сделалось заметным, когда он многословно приветствовал родственника жены.

– Вы, конечно, ужинаете с нами в «Рояле», капитан Донелли; начнем ровно в семь. Обещаю «Моеt», какого вы, верно, давненько не пивали.

Оскар объяснил, что живет в казарме: едва ли с его стороны будет учтиво отказаться от ужина в офицерском собрании.

– К чертям офицерское собрание! Я знаю ваших приятелей, они знают меня. Приводите их с собой – в любом количестве. Так будет еще веселее.

– Я бы лучше заглянул на часок после ужина, если позволите.

– Как вам угодно, друг мой! – воскликнул его милость и ушел, чтобы присоединиться к субъектам сомнительного вида и заглушить говором и хохотом самых громкоголосых из этой компании.

При нем его жена не проронила ни слова; Оскар заметил, как коробит ее каждый звук этого зычного голоса, каждый взрыв неуместного смеха. Леди Холвердин сидела, устремив взоры на плоскость Нейвсмайра, но ее явно не занимала ни пестрая толпа, ни летний свет, пятнавший землю и людей; не завораживало праздничное мельтешение.

Капитан Донелли поужинал с друзьями в офицерском собрании и к девяти часам явился в гостиницу «Роял». Леди Холвердин и ее сестру он нашел в скупо освещенной гостиной; из смежной с ней столовой слышались голоса и частые взрывы смеха.

– Холвердин пригласил своих приятелей лошадников, – пояснила Беатрис, – так что мы с Лусиллой поужинали tête-à-tête и вот скучаем в сумерках. Мне кажется, для таких перелетных птиц, как мы, едва ли можно вообразить место более унылое, чем гостиная в номере отеля. При нас нет наших вещей: книг, рабочих корзинок – ничего. Мы обнаружили гравюру с запечатленой на ней свадьбой ее величества – и рассматривали ее как первое в нашей жизни произведение искусства.

– Я послала бы официанта за колодой карт, если бы не опасалась, что он меня засмеет. Мы могли бы сыграть в «Нищего соседа» или «Казино», – произнесла Лусилла.

– Или вы бы лучше присоединились к Холвердину и его приятелям? – уточнила Беатрис.

– Что? Уйти от вас, когда вам грустно? Нет, леди Холвердин, я намерен вас развлекать: быть, если получится, занятным ну или хотя бы беззаботным, как статист в комедии о пяти актах. Вот бы мне толику остроумия – ради вашего блага! О, кажется, есть идея получше: вы ведь жили в свете, пока я жил вдали от него, а значит, можете позабавить меня парой-тройкой скандальчиков, о которых судачил Лондон, покуда я обретался в горах Индии.

Пришел официант с принадлежностями для чаепития; Лусилла заварила чай, и все трое скоро оставили вымученную шутливость и завели речь о днях минувших, когда никого из них не терзал не только страх перед будущим, но даже мысли о нем. Говорили, впрочем, Оскар и Лусилла; леди Холвердин нарочно села так, чтобы быть подальше от свечей, которые в старомодных гостиницах составляют изрядную долю в счете, хотя тьму рассеивают из рук вон плохо. Лишь однажды из полумрака донесся едва слышный вздох, а по большей части там царило молчание.

Наконец двери смежной комнаты распахнулись, и в гостиной очутилась разом целая толпа – лорд Холвердин и его собутыльники, почти все подобные сынам Велиала[90], которые «являются на темных мостовых – марионетки гонора и браги»[91]. Веселость их граничила с буйством. Холвердин явно перебрал, а если его гости имели вид тех, на кого спиртное подействовало не так сильно, то объяснялось это только привычкой: Холвердин медленно деградировал в алкоголика, а для этих персонажей невоздержанность давно была второй натурой.

В тот вечер вино привело Холвердина в хорошее расположение духа, и он приветствовал капитана Донелли с шумным дружелюбием:

– Вам непременно надо погостить у меня! Хотите, завтра вместе поедем в почтовой карете? Спальня для вас найдется, дом куда как вместительный, даром что миледи с сестрицей оккупировали целое крыло. Да, таковы нынче жены: этим птичкам подавай клетку попросторнее. Погодите-ка. – Холвердин поднял непослушный палец и стал указывать по очереди на своих приятелей: – Ты, и ты, да еще майор, да преподобный Боб (палец остановился, подрагивая, на неопрятном субъекте в белом воротничке, какие носят священники), ну и остальная братия… – Всего приятелей было полдюжины, но тому, кто залил глаза вином, похоже, представилось, что их целый десяток. – Только не ждите, что ее милость изволит потесниться: эта старая пила ни уголочка не уступит, даже если придется отправить гостя в комнату с привидением.

Холвердин стоял перед холодным камином; руки его были согнуты в локтях и держали задранные фалды фрака. Он раскачивался взад-вперед и хохотал над каждой фразой, которая представлялась ему «капитально» остроумной. Поистине никто не мог создать столько шума, сколько милорд в изрядном подпитии.

Тогда-то Оскар Донелли впервые и услыхал о страшной комнате.

– Неужели в Холвердине водится привидение? – спросил он, едва не усмехнувшись.

– Да у нас их не одна дюжина! Правда, я ни единого не видал, но знаю, что они населяют дом с незапамятных времен, а уж комната, о которой я веду речь, и вовсе будто зачумлена. Может, это простые совпадения, – продолжал Холвердин, неожиданно переходя на зловещий шепот, – а только все юные души, которым довелось ночевать в этой комнате, умерли до срока. Вообразите: там когда-то была детская! Детская! Боже милосердный! Малышам что-то являлось, они пугались – и умирали. Если Провидение… подарит мне нас… наследника… я… ни за что… не отправлю… его… в эту… дет…ску…ю, – заключил Холвердин, уже еле ворочая языком.

Капитан Донелли, используя общие фразы, поблагодарил его милость за приглашение, сказал, что с радостью погостит в поместье, но только не сейчас, а позднее.

– Я приеду, когда в доме будет меньше гостей, хотя и не страшусь ночку-другую провести в этой вашей комнате с привидением. У меня всегда при себе пистолет и патроны, и едва ли привидение возьмет надо мной верх.

– Опасная затея – палить по призракам, – заметил неопрятный пастор, – добром такие дела не кончаются. Вы можете выстрелить в лакея, который принес вам воду для бритья, или в джентльмена, который поднялся в три часа утра ради охоты на лисят[92] и просто ошибся комнатой. Да и вообще пистолет тут не годится. Если к вам явится призрак, пуля не причинит ему вреда, а если человек – вы станете убийцей.

Капитан Донелли не удостоил ответом того, кто в своем кругу был известен как преподобный Боб. Старые часы на лестнице пробили одиннадцать; Оскар пожелал кузинам доброй ночи и выскользнул за дверь, не дожидаясь, когда Холвердин обернется к нему. Его милость склонялся над карточным столиком, окруженный приятелями: делал ставку в высокоинтеллектуальной игре под названием «Голландский банкир». Сердце Донелли болело за женщину, которую он помнил, когда она была прелестной и беззаботной, когда целая жизнь лежала перед ней, суля счастье.

Да, он действительно собирался воспользоваться приглашением Холвердина. Он хотел поглядеть, как живется кузине в ее же собственном доме и с таким мужем, какой предстал ему нынче. Донелли не уточнил у Беатрис, присоединяется ли она к приглашению, – чутье подсказало ему, что кузина более чем не склонна открывать семейные тайны даже родственнику. При мысли, что эти вот развратники, эти ипподромные подлипалы запросто вваливаются в дом, где хозяйка – утонченная красавица, в жилах капитана Донелли кровь буквально клокотала.

Он отправился на север, в Шотландию, две недели провел в графстве Аргайл, в охотничьем домике своего приятеля, настрелял немало дичи, прошагал немало миль по вересковым пустошам, съел немало банноков[93], выпил изрядно знаменитого лохшилского виски и устал от всего этого до последней крайности. Сердцем он в увеселениях не участвовал, что не укрылось от его товарищей.

– Ты дьявольски хороший стрелок, – заметил один из них, – но в компании адски скучен.

Донелли пришлось сознаться, что антикомпанейский настрой вызван тревогой о… о том, кто ему дорог.

Лицо Беатрис Холвердин – с этой ее вымученной улыбкой, с болью во взоре – так и стояло перед ним. Из головы не шла скотская развязность лорда Холвердина, пьяный хохот, нечленораздельная речь и, главное, его вульгарные, беспутные приятели, подлецы, которым дозволено садиться за один стол с женой этого грешника, не просыхающего от вина.

И подумать только – Беатрис вышла за него по своей воле, и первый год совместной жизни был истинной идиллией! Об этом Донелли знал от своих младших сестер. Девицы в письмах восторгались счастливым замужеством леди Холвердин: она, мол, души не чает в супруге, а тот носит ее на руках. Получалось, что вовсе не пэрская корона прельстила Беатрис; получалось, что брак заключен по любви.

В безлюдных горах Шотландии капитана Донелли томило желание вновь увидеть женщину, которую любил зеленым юнцом. Его товарищи были заядлые охотники – но и только; их бесконечные разговоры все на одну и ту же тему навязли Оскару в зубах. Он оставался среди них – чуждый им всем, пока однажды утром не сделал вид, что только-только узнал из письма о необходимости ехать домой, по семейным делам. Почтовая карета доставила его в Глазго уже назавтра ближе к вечеру, так что он как раз успел занять место в другой карете, которая отправлялась обратно в восемь часов.

Когда Оскар Донелли покидал Йорк, снова был вечер, и уже третья почтовая карета повезла его в сторону Холвердина. В одиннадцатом часу он попросил возницу остановиться у парадного крыльца времен королевы Анны, с фронтоном в форме ракушки меж двух узких высоких окон, за которыми чуть мерцал свет, как если бы в холле горела только пара свечей.

«Надеюсь, не все обитатели дома успели лечь спать», – подумал Оскар.

Визит в столь позднее время казался ему почти вторжением, тем более что его и пригласили-то как бы между прочим. Однако ведь и лорд Холвердин был не из тех, кому по нраву церемонии, к тому же капитан Донелли уповал на эффект внезапности, которая требовалась, чтобы полнее представить домашний уклад в Холвердине. Но какую пользу принесло бы это знание хоть Беатрис, хоть самому Донелли? Увы, никакой! Если муж дурно обращается с его кузиной, чем тут поможешь? Если Беатрис несчастлива, разве сделаешь ее счастливее?

Оскара впустил сонный лакей и сразу провел в просторный холл с высоким потолком, где стены были отделаны черным и белым мрамором и увешаны портретами представителей рода, однотипно выполненными и потому неинтересными. С самого утра, еще когда капитан Донелли выезжал из Ньюкасла, бушевала непогода, однако наш герой занял место на крыше, решив, что лучше мокнуть под дождем, чем задыхаться внутри кареты, полностью укомплектованной пассажирами. Он продрог до костей и чуть ли не с возмущением косился на огромный камин с мраморной полкой, увенчанной бюстом Минервы, позабыв, что на дворе только первая неделя сентября и люди сами перед собой притворяются, будто лето еще не кончилось.

– Принесите мой багаж и расплатитесь с возницей, – попросил Оскар, отсчитав несколько монет и вложив их в ладонь сонного лакея.

– Ага, сделаю, – весьма бесцеремонно ответил лакей. – Это ведь за вами посылали, верно?

– Посылали? За мной? Не понимаю. Я капитан Донелли, кузен ее милости.

– Покорнейше прошу простить, сэр, – смутился лакей. – Тут дожидаются одного человека из Йорка; я ваш саквояж увидал, вот и подумал… простите, сэр.

– Полагаю, его милость дома?

– Да, сэр, только его милость нездоровы и лечь изволили два часа назад. Ее милость и мисс Уилмот в утренней гостиной. Сюда пожалуйте, сэр, за мной; саквояж я после принесу.

Лакей повел Оскара длинным узким коридором – явно его выстроили гораздо раньше, чем в доме появился холл, – распахнул дверь, как это умеют только лондонские слуги, и объявил:

– Капитан Донелли!

Сестры расположились не рядом друг с дружкой. Лусилла сидела за пианино, однако не играла, а леди Холвердин утопала в огромном кресле у камина, где плясал веселый огонек, при виде коего поникший духом Донелли воспрянул почти в той же мере, как и при виде своих кузин.

– Оскар! – воскликнули они хором, но ни у одной, ни у другой к удивлению не примешивалась радость.

Похоже, Донелли приехал некстати. Уж по лицу Беатрис он умел читать – а лицо это выражало нечто близкое к испугу.

– Вы не ждали меня, – произнес Донелли, – но, надеюсь, не сердитесь, что я поймал его милость на слове и нагрянул без предупреждения. Если помните, его милость приглашал меня в любое время; он сказал еще, что всегда найдет, где меня разместить, пусть даже в комнате с привидением, – добавил Оскар, стараясь шуткой разрядить атмосферу.

– Я помню, – ответила Беатрис, переводя глаза с гостя на сестру и обратно в смущении столь неприкрытом, что Оскар почувствовал: нельзя ему оставаться, хоть он и родственник, и ехал день и ночь с единственной целью – узнать, какова домашняя жизнь Беатрис.

– Судя по всему, мой неожиданный приезд сулит вам затруднения, – начал Оскар. – Я поступил необдуманно. Приглашение из уст мужчины ничего не значит, если в доме есть женщина. Мне следовало подождать, пока вы лично позовете меня. Притом я нагрянул на ночь глядя. Я рассчитывал успеть самое позднее к восьми вечера, но «Ньюкаслская молния» оказалась самым медлительным экипажем, в котором я когда-либо путешествовал. Нет ли поблизости гостиницы? Я бы там переночевал, а сюда пришел бы утром, к завтраку, когда вы уже определились бы, уместно ли будет мое присутствие в течение нескольких дней. Если Холвердин болен, вас, наверное, стеснит любой гость.

– Чепуха! – воскликнула Лусилла. – Вы останетесь, хотя мы и впрямь вынуждены будем поместить вас в комнату с привидением, – добавила она, словно отвечая на взгляд своей сестры. – Вы не против? Это одна из лучших комнат во всем доме, а поскольку привидение непостоянно и неосязаемо, его и бояться не следует, так ведь?

– Я не боялся бы его, даже будь оно самым осязаемым и признанным всей Англией явлением, – ответил Донелли, желая впрыснуть капельку жизнерадостности в общий настрой.

Лусилла позвонила и распорядилась приготовить для капитана Донелли кедровую спальню.

– Разожгите огонь пожарче и удостоверьтесь, что с вентиляцией полный порядок, – сказала она властным тоном. – И пусть распакуют саквояж капитана Донелли – проследите за этим. А вам, – обратилась она к Оскару, полностью взяв дело в свои руки, поскольку леди Холвердин так и сидела, глядя на языки пламени, инертная, безразличная, – надо поужинать. Наверняка вы обедали сегодня рано, да и обед, осмелюсь предположить, был никудышный.

– В обоих случаях вы угадали, – признал Оскар, после чего Лусилла распорядилась накрыть для капитана Донелли ужин здесь же, в этой гостиной.

Оскар не мог не восхищаться ее грацией, живостью и умениями истинной хозяйки. Вся энергия, которой некогда лучилась Беатрис (тут он вспомнил беззаботное создание с ракеткой и воланом в девонширском саду), теперь, похоже, иссякла. Леди Холвердин была уныла и молчалива, и Оскар с болью думал, что причина недовольства и раздражения – его нежданный приезд.

– Идите сюда, сядьте поближе к огню, – сказала Лусилла. – Беатрис не в духе из-за болезни его милости. Не обращайте на нее внимания.

– Как же не обращать? Я раскаиваюсь, что вторгся к вам, да еще и в неурочный час. Серьезно ли болен лорд Холвердин?

– Да, он очень плох.

– Что с ним такое?

– Доктора не говорят. Вы ведь знаете эту их манеру делать секрет из диагноза. У его милости что-то вроде расстройства нервов. Доктора считают, что недуг зародился уже давно; большего от них не добьешься. Мы ждем опытную сиделку из Йорка, а пока за Холвердином ходит его камердинер – и отлично справляется. Беатрис нет смысла хандрить, от нее все равно ничего не зависит.

– Как раз это всего печальнее, – произнесла леди Холвердин и вновь погрузилась в молчание.

– Что за великолепная комната! – воскликнул Оскар, восхищенный деревянными панелями на стенах и низким потолком с дубовыми балками.

– Да, одна из стариннейших. Это крыло построено еще при Карле Втором, когда здесь был всего-навсего охотничий домик. Через пятьдесят лет добавилось крыльцо в духе королевы Анны и флигели, так что основная часть особняка в его нынешнем виде как раз и есть пристройка! Вы будете спать в этом крыле. Я сама обожаю утреннюю гостиную, а Беатрис и его милость были так добры, что разрешили мне называть ее своей, тем более что она находится в нежилой части дома и никто на нее не претендует.

– Надеюсь, привидение сюда не вторгается.

– О нет; оно у нас сознательное и границ не нарушает.

Затем Лусилла поведала Оскару, как однажды по своей воле провела ночь в комнате с привидением, и Оскар спросил, что именно она тогда видела.

– Полагаю, ничего, – ответила Лусилла. – Теперь, когда вспоминаю о той ночи, вооруженная здравым смыслом, я склонна думать, что напугал меня дурной сон – правда, чрезвычайно дурной, из категории ночных кошмаров. Мне снилось, что на мою грудь взгромоздилась сущность, описать которую не хватит слов, и что своей тяжестью толкает меня в бездонную яму страха, какой вызывает удушье. Входя в эту комнату, я была готова испугаться, и мой страх – это жуткое чувство, что в комнате находится нечто потустороннее, – вполне соответствовал моим худшим ожиданиям. Но сейчас я считаю, что мне все приснилось, и виной тому – мое воображение.

Оскар прошелся по комнате, оглядел книги, фарфор, картины – немногочисленные, но достойные – и добрался, наконец, до миниатюр, расположенных на выцветшем красном бархате рядом с камином.

– Очень занятно, – сказал он. – Полагаю, это портреты членов семьи?

– Да. Вот эти мальчик и девочка – в верхнем ряду – как раз ночевали в комнате с привидением; оба умерли. Наверное, именно тогда на кедровую спальню легли первые подозрения. А уж после того, как в раннем возрасте скончался другой ее обитатель, о кедровой спальне заговорили как о приносящей несчастье и даже смертельно опасной.

– И как же я рад, что она не принесла несчастья вам.

– Вам тоже не стоит ждать от нее беды; главное – чтобы прислуга проследила за чистотой дымохода. Вы, быть может, хотите осмотреть комнату, прежде чем сядете ужинать?

– Да, очень. Я желал бы свершить то, что ваши соседи называют «un brin de toilette»[94], прежде чем разделю трапезу с моими высокородными кузинами.

– Тогда пусть это действительно будет «un brin», – сказала Лусилла. – И прошу вас, не облачайтесь в смокинг в столь позднее время лишь потому, что мы с Беатрис в вечерних платьях.

– Я не сделаю ничего, что задержит мое появление в вашем обществе более чем на десять минут, – галантно ответил Оскар, – но мне до смерти хочется взглянуть на комнату с привидением.

– Вам не дадут перегореть, – весело произнесла Лусилла, взявшись за колокольчик.

Сколько в ней было жизни, сколько огня! Оскар начал уже задаваться вопросом, а любил ли он когда-нибудь Беатрис – бедняжку Беатрис, что сидит у камина унылая и подавленная, отягощенная тревогой за больного мужа, который, по слухам, пренебрегал своей женой и дурно с ней обращался, пока был здоров. Всем сердцем Оскар жалел ее, но уже не мог ассоциировать эту попираемую мужем женщину с блистательной красавицей из девонширского сада. Теперь блистательная красавица была здесь и звалась иначе – не Беатрис. Лусилла было ее имя. Лусилла озаряла древние сумрачные покои своими яркими, как бриллианты, глазами, солнечными кудрями, белизной плеч. Лусилла, чьего расцвета никто не ожидал; Лусилла, воспоминания о которой сводились для Оскара к косичкам и передничку.

Его проводили в комнату рядом с утренней гостиной – в ту самую комнату, просторную, о трех окнах (одно глядело на сад). Огонь пылал в большом камине с железной решеткой и тонкой росписью на портале, с полками для разогревания пищи – приметами далекого прошлого. Кровать красного дерева имела четыре столбика с желобчатой резьбой, служивших, чтобы держать зеленые шелковые занавеси; ни малейшего сходства между этим ложем и катафалком не наблюдалось. В целом комната, озаренная ярким пламенем (его давала комбинация угля и древесины) да еще и парой свечей на туалетном столике, показалась Оскару уютной и настроила на позитивные мысли. Лакей успел распаковать его саквояж, разместил щетки, расчески и бритвы самым удобным для гостя образом. Оскар живо привел себя в порядок и вернулся к своим кузинам в темно-коричневом сюртуке, черном бархатном жилете, расшитом золотыми нитями, и с полоской черного атласа на шее – аксессуаром беспроигрышным, знакомым нам по ранним портретам Диккенса[95] и графа д’Орсе[96]. Он сам чувствовал, что выглядит совсем недурно, хоть смокинг ему и запретили.

Легкий ужин – почти экспромт – ждал на раскладном столе, придвинутом к камину. Все трое уселись. Лусилла разрезала сноровисто и с апломбом курицу – в те дни от леди ожидали умения владеть кухонным ножом, – а Оскар сосредоточил силы на ветчине. Лакей открыл бутылку шампанского и наполнил три узких бокала. Дворецкого не было, и Оскар заключил, что это важное в доме лицо удалилось на покой еще до его приезда.

Лусилла стала уговаривать сестру съесть кусочек курочки и выпить немного вина.

– За обедом ты крошки не проглотила; ты себя уморишь, Беатрис.

Ей достался укоризненный взгляд леди Холвердин, но в следующую минуту с видимым усилием Беатрис изобразила на лице оживление, а под конец, поддавшись настрою Оскара и Лусиллы, которые казались почти счастливыми, забыла о своих горестях и приняла участие в приятной беседе.

Все трое сидели за столом, пока не догорел огонь в камине, а часы не пробили полночь.

– Каждый удар словно упрек, – произнесла Лусилла. – Вы, Оскар, искуситель – столкнули нас с пути истинного. Известно ли вам, что обычно мы, взяв свечи, расходимся по спальням уже в половине одиннадцатого?

– Я стыжусь, что из-за меня вы так засиделись.

– Нет, вас нужно благодарить за это, – возразила леди Холвердин. – Когда душу снедает тревога, ночи кажутся слишком долгими.

– Не надо так волноваться, – бодро заметил Оскар. – Его милость обладает крепким сложением и обязательно поправится, какова бы ни была природа его недуга. Он из тех, кого так просто не сломить.

Свечи были зажжены. Явился лакей, сонный до последней возможности, чтобы погасить огни в гостиной. Маленькая компания распалась – дамы удалились в свои комнаты, расположенные в другом крыле дома, а капитан – в кедровую спальню, которая находилась поблизости. Тишина и темнота накрыли одинокий Холвердин.