Холвердинское привидение отличалось от своих собратьев тем, что никогда не повторяло ни образа своего, ни манеры. В пользу того, что определенная комната в Холвердине облюбована некой потусторонней сущностью, свидетельствовало достаточное количество честных людей, уже самим этим своим качеством относя факт к разряду непреложных. Первые свидетельства появились почти столетие назад, но хватало и совсем свежих, словно вчерашних, причем ни один очевидец не грешил наклонностью ко лжи. Привидение, наличие коего регулярно подтверждалось вот уж без малого сто лет, наверняка имело особый статус в Стране Теней благодаря своей изменчивости. Поистине среди прочих призраков это был Протей. Принимая облик то мужчины, то женщины, показываясь то старым, то молодым, но практически всегда наводя жуть как раз этой своей чудовищной неопределенностью, гигантская, подавляющая тень нависала подобно железной горе, и жертва пробуждалась в лихорадке и с ледяной испариной на лбу. Вот какова была сила воздействия этой бесформенной формы.

Лусилла, младшая сестра леди Холвердин, превзошедшая ее прелестью, переименовала кедровую спальню в комнату ночных кошмаров. Как-то под Рождество, когда собралось множество гостей и в их особняке были заняты даже мансарды, Лусилла, расхрабрившись, вызвалась переночевать в кедровой комнате, а после клялась, что не повторит этот опыт, даже если в награду ее сосватают лучшему жениху графства.

Когда же к Лусилле приступили с расспросами – всем не терпелось узнать, что конкретно она видела, – та ответила:

– Представьте себе этакого Калибана[74]. Всю ночь он был в комнате. Я спала, но знала, что он рядом, хоть и не могла открыть глаза: на мои веки словно кто по свинцовому грузику положил. А как у меня потом болела голова – просто раскалывалась! Призрак стиснул мне горло, взгромоздился на грудь мою. Нет, Беатрис, никогда больше я не лягу в кедровой спальне! Ни за что я этого не сделаю!

Все ровесники Лусиллы Уилмот – ныне они, по большей части обернулись во прах, ибо речь мы ведем об эпохе, когда пост премьер-министра занимал лорд Мельбурн[75], а железные дороги были в новинку, – все, кто живал в поместье Холвердин, когда хозяйкой там была леди Беатрис, очень жалели, что привидение выбрало себе столь роскошную комнату – одну из самых просторных в доме и едва ли не одну из самых лучших. Панели на стенах там были из кедра, а сама комната располагалась в стариннейшем, еще при Стюартах[76] построенном крыле, где размещались также зал, библиотека и летняя гостиная. Сама кедровая спальня была известна и под другим названием – «спальня окнами в сад».

Крыло это находилось на одном уровне со старым садом, прелестнейшим в Йоркшире – так, по крайней мере, отозвалась о нем Беатрис Холвердин, в качестве новобрачной прибыв в северные владения мужа, которого избрала себе сама. Вероятно, саду должно сравняться два столетия, чтобы он достиг совершенной красоты. Этот конкретный сад разбили еще во времена Бэкона; сохраняя многие причудливые элементы своей эпохи, он был лишен, однако, куда более фантастических элементов, относящихся к культуре чаепитий на свежем воздухе, само упоминание о коих в знаменитом трактате способно убедить всякого здравомыслящего человека в том, что если Бэкон вполне мог писать шекспировские пьесы, то Шекспир ни за что не сочинил бы бэконовского трактата. А почему? А потому, что тот, чья легчайшая строка предлагает воображению дивные картины Аркадии, никогда не допустил бы этих тяжеловесных арок над колоннами, сработанными плотниками и увенчанными башенками, в которых помещаются птичьи клетки. Не допустил бы он также в своем идеальном английском саду и «дисков из цветного или позолоченного стекла, чтоб горели на солнце»[77].

В те первые дни счастливой любви, освященной Церковью, Беатрис была склонна называть свой сад Эдемом, но семь лет бездетного супружества умерили ее восторги, да и сами милорд и миледи уже не походили на мильтоновских Адама и Еву. Среди соседей-помещиков распространилось мнение, будто милорд более печется о здоровье своих гончих, чем о счастье жены, и что вспышка какой-нибудь болезни на псарне огорчила бы его сильнее, нежели перспектива туберкулеза у спутницы жизни.

Есть мужчины, для которых любовь что лихорадка; есть любовники, которым ничего не стоит вскочить на коня и умчаться от возлюбленной, а если бегство невозможно – сделаться домашними тиранами.

Речь идет об эпохе, когда мужчину не осуждали за близкое знакомство с бутылкой, коль скоро он высокородный джентльмен. Еще не потускнели в памяти людской Принц-регент[78], Фокс[79] и Шеридан[80]. Традицию поддерживали Бруэм[81] и прочие интеллектуальные светочи. Портвейн, бургундское, мадера и другие традиционные опьяняющие напитки имели куда большую популярность, чем бордо и легкие рейнские вина. Без портвейна английский патриотизм был положительно немыслим; портвейн для англичанина почти равнялся религии. И то сказать: сами святые отцы жаловали это вино. Щедрая помещица больше не готовила сомнительные отвары из целебных трав, в недавнем прошлом годные, чтобы отправить их захворавшему бедняку и назвать сие действо актом щедрости; нет, теперь страждущие получали крепкий бульон и крепкое вино, и каждый английский поселянин причмокивал, услыхав имя густо-красного напитка родом из Португалии.

Словом, ничего предосудительного не было для лорда Холвердина в том, чтобы после целого дня в седле на полночи устроиться за столом красного дерева и подкрепить себя парой бутылок любимого вина. В порядке вещей считалось, что периодически камердинер тащит господина вверх по отполированной подошвами дубовой лестнице, а за свое усердие вознаграждается крепким словцом. Да что там камердинер – милорду извиняли грубости даже по отношению к миледи. «Детей-то она ему не родила – что ж удивительного, если его милость неудовольствие выразить изволит?» – так объясняли его несдержанность поселяне.

Милорд ассоциировал счастье с лошадьми, гончими и вином. Миледи обожала свой сад, свои книги, свою арфу и умудрялась хранить внешнее подобие довольства в обстоятельствах, которые другую женщину, не столь сильную духом, подвигли бы восстать на жестокий свой жребий.

Кроме поместья Холвердин, что находилось на полпути от Йорка к Беверли, милорд владел еще домом на Гросвенор-сквер и парком в Суссексе, но предпочтение отдавал Холвердину за сравнительную близость его к Йорку, Донкастеру и Понтефракту, где регулярно проводились скачки, бывшие для милорда главным источником душевной радости. Он и сам имел в Холвердине маленький конезавод, но лучшие его лошади содержались в Малтоне, под неусыпным надзором Джона Скотта, ибо милорд лелеял золотую мечту – победить на Сент-леджерских скачках, и мечту серебряную – победить на скачках Эборских.

Проведя в Лондоне три сезона, леди Холвердин навсегда удалилась от столичного общества; теперь о ней можно было услыхать только в Йоркшире или в Суссексе (чаще – в Йоркшире, который помнил многолюдные приемы в поместье Холвердин, что леди Беатрис давала в первые четыре года своей замужней жизни). Это был период, когда Лусилла Уилмот веселилась от души: вместе со старшей сестрой посещала все скачки графства, а также участвовала в охотничьих выездах, – но в последние два года леди Беатрис уже не приглашала гостей, и тягучими осенними вечерами, когда его милость пропадал на пирушках после скачек, компанию его жене составляла только верная Лусилла. О шумном же мире, о вдовах и женах, молодых джентльменах и барышнях, чьи голоса и смех некогда звенели в покоях и галереях Холвердина (в те дни гостеприимного и праздничного), остались одни воспоминания. Нет, гости здесь появлялись и поныне – только это были завсегдатаи скачек, привозимые милордом без единого слова предупреждения жене или экономке. Нередко после очередного заезда к парадному крыльцу подкатывали три-четыре почтовые кареты – причем уже в самое позднее время – и выпускали целую компанию подвыпивших мужчин, которые не замедливали ввалиться в особняк. Среди них попадались персонажи невоспитанные, чей лексикон наполовину состоял из жаргона, принятого на конюшнях и вблизи тотализатора, – таких Беатрис Холвердин и ее сестра чурались как зачумленных.

Обсуждая за глаза лорда Холвердина, люди пожимали плечами.

– Там какая-то тайна, – сказал однажды пожилой генерал Палмер в клубе Армии и флота.

– Просто этот Холвердин поколачивает свою жену – вот и вся тайна, – фыркнул мистер Сопер-Снарл, известный остроумец и эксперт. – У нас в Сент-Джайлсе это вовсе не тайна. Истинная тайна – только уже социальная, – как английский дворянин докатился до такого скотства.

– Неужели это правда? – раздался чей-то голос, твердый и с нестоличным выговором. – Неужели лорд Холвердин действительно дурно обращается со своей женой?

Спрашивал рослый, широкий в плечах молодой человек с лицом загорелым и украшенным кавалерийскими усами (он только-только вернулся из Пенджаба и о большинстве скандалов отчизны еще не слыхал).

– Мне известно лишь то, чему я сам был свидетелем в Холвердине два года назад, – ответил Снарл с охотой. – Уже тогда Холвердин не стеснялся грубить жене, а она имела вид женщины, привыкшей к подобному обращению. Только не сочтите ее этакой Терпеливой Гризельдой[82] – нет, она сохраняла спокойствие и не удостаивала мужа хоть какой-то реакцией на грубость. Его выходки леди Беатрис встречала с ледяным презрением, но атмосфера в доме, сами понимаете, была уж не прежняя. Гости чувствовали себя будто на вулкане, и с той поры в Холвердине не устраивались приемы. В августе я видел ее милость с сестрой в Йорке, на скачках; обе проявляли ко мне всегдашнюю любезность, но ни намека на приглашение в гости не последовало, несмотря на то что я оказался неподалеку от Холвердина.

– Я тоже кое-что слышал, – проговорил генерал Палмер, – да только можно ли всему верить? Поженились-то они как будто по любви. Во всяком случае, мне так сказали после этого события.

– Да, без любви не обошлось. Мисс Уилмот была признанной красавицей среди сверстниц – причем заблистала уже в первый свой сезон. Барышня под опекой лорда-канцлера[83], да еще с целым состоянием в качестве приданого, которое ох как кстати пришлось Холвердину.

Загорелый воин, побывавший в кабульском пекле, отделившись от собеседников, теперь глядел в окно. Его сигара, выкуренная лишь наполовину, лежала, забытая, там, где выпала из пальцев, а мысли перенеслись в девонширский фруктовый сад. В этом саду он, выпускник военного училища, играл в бадминтон с двумя светловолосыми юными барышнями в белых платьицах, которых, на правах родства, мог называть просто по именам, ибо Уилмоты и Донелли состояли в родстве. Пусть отдаленное, оно наличествовало, и потому Оскар Донелли пользовался многими привилегиями в доме неунывающей незамужней тетушки, которая воспитывала двух сироток. У старой девы в любимцах ходил именно Оскар, и белокурые сестрички были с ним откровенно дружелюбны. Он приносил им вести из большого мира, о котором они не знали ровным счетом ничего. Даже старшей, Беатрис, предстояло выждать еще три-четыре года, прежде чем быть представленной ко двору и провести свой первый сезон в Лондоне под крылом другой, замужней, тетки, которая имела особняк на Курзон-стрит и была известна как леди, водившая знакомство лишь с самыми рафинированными членами общества.

А потом безусый корнет отплыл в составе полка в Индию, ибо начиналась афганская война[84]. Это была длительная, исполненная горечи кампания, из которой младший офицер вернулся в Англию уже капитаном (правда, отнюдь не уверенным, что герой Кандагара более достоин зависти, чем кадет, игравший в бадминтон в саду где-то между Старкроссом и Эксетером). Из писем он знал, что сестры Уилмот были представлены ко двору – причем одновременно, в одной и той же гостиной – и рука об руку дебютировали в свете. Разница в возрасте у них была всего один год, и Беатрис добилась, чтобы им позволили вместе пройти волнительную процедуру, хотя искушенная тетка считала такое решение ошибочным, объяснив это тем, что каждая из них умалится во мнении света.

Однако тетушка ошиблась. Общество было взбудоражено уже самим фактом, что появились сразу две дебютантки – обе прехорошенькие, с равным приданым, резвые и свежие, как первый весенний цвет. Обе мисс Уилмот вызвали восхищение; от поклонников отбою не было. Ни один праздник, пусть не масштабный, не обходился без них. Когда сестрички слегли, подцепив инфлюэнцу, Мейфэр погрузился в траур.

Между апрелем и августом каждая сестра получила немало предложений. Привередничали обе, но Лусилла была просто несносна. Она отказала нескольким соискателям, хотя с любым из них могла бы возвысить как собственный, так и семейный статус. Тетка, миссис Монтрессор, сумевшая сплавить замуж трех дочек-бесприданниц (притом столь быстро и ловко, что любой делец восхитился бы), была взбешена разборчивостью Лусиллы.

– Тебе что же, папу римского подавай? – съязвила миссис Монтрессор.

– Думаю, тройная корона[85] могла бы меня прельстить, только ведь он непременно будет стариком – они все старики, – ответила Лусилла, не утруждая себя в разговоре с близкими правильным построением фраз.

Свет немало удивился, когда успешным претендентом на руку Беатрис был объявлен лорд Холвердин, обладатель запятнанной репутации, известный своей страстью играть на скачках. Впрочем, он отличался красотой и развязностью, держался горделиво – высокомерие этого сорта легко может вызвать восторг совсем молоденькой дебютантки, особенно если та не знает жизни и не догадывается о темных безднах, что скрыты за безупречными манерами.

Нет сомнений, что Холвердин увлекся Беатрис, и именно искренняя страсть внушила его действиям и огонь, и напор, необходимые тому, чья цель – богатая наследница.

Они поженились, и весь первый год Беатрис была абсолютно счастлива. Затем надвинулась тень размолвок, а вскоре холодный ветер супружеского безразличия стал гулять по домашнему раю. Далеко не сразу молодая жена поняла, что за человек ее муж. До нее долетали истории из его прошлого, а что до фактов настоящего, она была им свидетельницей. Гименей перевернул свой факел, и святое пламя погасло навеки.

Беатрис была из тех, кого называют сильными духом. Она вышла замуж своей волей, никого не послушалась – и теперь противостояла инсинуациям своей лондонской тетки, игнорировала предубеждения и предостережения тетки деревенской. Единожды сделав выбор, она из гордости не позволяла себе жаловаться даже самым дорогим и близким людям. В свете знали об ее горестях, поскольку их перемалывала языками прислуга да соседи-помещики; кроме того, в Холвердине, прежде гостеприимном, уж больше не устраивали приемов.

Одной только Лусилле было досконально известно, как страдает леди Холвердин, хотя и ей Беатрис не открывала своего сердца. Но Лусилла ведь жила при сестре, причем по своей воле, сама же сокращая для себя шансы на замужество.

Сила взаимной привязанности между сестрами поистине изумляла – иначе Лусилле не снести бы нападок зятя, которого бесило присутствие свояченицы. Однако Лусилла была не из тех молодых женщин, что тушуются от мужской грубости: каждый выпад лорда Холвердина она встречала презрительным смехом.

– Вы ведь не думаете, будто я здесь живу для вашего удовольствия? – говорила Лусилла. – Не воображаете, будто меня волнует, рады вы мне или нет?

Беатрис убеждала сестру подыскать лучшее пристанище, раз уж Лусилла упорно отказывает претендентам, каждый из которых дал бы ей супружескую заботу и достойное положение в обществе. Да что там – для такой привлекательной барышни, как Лусилла, любой дом оказался бы приятнее, чем Холвердин, где уныние если и прерывалось, то лишь вторжением шумных «лошадников». Лусилла оставалась тверже алмаза.

– Я не пойду замуж без истинной любви, – заявила она Беатрис. – Но и не желаю жить сама по себе, в статусе старой девы. Что до его милости – je m’en fiche[86]. Пикировки с лордом Холвердином лишь бодрят меня. Я вполне счастлива в этом доме. У нас с тобой, Беатрис, есть лошади и собаки; все старые слуги – на нашей стороне, и вдобавок мы располагаем садом, который нам дорог. Что еще нужно для счастья? Если же ты и дальше будешь настаивать на моем отъезде, я велю перенести свои вещи в кедровую спальню; я там поселюсь, мне, возможно, явится привидение, и тогда я умру, как умерли несчастные малютки.

Лусилла имела в виду события давних лет, говорила о фактах подтвержденных.

При первом лорде Холвердине в кедровой спальне ночевали его девятилетний сын и семилетняя дочка; периодически детям являлось нечто ужасное – как они рассказывали няньке, чудище нависало над их постельками. Однако рассказы были путанные, да и «чудище» посещало детей редко, поэтому взрослые списали все на дурные сны. Однако и мальчик, и девочка умерли в течение одного года – и тогда-то в умах невежественных и склонных к суеверию вся история получила новое звучание. Смутное детское видение стали считать предвестием беды, и за кедровой спальней прочно закрепилась репутация обиталища призрака. За полторы сотни лет потусторонняя сущность, даром что нечасто себя являла, сделалась неотъемлемым атрибутом господского дома, и даже легчайшее сомнение в наличии призрака, высказанное в деревне ли Холвердин или хоть в гостиной викария, гарантированно встречалось многозначительным покачиванием голов и заверениями, что вот этот-то случай как раз подтвержден и доказательства бесспорны. Прочие истории о призраках, пожалуй, пустые слухи, а холвердинское привидение – факт.

– Никто так и не смог объяснить мне природу этой сущности! – торжественно заключила Лусилла за чаем в семействе викария, каковое семейство было недостаточно светским, а потому в летнее время обедало в три пополудни, а чаепитие устраивало в шесть вечера, чтобы еще успеть прогуляться перед сном. – Вот это-то меня больше всего и занимает, когда речь идет о холвердинском привидении. Похоже, никому о нем ничего не известно. Когда я сама ночевала в кедровой спальне…

На этой фразе две младшие дщери семейства – обе в том возрасте, когда девочки носят платьица с передничками – бросились к Лусилле и прервали ее рассказ целой лавиной вопросов.

– Вы правда там ночевали, мисс Уилмот? – выдыхала одна сестра. – Какая жуть!

– Какая прелесть! – вторила другая.

– И вы что-то видели? Вы видели ЕГО?

– Нет, Долли, ЕГО я не видела, но знала, что ОНО рядом.

– Ах, расскажите, расскажите! – попросила Долли с придыханием. – Какая вы удивительная! Какая храбрая, что остались там на ночь! Давайте я налью вам еще чаю. Пожалуйста, расскажите!

– Я могу поведать совсем немного. Праздновали Рождество, дом был полон гостей. Весь вечер я танцевала и устала донельзя, поэтому первые три часа спала как убитая, а потом внезапно проснулась среди кромешной тьмы и поняла, что не одна: нечто стиснуло мне горло и принялось душить – такое, знаете, огромное, чудовищное. Когтищи как раскаленный металл – и они-то впились мне в грудь. Не знаю: может, я лишилась чувств, может, погрузилась в мертвящий сон, может, меня постигло что-то третье, – но утром, когда горничная принесла чай, я проснулась с ужасной головной болью. Я хворала два или три дня; меня знобило и трясло, и вообще мне было плохо. А потом Беатрис отвезла меня в Бридлингтон, чтобы ветер с Северного моря сдул следы этих гадких призрачных прикосновений.

– Выходит, вы даже не знаете, каков собой призрак? – протянула разочарованная Долли.

– Конечно, не знаю. Не могла ведь я разглядеть его в кромешном мраке.

– Вот жалость! Обычно есть какой-нибудь источник света, – настаивала Долли, опираясь на сведения о Стране Теней, почерпнутые из иллюстрированных ежегодников ценой в полгинеи и размещенные среди портретов прекрасных пэресс. – То луна внезапно метнет свой луч в щелку между камчатыми портьерами, то пыхнут пламенем уголья, которые, казалось, уже совсем прогорели, – и тогда сразу можно разглядеть и лицо привидения, и одежду, и драгоценности.

– Ах, Долли, так о привидениях пишут в романах; только в литературе может встретиться бесплотная леди в са́ке[87] или джентльмен в парике Рамильи[88]. Сущность, которая обитает в Холвердине, реальна, и тот факт, что никому еще не удалось описать ее, говорит в пользу ее реальности.

Долли и ее сестренка внимали Лусилле разинув рот, но Лусилла углубилась в дебри абстрактного, куда их незрелые умы не могли за ней последовать.

– Холвердинская сущность вполне может быть чьей-то неспокойной совестью, которую тяготит неискупленное преступление, или это душа человека, от природы злого, который при жизни не совершил злодеяния, а теперь мается жаждой грешить, ненавидеть, завидовать, обольщать – кто знает? О, простите меня, мои милые! Я увлеклась. Не позволяйте мне даже заговаривать об этой ужасной комнате. Когда я вспоминаю произошедшее со мной, то словно делаюсь отчасти безумной.

– У него раскаленные когти, – повторила Долли, цепляясь за единственную примету, импонирующую отроческому идеализму.

– Долли, еще одно слово о призраке – и я сама запру тебя в этой комнате! – воскликнула Лусилла, высвобождаясь из цепких юных объятий.

– Вот было бы чудесно, – заявила Долли, округляя глаза.

– Чего уж чудеснее – умереть, как другие дети, которые ночевали в кедровой спальне. Эта комната всегда приносила смерть малышам – не только сыну и дочке первого лорда Холвердина, были и другие. К примеру, девяносто лет назад кедровая спальня погубила сразу троих детей из семьи младшего брата тогдашнего милорда. Бедняжки умерли за одно лето.

– Привидение явилось каждому из них? – уточнила потрясенная, но вроде бы даже в благоговении Долли, в то время как Сесили, младшая сестра, только и могла, что беззвучно шевелить губами.

– Этого я не знаю, но все трое сильно испугались в кедровой спальне. Я слышала историю от одной пожилой женщины. Дети были нервные, ранимые – не то что ты и Сесили, неунывающие резвушки, – и умерли за одно лето. Вот и все, что могла мне поведать старушка, пятьдесят лет назад служившая няней в Холвердине. Впрочем, с моей стороны неправильно смущать вас подобными ужасами.

– А нам нравится, – возразила Долли. – Мы от привидений просто без ума.

– Вот глупенькие! Что за нездоровый интерес! Каждому разумному человеку ясно, что привидений не существует. Покажите-ка мне лучше ваши грядки.

– Она посеяла салат-латук, – сказала Сесили, указывая на старшую сестру. – Он пока еще маленький, и мы его каждый вечер поливаем.

– Вы его зальете, – предостерегла Лусилла. – Он у вас переродится в кресс-салат.

На этих словах каждую ее руку поймала и стиснула маленькая ладошка, и Лусилла была уведена сквозь стеклянные двери на лужайку и далее, в малоизученные пределы пасторского сада, где детям выделяют грядки. Лусиллу влекли туда два забавных создания в длинных белых передничках, с коричневыми ленточками в косичках – сущие дети не только телом, но и душой, каковой факт в начале сороковых годов был не столь удивителен, как ныне.