В кружке человека, женатого на прелестной женщине, непременно сыщется предатель, и тут не имеет значения ни придирчивость отбора друзей, ни срок дружбы. Всегда есть некто, кому не писаны законы, если на карту поставлена благосклонность красавицы или награда за вероломство. Такой субъект в принципе не признает женской добродетели, а чужую жену рассматривает как приз – пусть не для каждого мужчины, но для него самого уж точно.

Вот и среди гостей Максима де Сен-Валье был такой предатель – не кто иной, как Вивьен, романист, нравственными прототипами своих герцогинь бравший обитательниц парижских трущоб; литератор, который произвел вскрытие и анализ собственного представления о женщине (извлекши это представление из мерзких недр своего подсознания), опоэтизировал, а затем дьявольски извратил его; человек, который не видел и видеть не желал целомудрие, даже когда сталкивался с ним лоб в лоб.

Гектор Вивьен не принадлежал к числу любителей охоты; ни гончие, ни соколы его не интересовали. Не будь у него в Сен-Валье ле Рое объекта преследования, он томился бы от смертельной скуки. Известно, что всякий деревенский житель должен кого-нибудь преследовать – хотя бы жуков и бабочек; так вот Вивьен избрал себе в жертву мадам Сен-Валье: безмятежную и прекрасную женщину возвышенной души – и твердо верил в успех.

«Если не нынче, так завтра» – таков был девиз Вивьена, когда речь шла о женщинах. Окрыленный целой чередой легких побед, он полагал, что может завоевать любую. В его глазах степенное достоинство Люси, подобающее замужней даме, было только маской, ибо все воспитанные женщины носят маски и в каждой римской матроне дремлет Мессалина – разве не так?

Вивьен всегда вел дело с осторожностью, применяя методы (коих имел в избытке) согласно обстоятельствам. Ни муж, ни жена ничего не подозревали – так он был искусен. Сен-Валье даже извинялся перед ним за однообразие развлечений.

– Наверняка вы изнываете от скуки: ведь ни к соколиной, ни к псовой охоте у вас нет пристрастия, – предположил он.

– Дорогой Максим, вы забываете, что до конца года я обязан закончить роман и придумать название. Бессобытийная жизнь в вашем доме подходит мне как нельзя лучше.

– Боюсь, вчера вы не слишком продвинулись с романом, сударь, – шутливо заметила Люси. – С полудня до вечера вы гуляли в саду и на ферме.

– Сударыня, я как раз обдумывал название – а это в нашем деле самое трудное.

Было замечено, что Вивьен проводит день за днем, бродя по саду, околачиваясь возле фермы, слоняясь в парке или сопровождая дам к отдаленным руинам, к живописной деревушке и вообще к любому объекту и по любому маршруту, намеченному мадам Сен-Валье для прогулки. Имея малый вес, Вивьен недурно держался в седле для человека, чья жизнь проходит за писанием книг; он выбрал себе подходящего скакуна из конюшен Сен-Валье и теперь присоединялся к хозяйке и мадам Эвремонд уже и по утрам, так что скоро знал каждую тропу и каждую поляну в обширных лесных угодьях.

Люси показала ему место появления призрачного шарабана – развилку, где от основной дороги отделялась тропка, над которой простирал свои узловатые ветви дуб-гигант. В половине его ствола билась жизнь, другая половина была мертва – куда как подходящий ориентир!

Вивьен попробовал высмеять легенду, однако Люси предостерегла его вздохом.

– А вдруг это правда? – строго сказала она. – Вдруг Максим когда-нибудь объявит мне, что видел призрачный шарабан?

– Вы сразу догадаетесь, сударыня, что он ужинал с «Вдовой Клико», – не замедлил ответить Вивьен.

Поощрение сентиментальных предположений о муже не входило в его планы.

Октябрь близился к концу. В соседнее, почти королевское шато прибыл с целой сворой английских паратых гончих[71] некий ирландский дворянин, потомственный страстный охотник и великолепный наездник. Охота на лис удалась, ирландца наперебой приглашали в гости, и дважды за две недели он отужинал в Сен-Валье ле Рое, где произвел прекрасное впечатление на всех дам. Будучи человеком новым, он, как это ни странно, единственный из гостей заметил, что неспешные прогулки Вивьена с дамами и его внимание к хозяйке и ее подругам чреваты бедой.

«Будь я покороче знаком с Сен-Валье, я бы постарался открыть ему глаза на этого так называемого друга, – сказал себе ирландский пэр, возвращаясь домой после второго ужина в шато. – Субъект, который отлично держится в седле, но не выезжает на лисью охоту – а сколь хороша она в здешних краях! – определенно вынашивает грязные планы. Я, кажется, знаю, в кого целит этот парижский романист».

В те осенние дни Максим был безмятежно счастлив: не берегся, как ему советовал врач, и охотился наравне со всеми, причем чувствовал себя сильнее и бодрее, чем когда-либо в последние десять лет, аппетит же имел такой, что с улыбкой сожаления вспоминал времена, когда придирчиво выбирал закуски в ресторации Биньона, воротя нос от дорогих ранних овощей. Теперь Максиму казалось, что он окреп, как истинный сельский житель, а значит, может посмеяться и над докторами, и над диагнозом.

Итак, октябрь подходил к концу; отдельные гости уехали, но тем, кто задержался, сделалось только уютнее в обществе друг друга, в этом тесном кружке. «Гостей как раз столько, чтобы всем разместиться у камина да рассказывать истории», – думал Максим, когда его друзья придвигали кресла к большому очагу, в котором алели крупные поленья, наполняя главный зал смолистым ароматом. Да, как раз столько оставалось гостей, чтобы ничто не мешало им наслаждаться нежным голосом Люси, когда она в сумеречный час исполняла баллады Гейне или любовные песни де Мюссе.

«Как она терпит такую жизнь, эта невозмутимая, величавая хозяйка поместья?» – спрашивал себя Вивьен. Казалось, Люси де Сен-Валье понятия не имеет о любви – а под любовью Вивьен разумел страсть, скоротечную лихорадку, которая вынуждает охваченных ею лгать и изменять; раскаленное адское горнило, откуда женщина выбирается израненная и иссушенная, отмеченная неистребимым клеймом бесчестья.

Место сбора охотников было на сей раз выбрано дальнее, собаки умчались в направлении, противоположном усадьбе, так что Максим ехал домой один. Его друзья, живописец Тольпаш и адвокат Бартрон, остались продолжать охоту. Максим отделился от них, зная: если не вернется вскоре после наступления темноты, у жены от тревоги о нем разыграется воображение. Последовав за собаками, он как раз и задержался бы допоздна. Поэтому уже в три часа пополудни Максим бросил собак (они к тому времени упустили первую лисицу и рыскали в пятнадцати милях от Сен-Валье ле Роя). По всей вероятности, лисица уведет их еще дальше, прикинул Максим, так что травля вполне может завершиться и за все тридцать миль от дома – смертью ли зверя или досадой охотников.

Итак, Максим избрал возвращение домой. Свежая лошадь – не та, на которой он участвовал в травле, а запасная – несла его со скоростью семь миль в час. Солнце только-только начало клониться к закату, когда с узкой тропы, где не разъехались бы два всадника, Максим выбрался на лесную дорогу: мадам Бельфор окрестила ее Призрачным Трактом. Однако в тот вечер не было предмета более далекого от мыслей Максима, чем старинная семейная легенда. Максим чувствовал прилив как физических, так и душевных сил, думал же о том, как славно приехать домой, опередив гостей, и насладиться обществом Люси, одной только Люси! Они пойдут в причудливую старинную башню – там Люси устроила будуар; подсядут к камину (он расположен в этакой диковинной нише), начнут доверительную беседу. И никто их не потревожит целый блаженный час, до того, как удар гонга возвестит, что пора переодеваться к ужину.

Так Максим ехал, не торопясь, думая о нежно любимой им женщине. Его любовь была чиста и безмятежна, подкреплена полным доверием; ни разу не пала на нее даже бледная тень вероятной перемены. Сколь счастливо провел он последние три года, отмеченный финансовым процветанием, а главное, идеальным, счастливейшим брачным союзом! Мысленно он благодарил Провидение. Люси разбудила в его душе чувства, каких он не ведал со времен раннего детства; теперь в нем вновь расцвела чистая вера, усвоенная, когда он мальчиком сиживал на материнских коленях. Впереди еще много лет спокойной жизни, полной, как чаша, говорил себе Максим; для этого есть все – деньги, влияние, любовь, освященная законом. Недаром же постепенно исчезли все зловещие признаки нервного истощения, ослабления умственных и физических сил – признаки, вынудившие его обратиться к прославленному врачу; недаром он ощущает себя способным вести битву с жизнью – не хуже, чем в двадцать пять лет. Поздравляя себя с полным восстановлением, Максим продвигался вперед, к крутому повороту – там расступались деревья, и взорам представала дивная поляна, пологий склон, что вел на тучное пастбище в низине, где цветы и травы скрывали коров по самую грудь.

Там, за пастбищем, как раз и садилось солнце – великолепный алый диск. И вот, на самом повороте, когда перед Максимом открылась поляна, уходящая вниз, когда алое око было вровень с его лицом, он вздрогнул от звука рожка. Странно: звук этот, совсем слабый, явно раздался где-то поблизости. Выходит, собаки все время бежали в том же направлении, в каком ехал Максим? А может, лисица – хитрейшая бестия – нарочно помчалась к Сен-Валье ле Рою?

Недоумевая, Максим обернулся в седле, желая посмотреть, что делается позади него, и напрягши слух. И тотчас кровь похолодела в нем; озноб оказался внезапнее и мощнее, чем тот, который охватывает человека, когда солнце исчезает за горизонтом. Максим взглянул вперед – к нему приближался экипаж. Механически он тронул поводья, чтобы лошадь его отошла и дала дорогу. Экипаж был большой, тяжеловесный; волокла его четверка лошадей, но ни их копыта, ни колеса, давя на гравий, не производили абсолютно никаких звуков.

Медленно катил по лесной дороге тот самый шарабан, а его пассажиры – все, как один, бледные в дымчатых сумерках – смотрели Максиму прямо в лицо. Он узнал Жерара де Нерваля, который повесился на улице Старого Фонаря; Альфреда де Мюссе, который угробил здоровье алкоголем и распутством; узнал и других, менее известных пассажиров. Все они давно были мертвы. Один пассажир – самый давний, самый близкий, самый преданный друг, всех раньше утраченный, – встал в полный рост и, пристально глядя Максиму в глаза, простер руку в западном направлении. И тотчас красно-золотой сегмент солнечного диска канул за горизонт, и день померк.

– Это был милый Орас, – вздохнул Максим, когда шарабан растаял среди теней. – Он дал мне знак: скоро мы встретимся.

Максим продолжил путь домой – еще медленнее, чем до сих пор. Никогда он не верил в легенду о призрачном шарабане, но почему-то совсем не удивился, увидав его воочию, заодно с пассажирами – друзьями своей юности. Теперь, когда фантом исчез, Максиму стало казаться, будто бы он всегда знал, что однажды ему явятся эти милые лица, пророча скорую смерть. Почему же считаные минуты назад он упивался мыслью о многих счастливых годах, ему уготованных, о том, как, рука в руке с любимой женой, станет неспешно спускаться пологим склоном холма, что зовется жизнью? Контраст ощущений был подобен удару, который ведет к кратковременной потере сознания. Придя в себя после такого удара, человек не сразу понимает, сколько времени провел без чувств; минуты полного забвения кажутся ему годами. Максим даже не пытался рационально объяснить произошедшее, даром что его разум был подготовлен недавней беседой, и на эту-то подготовленность он мог бы все списать. Нет, для Максима изначально не существовало сомнений; шарабан с пассажирами он сразу счел не чем иным, как воплощением семейного предания. Значит, он умрет. Жизнь его наконец-то преисполнилась тихого блаженства, но его призывают из мира иного – и он должен повиноваться. Слишком непреклонно глядел покойный друг, слишком красноречиво указывал на закатное солнце. Вот и для Максима скоро зайдет солнце жизни. Он мнил себя окрепшим, воображал более сильным, чем в юности, – заблуждение, рожденное довольством! Распад, коего он страшился, подтачивает цитадель его существования. В мозгу ли, в сердце ли, а может, в легких – да где угодно – кроется недуг, и смерть уже отметила Максима своим перстом.

«Посмотрим, что скажет на сей счет наука, – решил Максим. – Если заключение врача совпадет с предупреждением фантома, я пойму, что дни мои сочтены. Это утешительно – знать наверняка. Завтра же поеду в Париж скорым поездом, и пусть Бьяншон меня осмотрит».

Придя к такому решению, он пустил лошадь рысью и скоро был дома: как раз успел к ежедневной трапезе, которую Люси именовала на английский манер пятичасовым чаепитием. Чай подали в будуар, тот самый, устроенный в башне; состоялась и сердечная беседа – долгая, как и мечтал Максим. Люси похвалила его за преданность: как же, ведь он бросил собак в лесу и приехал один, избавив ее от нескольких бесконечных часов тревоги в осеннем мраке. Люси шутила и, неотразимо очаровательная, так и льнула к мужу; Максим был счастлив, что урвал этот час абсолютного счастья наедине с ней. Ни словом, ни вздохом не выдал он душевного потрясения, хотя, весело болтая и смеясь, не переставал думать о том скором дне, когда бедная Люси – уже вдова – будет сидеть одна в своем будуаре, и прокручивал в уме завещание, составленное им сразу после свадьбы – свою последнюю волю, согласно которой все имущество доставалось жене.

Еще прежде, чем войти к ней будуар, он отправил слугу верхами на почту с телеграммой, в коей извещал доктора Бьяншона о своем завтрашнем визите, указывая час появления в приемной. Выехать надо нынче же, ночным омнибусом, из Сен-Валье ле Роя в Дижон; тогда рано поутру Максим пересядет в скорый поезд до Парижа. Вволю наговорившись с Люси, он сообщил ей, что срочные дела зовут его в столицу, что поедет он туда и обратно ночью, чтобы его отсутствие дома было как можно более кратким.

– Но ведь ты себя измотаешь! Подумать только – две ночи кряду в пути! – воскликнула Люси, сразу погрустнев от перспективы разлуки с мужем.

– Не измотаю. Возьму билеты в спальный вагон.

– Уж пожалуйста, так и сделай. Значит, ты вернешься…

– Послезавтра, задолго до завтрака.

– Я распоряжусь, чтобы завтрак приготовили и подали, и неважно, в сколь ранний час. Я сама тебя встречу на станции.

– Не надо, прошу тебя. Ехать далеко, по утрам теперь холодно – ты озябнешь, а с этим не шутят!

– Не настолько я изнеженная, Максим. Жизнь среди этих дивных лесов дала мне силу львицы!

– О моя львица! – воскликнул Максим и покрыл поцелуями милое свежее личико. – О королева моих лесов – и моего сердца!

В сводчатом холле ударили в гонг – сигнал переодеваться к ужину. Максим поспешил сменить платье и распорядиться, чтобы собрали его вещи и подали экипаж ровно к десяти. Омнибус до Дижона отходил от местной станции в одиннадцать двадцать, успевал к парижскому скорому – значит, в столице Максим будет утром, с двумя-тремя часами в запасе до того времени, когда, как он надеялся, его впустят в смотровую великого доктора Бьяншона.

За ужином он говорил и смеялся с преувеличенной оживленностью человека, который старается скрыть сердечную рану. Вивьен тоже фонтанировал весельем – пересказывал свои лучшие произведения, блистал остроумием в ответных репликах, правда, являя чуть больше дерзости, чем обычно. Если бы Максим де Сен-Валье не был во власти мрачных дум, его, пожалуй, покоробили бы отдельные фразы Вивьена, но при сложившихся обстоятельствах он едва ли слышал сказанное другими и уж тем более не вникал в смысл; мало того – он почти не задумывался над собственными словами. В такой горячке он был, когда подали кофе и крепкие напитки и когда, чуть позднее, мажордом объявил, что экипаж подан. Камердинер, который давно уложил вещи господина, ждал на крыльце.

Максим наскоро простился с женой и гостями и отправился в путь.

Доктор Бьяншон велел впустить его без очереди, хотя уже в девять утра приемная была полна народу, но с Максимом де Сен-Валье этот гений медицины встречался в обществе, а потому отнесся к нему как к другу.

– Дражайший Сен-Валье, примите мои поздравления касательно внешнего вида. С нашей последней встречи вот в этом самом кабинете вы словно помолодели на десять лет. Позвольте спросить, какая Медея варила вас в волшебном котле?[72]

– Не было других Медей – только моя жена. А лекарство – полтора года полного счастья!

– Ах, именно такую терапию мы столь часто прописываем пациентам; увы, ни один аптекарь не может изготовить это снадобье. Значит, вы приехали похвалиться здоровьем и ждете дружеского совета, как дожить до ста лет? – смеясь, предположил Бьяншон.

Слишком часто случаи из практики заставляли его мрачнеть, так что прославленный доктор хватался за каждую возможность улыбнуться.

– Нет, я приехал ради тщательного врачебного осмотра; хочу выяснить, не таится ли в моем теле какой-нибудь недуг.

– У вас есть жалобы? – уточнил Бьяншон, пристальным взглядом давая понять, что для него внешняя оболочка пациента, включая сюртук и жилет, является всего-навсего чем-то вроде стеклянного футляра, сквозь который видна вся телесная механика.

– Нет, никогда в жизни я себя лучше не чувствовал.

– И, однако, по своей воле отдаетесь на милость стетоскопа и сфигмометра. Похвальная предусмотрительность. Сделайте одолжение, снимите сюртук и жилет.

Доктор Бьяншон произвел тщательнейший осмотр – простукал и прослушал Максиму и грудную клетку, и живот, – после чего с улыбкой выдал заключение:

– Пульс у вас капитальный, так что обойдемся без сфигмометра, который мне очень пригождается с пациентами-алкоголиками. В прошлый раз я сказал вам, что ваш организм в полном порядке, и сейчас с уверенностью подтверждаю, что внутри вы столь же благополучны, сколь привлекательны снаружи. Никаких гробов повапленных, mon ami[73], – добавил Бьяншон, дружески похлопав по груди своего пациента.

– То есть внезапная смерть через три-четыре дня мне не грозит?

– Нет, если только вы не угодите под омнибус и не окажетесь слишком близко к коварному приятелю, который продерется сквозь заросли, чтобы ткнуть вам в ребра ружейное дуло. Иными словами, не бойтесь умереть от телесного недуга. Сердце и легкие у вас в превосходном состоянии.

– Слава богу! – с чувством воскликнул Максим.

– Другое дело – откуда эти страхи? Наверное, вы нервничали, что-то вас беспокоило? Ведь не ради встречи со мной вы проделали столь долгий путь?

– Глупая фантазия. Просто я слишком счастлив сейчас, чтобы не чувствовать опасений. Прощайте; приезжайте в Сен-Валье, когда найдете время.

– Как раз времени-то мне найти и не удается. А впрочем, я буду рад погостить у вас в шато пару дней, когда парижане разъедутся по курортам. Хотя… Именно в этот сезон, как правило, обнаруживаются крайне занятные случаи в больницах, и я всегда пользуюсь возможностью усовершенствоваться в профессии.

Максим и его жена владели домом на рю де Варенн – он достался Люси в наследство от первого мужа. Это был небольшой особнячок с двориком и садиком, порядок в нем поддерживала чета пожилых слуг. Максим послал к ним камердинера, а когда, чуть позже, явился сам, его ждал обильный завтрак, поданный в библиотеку, которую Люси предоставила ему в полное распоряжение.

Даром что дом был невелик и содержался в чистоте, Максим места себе не находил. Каждая комната тяготила его, казалась пустой и заброшенной. Он поспешил надеть шляпу и отправиться на прогулку – сначала на Елисейские Поля, затем в Венсенский лес, но не переставал считать минуты до восьмичасового скорого поезда, которому надлежало увезти его на юг.

Заверения Бьяншона отнюдь не развеяли страхов. Максим не успокоился, вопреки благоприятному прогнозу. Куда бы он ни шел, перед его мысленным взором стоял, указуя на закатное солнце, старый друг с печальными пророческими глазами – и это-то видение застило Максиму любой повод для радости. Он прокручивал в уме давние дни, проведенные под сенью Сен-Сюльпис. Тогда, пятнадцать лет назад, между ним и его другом случилась крупная ссора, но даже во время драки они оба были полны надежд и веселы сердцами. Спустя немного времени к тому, кто ныне был мертв, пришел литературный успех, но поэтические лавры увяли слишком скоро, оставив только безумие, вызванное абсентом, и раннюю могилу на кладбище Пер-Лашез.

Себе и своему камердинеру Максим купил билеты в спальный вагон, на вокзале был за полчаса до отправления поезда, вымотанный прогулкой и бессонной ночью, сразу снял сюртук и ботинки, улегся, укрылся меховой накидкой, припасенной камердинером, и скоро заснул.

Должно быть, он проспал несколько часов, ибо проснулся уже в Тоннере, разбуженный проводником, который громогласно объявил остановку. Большинство пассажиров отправились ужинать, но Максим был слишком утомлен – ныли ноги, гудела голова, – чтобы думать о еде и питье. Он улегся поудобнее, однако на этот раз сон не спешил к нему. Двое других пассажиров шептались совсем рядом, и шепот этот раздражал нервы Максима сильнее, чем разговор в полный голос.

– Знаете его? – выдохнул один из собеседников. – А я вот знаю, да получше, чем он сам знает женщин, которых разбирает по косточкам в этой своей непотребной писанине, делая вид, что на женском нраве собаку съел. Говорю вам – это сгусток тщеславия: мнит себя неотразимым; воображает, что там, где его особа появилась, уж нет и быть не может ни добродетели женской, ни чести. Женщина, которая устояла перед прочими обольстителями, не устоит перед ним, ведь он приходит что твой Цезарь – увидеть и победить.

– Едва ли он преуспеет с мадам Сен-Валье, что бы ни мнил о своей неотразимости.

– А вы знакомы с этой дамой?

– Я помню ее еще с тех пор, когда она носила фамилию Кольне. Это образчик супруги, хотя, кажется, вышла замуж по настоянию родителей совсем молоденькой. Шарль Кольне не из тех, в кого склонны влюбляться юные барышни; неограненный алмаз – вот он кто был, этот миляга Кольне, но его жена ни разу не дала обществу повода решить, будто бы не ставит мужа превыше всех в целой вселенной. Если этот тип, Вивьен, хвастает ее благосклонностью, значит, он отъявленный мерзавец.

– Не то чтобы хвастает – просто заявляет, что благосклонность будет получена. Вам ведь известен его девиз: «Если не нынче, так завтра»? Я лично видел письмо, которое он настрочил Жюло, этому своему Санчо Пансо; так вот Вивьен заявляет, что пресловутое «завтра» не за горами.

Далее разговор перекинулся на другие темы, а там и вовсе сошел на нет, однако Максим глаз не сомкнул, покуда поезд, вовсю дымя, не остановился в Дижоне. О сколько тягостных минут предстояло еще ему пережить до того момента, когда медлительный утренний омнибус доставит его на станцию в Сен-Валье ле Рое, предварительно заехав в три городка!

Жена ждала Максима на станции в пароконном экипаже, с дополнительными меховыми одеялами и грелкой.

Она приехала его встретить – оживленная, любящая, – но душа Максима заныла при мысли, что такая заботливость может быть прикрытием для сердца, которое уже неверно. Нет, оборвал он себя, нельзя сомневаться в целомудрии Люси, пусть даже ее имени коснулось зловонное дыхание обольстителя.

– Вивьен еще в нашем шато? – поинтересовался Максим этак небрежно, когда они выехали со станции.

Из-за проклятого омнибуса он потерял немало времени: солнце давно взошло, – и Максим заметил, что при упоминании Вивьена мгновенная тень легла на лицо Люси, а ладонь дрогнула в его руке.

– Да, но он уедет нынче, тем же поездом, которым путешествовал ты.

– Не слишком ли внезапный это будет отъезд? Вивьен собирался гостить, пока мы его терпим – он сам так сказал, – ведь ему надо закончить роман в деревенской тиши.

– Вероятно, он убедился, что с романом дело не ладится, поскольку атмосфера в Сен-Валье не располагает к литературным занятиям.

– Люси! Сдается мне, этот человек повинен в том, что вел себя с тобой непозволительно.

– Ничего подобного, – ответила мадам Сен-Валье с легким смешком, которому, видимо, надлежало развеять подозрения супруга. – Просто он нам надоел – мне и Лауре. Мы обе устали от его общества и позволили себе намекнуть на свои ощущения – разумеется, самым деликатным образом, – пока ты отсутствовал. Литераторы весьма чутки, вот и Вивьен живо понял, в чем дело, и измыслил предлог для срочного отъезда в Париж.

– Благослови тебя Господь, любовь моя! – воскликнул Максим, прижимая Люси к сердцу. – Будь Ева подобна тебе нравом, Змий убрался бы из Эдема сбитым с толку и посрамленным.

– Милый Максим, что за туманные аллегории, – шутливо произнесла Люси. – Ситуация ясна как день; надеюсь, ты будешь особенно учтив с мсье Вивьеном в день его отъезда.

Итак, у Максима не осталось ни тени сомнения: Вивьен воспользовался его отсутствием, чтобы обольстить его жену, и был отвергнут с искренним презрением неприступной добродетели. Максиму удалось задать пару вопросов Лауре Эвремонд так, чтобы не слышали ни Люси, ни кто другой. Мадам Эвремонд хоть и выдала минимум информации, но ее признания и даже отрицания лишь укрепили уверенность Максима де Сен-Валье.

Самого Вивьена Максим увидел только за ужином. Романист провел весь день в своей комнате, занятый сборами и сортировкой рукописей. Приехал он без камердинера, но отверг услуги лакеев Сен-Валье. Он кипел от ярости и раздражения и знал: сдерживающим фактором не станет даже присутствие чужого слуги. Его, Вивьена, может прорвать в любой момент, пострадает же деревенский недотепа, повинный только в своем природном тупоумии.

Да, он домогался жены своего друга. Он подкараулил мадам Сен-Валье в послеобеденный час, когда она совершала одинокую прогулку среди падубов и тисов – рослые, в десять футов высотой, они служили отличным экраном, закрывая обзор из окон шато, и подходили для гнусной цели не хуже, чем лабиринт лесной чащи. Вивьен употребил весь свой арсенал: столь эффективный, когда дело касалось герцогинь (конечно, романных), срабатывали приемы порой и в реальной жизни, с матронами из среднего класса, – но в данном случае ответом ему было презрение той силы, какое испытывает чистая сердцем женщина, любящая своего мужа, когда сталкивается с дерзким глупцом, вообразившим, будто он может вытеснить этого мужа из преданного сердца.

Вот почему за ужином атмосфера была далеко не такая непринужденная, как в день отъезда Максима де Сен-Валье. Правда, Вивьен говорил не меньше обычного, но злобный огонь его глаз, а также цинизм высказываний, завуалированный с нехарактерной небрежностью, свидетельствовали о тлеющем бешенстве.

Максим, который в вечер отъезда был истерически оживлен, теперь сидел мрачный и настороженный. Незадолго до трапезы он имел получасовой разговор с Тольпашем на террасе, над самым рвом, в промозглом мраке. Тольпаш, подобно хозяину дома, отмалчивался и глядел в оба.

Ужин затянулся; об экипаже объявили, когда мужчины еще сидели за кофе и сигаретами. Мадам де Сен-Валье и ее подруги удалились в музыкальный салон, и теперь оттуда слышались звуки какой-то легкомысленной оперы-буфф (играла мадам Эвремонд, большая любительница мотивчиков, которым сроку жизни – один парижский сезон, после чего о них не вспоминают, как о бабочках ушедшего лета).

Вивьен стал прощаться: протягивал руку всем мужчинам, словно и не соблюдая никакой очередности, однако последним, к кому подошел со зловещей улыбкой, оказался именно хозяин.

Максим стоял выпрямившись, глядя в лицо Вивьену, и протянутой руки не принял.

– Слыхали старинную поговорку, сударь? «Не задерживай уходящего гостя» – вот что она гласит, – мрачно изрек Максим. – Я имею особое удовольствие поторопить вас и полагаю, что вы покидаете нас по настоятельной просьбе моей жены.

На мгновение Вивьен опешил: откуда Сен-Валье это известно? – однако уже в следующий миг зял себя в руки и ответствовал с осознанием всех вероятных последствий:

– Мой отъезд и впрямь поспешен, однако, хоть мне и желательно как можно скорее покинуть сию часть света, завтра поутру я готов уделить вам несколько времени. Итак, в лесу, за железной дорогой; я переночую в гостинице и буду к вашим услугам к тому часу, который выберете вы и одобрят ваши друзья, – отчеканил он.

– Тольпаш, вы к этому готовы, не так ли? Лузен, я ведь могу на вас рассчитывать? – произнес Максим, оборачиваясь к двум самым преданным друзьям. – Со своей стороны, позволю себе выразить единственное желание – отложим встречу до завтрашнего заката. Оружие оставляю на ваш выбор. Отсрочка нужна мне, чтобы разобраться с делами.

Он резко развернулся и проследовал в музыкальный салон, предоставив Вивьену выбирать секундантов и продумывать детали.

Назначая временем поединка именно закатный час, Сен-Валье чувствовал, что исполняет волю старого друга и принимает свою судьбу.

Следующий день был подобен дивному сну. Большую его часть Максим провел наедине с женой – Люси отказалась от поездки на ипподром, желая составить компанию мужу, он же не позволил ни единой мрачной думе тенью лечь на свое чело, и Люси не догадывалась, что скоро свершится страшное. Так, волей Максима, остался безоблачным день, который хозяин Сен-Валье ле Роя уже считал последним днем и любви своей, и жизни. В половине четвертого он обнял жену, припал к ее устам в единственном долгом и страстном поцелуе, а затем простился с ней.

Объятие дышало отчаянием, так что впервые с тех пор, как Максим вернулся из Парижа, его жена как бы очнулась, рывком выхваченная из безмятежной грезы.

– Почему ты говоришь «прощай»? – воскликнула она. – И как ты бледен, Максим! Неужели что-то случилось?

– Ничего не случилось, любовь моя. Я сейчас еду в город – надо обсудить с управляющим кое-какие вопросы касательно фермы.

– К ужину вернешься?

– Постараюсь.

Солнце как раз скрылось за поляной, там, где тремя днями ранее Максим наблюдал такой же точно закат, когда было исполнено пророчество, прочитанное хозяином Сен-Валье ле Роя по бларогодному лицу и указующей длани друга юности.