Когда к Максиму де Сен-Валье перешло фамильное поместье Сен-Валье ле Рой, сам наследник успел достигнуть зрелых лет. Поместье принадлежало его семье со времен Фронды[61]. В ту эпоху командир полка легкой кавалерии в армии принца Конде, Гектор де Сен-Валье, авантюрист и сорвиголова, дважды женатый, и оба раза очень выгодно, сумел сколотить изрядный капитал. По его смерти остались шато и земли вблизи малопримечательного городка под названием Рой, что расположен в десяти милях от станции Лионской железной дороги. Края эти славятся густыми лесами, а что до шато, во всей Франции не найти равного ему по очарованию (среди равных по размерам, конечно), ибо шато Сен-Валье ле Рой имеет четыре стройные башни, которые возвышаются над островерхой кровлей, а также многочисленные резные балконы и эркеры. Фронтоны украшены лепниной, кованые элементы изумляют тонкостью растительного узора. Шато стоит на холме той высоты, которая как раз достаточна, чтобы из окон можно было обозреть лесистые предгорья и плодородный дол.

Поместье заодно с прибыльными акциями досталось Максиму от эксцентричного старого холостяка, очень дальнего родственника. Человек этот когда-то пылал страстью к матушке Максима, но получил отказ – девица вышла за того, кто был куда хуже обеспечен, зато любим. Возможно, раннюю юность и первые годы возмужания Максим де Сен-Валье провел бы с большим благоразумием, знай он, что в тридцать девять лет получит деньги и землю, а в придачу и всеобщее уважение, какое полагается владельцу превосходного поместья.

– Я бы подготовился, – говаривал Максим. – Не транжирил бы ночей в оперетте и бальных залах, а штудировал книги по ведению сельского хозяйства и сдаче земли в аренду. Жаль, что старик не обращал на меня внимания – потому-то я сам думал о нем не чаще, чем о тибетском ламе или хане Тартарии.

О да, Максим иначе распорядился бы своей молодостью, прожил бы ее с пользой, если бы только знал о наследстве. Нежное бледное личико с выразительными синими глазами всплыло в памяти Максима в тот же час, когда на него свалилось богатство. Обладательницу этого личика, единственную дочь одного из генералов Наполеона, он утратил много лет назад. Максим сватался к ней, смиренно предлагая себя заодно с золотыми перспективами, которые сулит карьера журналиста и многими из которых он уже успел пренебречь. Максим говорил о грядущей славе на литературном поприще и в политике: дескать, слава придет, если у него появится стимул трудиться – благороднейший из стимулов, какой только бывает у ответственного супруга, боготворящего свою жену.

Генерал Леру выслушал сию пылкую речь с учтивой невозмутимостью и улыбнулся сочувственно, как старик, который давно позабыл страсти и мечты юности.

– Я не могу выдать дочь за перспективы, будь они даже бриллиантовыми, – произнес он. – Я стар. Я умру прежде, чем ваши усилия окупятся сторицей – в чем вы столь уверены. Но ведь мне-то самому предстоит уйти из этого мира в страхе, что моя дочь и внуки, если таковых пошлет Господь, обречены на недоедание. Я беден, как вам известно. Приданого Люси хватит только на то, чтобы отделать и обставить квартиру на приличной улице. А вы, сударь, по вашему же признанию, не скопили ровным счетом ничего, хотя утверждаете, что изрядно зарабатывали как журналист.

– Просто мне не для кого было копить.

– Как и Бальзаку, и Александру Дюма, и Жерару де Нервалю[62], и Альфреду де Мюссе[63], и еще очень многим на моей памяти; заметьте: все, как один, были гениальны. Вы дожили до тридцати двух лет, и до сих пор не имеете сбережений – могу ли я поверить, что сбережения появятся после, когда расходы ваши возрастут, ибо на вашем иждивении будет жена, а пожалуй, и дети!

– С двадцати пяти лет я промотал сумму, на которую все эти годы мог бы содержать дом и полностью обеспечивать жену.

– О да, карьера ваша сразу задалась, я об этом наслышан; притом вы начали ее в эпоху головокружительных скоростей, которые я бы сравнил с вальсом в Мабилле[64]. Я восхищаюсь вашими талантами, дорогой мой Сен-Валье, и сами вы мне по сердцу во всех отношениях, но только не как будущий зять. Откроюсь вам: вопрос замужества Люси давно решен мною и моей супругой, с одной стороны, и четой наших старинных друзей – с другой.

– А Люси об этом знает? Ее это устраивает? – воскликнул Сен-Валье; губы его побелели, сердце отчаянно билось.

Он был уверен, что Люси ничего не известно о планах отца с матерью, поэтому не нуждался в ответе генерала Леру. А еще он точно знал, что Люси любит его и по своей воле не свяжет судьбу с другим.

– Узнает в свое время, – произнес генерал. – Дочерняя покорность не даст ей ослушаться.

Он добавил еще пару дружеских слов и пожал холодную руку незадачливого соискателя. На улицу Максим вышел с ощущением, будто в груди его, на месте сердца, теперь лежит валун, а ведь часом ранее, когда вступал в дом генерала Леру, это самое сердце переполняла радость.

Он достаточно изучил нрав Люси Леру и знал, что она уступчива, что обожает отца и мать, что получила строгое воспитание в монастыре урсулинок. Конечно, Люси покорится родителям и пойдет за того, кого для нее избрали. Противостоять року было делом безнадежным: буржуазная Немезида по имени Благоразумие встала на пути Максима к счастью.

Он отправился в Алжир с одним из самых выдающихся писателей, и в обществе этого одаренного молодого человека, среди пейзажей, что дышали романтикой, пытался изжить свою любовь. Это не удалось, но по крайней мере со временем его существование стало вполне сносным, а главное – дало вдохновение перу.

Еще оставаясь в Африке, он узнал о замужестве Люси. Газеты напечатали и имя жениха – Шарль Кольне, младший партнер в «Кольне и К», фирме, чей интерес составляла добыча руды, чье положение было стабильно, а доход велик. Если смотреть с материалистической точки зрения (а так Париж того периода и смотрел), партия для Люси была отличная, генерала Леру и его супругу следовало поздравить с тем, что они столь удачно выдали дочь замуж.

Задачей всей жизни Максима стало забыть Люси. В один прием это не вышло бы, но Максим мог душой и сердцем отдаться литературному труду. Пусть он ожесточился, пусть очерствел – зато возмужал под влиянием благородного чувства, окреп духом, избавился от всего наносного, ибо любил чистой любовью, ибо страсть не нашла удовлетворения. Один из самых проницательных журналистов своего времени, Максим прославился как автор романа, который затрагивал принципиально новую струну из известных семи, кои имеет лира земной любви и надежды на встречу в лучшем мире. Возможно, взоры бездетного дальнего родственника обратились к Максиму, как раз когда слава внезапно протрубила в свой рог; во всяком случае, последнюю поправку в завещание старый сибарит внес после громкого литературного дебюта. И впрямь, когда человек замахивается на роман через восемнадцать лет литературных упражнений, этот опыт бывает удачнее, чем все последующие.

Итак, Сен-Валье, став землевладельцем, получал доход, не зависевший от того, как идут дела в поместье, и мог теперь устроить жизнь по своему вкусу: например, поселиться в Париже модным холостяком и любым из двадцати способов снискать популярность в этом городе наслаждений. Тогда его ждало бы мнимое обновление души – то самое, которое прельщает и дурманит сильнее всех прочих, – но лишь покуда длится. Да, Максим мог так поступить, и поступил бы, пожалуй, если бы огромное наследство обрушилось на него десятью годами ранее. Но теперь… теперь он достаточно пожил на свете, прославился в богемной среде как сочинитель блестящих памфлетов и статей, едких сатир и новелл на щекотливые темы: добился он известности и в широких кругах как автор самого глубокого романа своей эпохи. У него не осталось ни желаний, ни амбиций, которые Париж был способен удовлетворить. И вот Максим сказал себе, что хочет покоя, что после бурного скоротечного лета жизни уповает на осеннюю безмятежность, поэтому он и устроился в шато времен Людовика XIII, и весь первый год посвятил занятию почти невыполнимому – исправлял безупречное. Что ж, если в целом улучшать было нечего, Максим мог по крайней мере вдаться в детали. Старик по праву гордился своей библиотекой, почитал себя гурманом содержания томов, ценителем их оформления. Но его вкус, хотя и тонкий, успел устареть, ибо новые поколения всегда и во всем рвутся вперед. И вот собрание книг, как недавно изданных, так и старинных, стало расти при новом хозяине; приобретения делались согласно его личному вкусу, чуждому излишеств, а значит, стремящемуся к безупречности. Перемены коснулись и покоев шато, а также сада, конюшни, фермы и вольера с охотничьими соколами – всюду чувствовались заботливая рука и художественный вкус. Обустройство campagne[65] (так Максим де Сен-Валье называл свое поместье) стало религией его зрелых лет. Друзьям он говорил, что живет только ради усовершенствования Сен-Валье ле Роя.

Один французский классик сказал, что истинная роскошь в глаза не бьет. Совершенство шато Сен-Валье как раз и проявлялось в мелочах, чью значимость столь часто недооценивают владельцы богатых домов. Каждый гость шато погружался в роскошь, не чувствуя при этом, что подавлен или принижен ею. О, здесь предвидели и предвосхищали любое желание, малейшую потребность. С той минуты, когда гость выходил из вагона, и вплоть до его отбытия не прекращалась неусыпная забота о нем. Максим успокаивался, лишь усадив друзей в купе; до той поры он следил за их комфортом и удовольствиями сам или через третьих лиц. Если обратному путешествию предстояло быть долгим, гость получал корзинку с провизией и книжные новинки в количестве, достаточном, чтобы укомплектовать прилавок букиниста. Вот и повелось, что визит в Сен-Валье ле Рой стали относить к привилегии немногих избранных, уцелевших из целой галантной ватаги, в составе которой Максим дегустировал взрослую жизнь в Сорбонне и на буль Мишь[66]. От природы не склонный заводить новых друзей, он крепко держался за тех, кого узнал на заре юности.

Увы! Ряды их неумолимо редели, ведь буль Мишь живо изнашивает своих завсегдатаев. Один приятель Максима повесился в глухом переулке, другой рассек узел проблем бритвой, запершись в убогой мансарде близ церкви Сен-Сюльпис, а сколь многие стали жертвами абсента, этого беса! Еще трое погибли во время войны и осады[67], прочих постигла чахотка. Список выбывших из строя между двадцатью и сорока годами, покуда прочие шли по жизни маршем, поистине ужасал. Максим Сен-Валье, человек вдумчивый, немало сумрачных часов провел, вспоминая невозвратные дни и друзей, которые числились среди мертвых. В такое время ему представлялось, что богатое наследство сильно запоздало и пользы уж не принесет.

Пожалуй, Максим сделался бы меланхоликом – но через три года после того, как он унаследовал шато и активы, горизонт озарило новое, нежданное счастье. Шарль Кольне, тот самый, из «Кольне и К», разделил участь всех смертных ранней весной, а летом, на водах, в Бурбуле, Максим повстречал свою возлюбленную. Люси походила на бледную мартовскую примулу – нервная, болезненно-хрупкая, унылая бездетная вдова постылого мужа.

Результат подобной встречи мог быть только один. Печальная полубольная женщина казалась Максиму даже интереснее юной девушки, которую он когда-то надеялся назвать своей, хотя, конечно, утратила свежесть первого цветения. Зато с каким восторгом наблюдал Максим, как, подобно земле на летней заре, постепенно и уверенно оживает его Люси! В ее сердце возродилась прежняя любовь, ведь она всегда, всегда любила Максима – так она сказала ему в конце сентября, при расставании. Она ехала в Париж, чтобы уладить дела и подготовиться к повторному браку, Максим возвращался в рощи и сады Сен-Валье, чтобы завершить труд последних трех лет, отделать покои, в которых водворится его жена. Вроде бы все было в порядке, от мансарды до погреба, но ничто в целом свете не счел бы Максим достойным новой хозяйки его дома и давней хозяйки его сердца.

Свадьба состоялась в Париже через год после кончины Шарля Кольне. Торжество было скромное, даже минорное, однако газеты немало внимания уделили невесте и жениху, процветанию литейного производства, а также исторической значимости поместья Сен-Валье ле Рой. Впрочем, больше всего писали о наряде и приданом невесты, бриллиантах и свадебных дарах.

Так для Максима Сен-Валье начался новый жизненный этап. Все, что его окружало, словно сделалось ярче и красочнее в лучах семейного счастья. Однако юность невозвратима. Никому не дано помолодеть, и менее всего человеку, который слишком торопливо прожил два десятилетия: между двадцатью и сорока годами. В период зрелости такой человек – словно усталый охотник, что направил коня к дому, после того как целый день провел на травле. Конь, может, и являл чудеса резвости и выносливости от полудня до заката, но для охотника день уже в прошлом, ему бы только домой добраться, только бы отдохнуть. В общем, именитый парижский врач посоветовал Максиму щадить себя.

– Вы не жалели масла на светильник своей жизни, мсье Сен-Валье. Масло в запасе пока есть, его хватит на немалое количество лет, если только быть экономнее.

Мудрое предостережение, но сколь претит человеку, чья выстраданная надежда только-только осуществилась, наблюдать за медленным, но неумолимым передвижением тени по циферблату! И Сен-Валье весь отдался радостям новой жизни и восторгам близости с женой. Люси была очарована и шато, и его окрестностями; охотно согласилась проводить большую часть года в сельской тиши, подальше от развлечений и беспутств республиканского Парижа. Она приняла друзей Максима, хотя от них по-прежнему попахивало Латинским кварталом и бальным залом Франсуа Бульера, но все они были люди умные и даже выдающиеся – поэты, романисты, художники, отмеченные если не славой, так модой. Попадались и адвокаты, чье цветистое красноречие с завидной частотой представляло фальшивомонетчиков и отцеубийц не столько виновниками, сколько жертвами; эти слуги справедливости умели сыскать смягчающие обстоятельства даже в самой мрачной истории преступления.

На вторую осень после женитьбы Максима в шато собралась большая компания, намеренная упиться всеми наслаждениями, какие только могло предоставить поместье, а именно соколиной охотой, охотой на болотную птицу и на лесного зверя, да еще пением сельского хора, да еще танцами на ярмарке. Среди друзей Максима не было дам, но сей недостаток восполнила Люси, пригласив с полдюжины элегантнейших парижанок – вдов и жен «в отпуске», посвежевших после отдыха на морском побережье, после «лечения водами» в Оверни, или Савойе, или Швальбахе, или у подножия Пиреней.

Шато всех буквально очаровало. Прелестные парижанки порхали по галереям, заглядывали в хмурые башни семнадцатого века, сновали вверх-вниз по винтовым лестницам, мелодично смеясь, шурша шелками и кружевами.

Решительно все приводило в восторг эту элегантную стайку, но более прочего дамы были возбуждены присутствием среди гостей Тольпаша, дерзкого живописца, завсегдатая парижских будуаров, а также Вивьена, литератора, коему вменялось доскональное знание женских сердец.

– Меня страшит сама мысль, что придется провести целых две недели в одном доме с двумя такими господами, – молвила мадам Эвремонд, банкирская вдова. – У любой женщины возникло бы ощущение, будто идет медленный подрыв всех ее принципов. Если этот Вивьен и в беседе выдает идеи, заложенные в его романах…

– Благодарение Богу, нет – иначе он был бы несносен! – заверил Сен-Валье. – Анализировать общественную жизнь хорошо этак в полудремоте, у камина, водрузив ноги на решетку и взяв сигару, но выслушивать рассуждения аналитика – о, это поистине quelle corvée![68]

Далее гостьи не замедлили поинтересоваться, есть ли в шато призрак.

– Непременно должен быть; наверняка существует семейное предание о ревнивом муже и убитом любовнике, или о жене-изменнице, заточенной в одну из этих прелестных башен, – заявила мадам Бельфор, особа внушительная и склонная к сантиментам (при виде ее телес всякая модистка лишилась бы покоя, гадая, как лучше гарнировать сей студень).

– Увы, сударыня, призраков здесь нет.

– Как это нет? Разве шато не выстроили в середине семнадцатого века, когда мужчины носили длинные кудри, бархатные дублеты, рукава в форме пушечных ядер и оборки из алансонского кружева? Не верю! Призрак просто обязан здесь обитать. Видимо, вы были нерадивы, штудируя семейные легенды. Дом без таинственной истории не внушает уважения – равно как и семья без традиций.

– Я лишь сказал, что в шато нет призрака, и ничего не говорил о традициях или их отсутствии.

– Стало быть, традиции есть? – возликовала статная дама.

– Есть.

– Мистические?

– Одна из них имеет привкус потустороннего; впрочем, поскольку я никогда не верил в подобные истории, касающиеся других семейств, то не склонен верить и в эту легенду лишь потому, что ее передавали из уст в уста мои собственные предки.

– Да здесь целая легенда! Ах, одно это слово завораживает меня! – воскликнула мадам Эвремонд. – Расскажите, мсье Сен-Валье!

– Все-таки без фантома не обошлось! – торжествовала мадам Бельфор, беспардонная, как все крупные персоны. – Умоляю, проведите нас в покои, им облюбованные! Наверняка привидение живет в одной из башен, недаром же все четыре столь причудливы и зловещи и буквально дышат древностью!

– Повторяю, милые дамы: ни единого призрака – ни даже тени его – не было замечено ни на галереях, ни в комнатах, ни в мансарде, ни в погребе моего шато. Но, если вы соблаговолите набраться терпения и выдержать время до ужина и самый ужин, то за чашкой кофе я поведаю вам историю о Сен-Валье ле Роя.

– Значит, она будет долгой?

– Не то чтобы слишком, хотя и в пару фраз тут не уложишься; во всяком случае, для нее галерея, где мы с вами находимся и где снуют с вашим багажом горничные, неподходящее место. Вдобавок мой повар уже наверняка себя не помнит от тревоги, что ужин будет отложен и его старания пропадут втуне.

Гостьи уловили намек и поспешили разойтись по отведенным им покоям, сопровождаемые мадам Сен-Валье и экономкой. В галереях зажгли лампы, на каждом туалетном столике, на каждой каминной полке запылали восковые свечи. Когда массивные часы пробили половину седьмого, окна шато, все до единого, вспыхнули, замерцали сквозь осенние сумерки. Было только самое начало октября. Вечера стояли тихие, тусклые. Листва еще не пожелтела.

Ужин удался на славу. Гости вели оживленную беседу, выбирая самые приятные темы. Живописец Адольф Тольпаш упивался видом просторной столовой, где стены были обшиты темными дубовыми панелями и увешаны фамильными портретами и гобеленами, где поблескивала посуда эпохи Генриха II; впоследствии мсье Тольпаш именно этот интерьер изображал на своих миниатюрах – очень личных, весьма дерзких, с подтекстом. Когда подали кофе и крепкие напитки, мадам Эвремонд обернулась к хозяину, рядом с которым сидела за столом, и напомнила:

– Вы обещали поведать нам кое-что, сударь. Момент настал.

Максим улыбнулся и кивнул в знак согласия.

– Сначала отошлем прислугу, – шепнул он гостье на ушко. – Довольно, Робер. – (Это уже относилось к мажордому.) – Можете оставить поднос вон на том столе; вас тоже касается, Жак, – и Максим указал на столик в нише.

Вышколенный мажордом сразу понял, что хозяин его отсылает, и удалился вместе со своим помощником. Едва за ними закрылась тяжелая дубовая дверь, Максим подался вперед, водрузив на стол скрещенные руки, и начал:

– Итак, легенда о привидении. Счастлив сообщить вам, друзья, что это привидение никак не связано с домом. В шато нет комнат, в которых нечисто, откуда не в меру любопытные гости, сами себя подвергшие испытанию страхом, выходят седыми и с помутнением рассудка. Нет, наше привидение обитает на открытом пространстве. В семейной легенде фигурирует призрачный шарабан.

– Шарабан-фантом! Ей-богу, это что-то новенькое. И как же он себя проявляет?

– Весьма вяло. Говорят, он катит через лес в сумерках; видит его исключительно хозяин поместья. Нынче в таких колымагах уж не ездят; их использовали, когда подобные средства передвижения были в новинку. Известно, что некая придворная дама, красавица, променяла свою репутацию на золоченую карету. Притом, заметьте, эту родовитую, высокопоставленную особу не удавалось прельстить никакими другими дарами.

– Азы нам известны, merci, – усмехнулся Вивьен. – Revenez à votre char à bancs[69].

– Он появляется на закате дня, на лесной дороге, что ведет к нашей ферме, – по крайней мере, так было до сих пор. Видит его, как я уже говорил, исключительно хозяин поместья, причем видит не пустым, а с пассажирами. Это его друзья – те, к которым он был особенно привязан в юности, которых ценил более прочих, – те, которые уже ушли в мир иной.

– Черт возьми! Вот что значит изобилие! – воскликнул Тольпаш. – Не какой-нибудь один-единственный призрак, не фантомишко, примелькавшийся за века, а целая компания потусторонних сущностей, целый шарабан привидений. Après, mon ami[70]. Является хозяину шарабан – и что же он пророчит?

– Его скорую смерть. Из тех, перед кем проехал шарабан, причем совершенно бесшумно, не выжил ни один – так гласит легенда.

– Бесшумно? Тут дело в резиновых шинах, – тоном знатока заметил Тольпаш. – Скорее всего в безумную эпоху Регентства кого-то из прежних Сен-Валье разыграли приятели-озорники, а уж потом этот карнавальный трюк вырос в целую легенду. Смех, да и только. Так и родятся привидения наших предков!

– Дражайший Тольпаш, вы, я погляжу, настроены скептически – тут я с вами заодно. Я тоже не верю в семейную легенду, просто эти дамы требовали историю о призраках.

«Эти дамы» слушали как зачарованные и явно были готовы поверить в призрачный шарабан. Мадам Бельфор умоляла указать ей, где конкретно он появляется, с тем чтобы она утром предприняла оздоровительную конную прогулку именно по этой дороге.