Когда первые вопросы между братьями были заданы и первые ответы получены, Хью взялся рассказывать Эдгару о том, в какой ужас ввергло его видение. Эдгар, младший брат, отвлек взор от огня и уточнил:

– В котором часу тебе явилось это лицо, Хью?

– До минуты не могу сказать; примерно в шесть вечера, может, чуть позже. Какая разница? Предупреждение было мне передано, только я решил, что оно касается Руфи.

– Мэри умерла позавчера, – молвил Эдгар. – Она сидела вот здесь, глядела на меня, вот как ты глядишь, и вдруг рухнула лицом вниз. Смерть была мгновенной, хвала господу, – добавил Эдгар, и голос его дрогнул. – Она совсем не мучилась – так сказал мне доктор Борчем; ее отец тоже скончался в единый миг. Наверное, это семейное.

– Боже сохрани! – воскликнул Хью, вскакивая с места. – Ради всего святого, не произноси таких слов. Не забывай, что Мэри и Руфь – родные сестры. Думай, что говоришь.

– Я никогда не понимал, почему мы должны молиться об избавлении от внезапной смерти, – продолжил Эдгар тем же убитым голосом. – Только представь, какое это благо – тихо выскользнуть из нашего мира, не испытав ни ужаса, ни боли, и сразу познать вечный покой. О, вот бы мне лечь рядом с Мэри и тоже уснуть, как она!

– Благо для тех, кто уходит, – возразил Хью, – но не для тех, кто остается жить дальше. Им уготован страшный шок – не забывай об этом. Однако уже поздно, а я весь день провел в дороге. Я хочу лечь.

С этими словами Хью пожелал брату доброй ночи и поднялся в гостевую комнату.

Между ней и той комнатой, куда поместили тело его свояченицы, был только узкий коридор; под дверью лежала тонкая полоска света, изнутри слышался тихий разговор – значит, кто-то остался дежурить возле покойной. Хью не видел свояченицу со дня свадьбы – а свадьба была двойная, их с Руфью и Эдгара с Мэри. И вот он взял свечу, пересек коридорчик и постучался. Дверь приоткрылась ровно на дюйм, и выглянула старая нянюшка (после замужества Мэри она переехала к ней жить). Узнав Хью, нянюшка вышла, затворила за собой дверь и стала теснить Хью к его комнате, а потом шагнула туда вслед за ним; затворена была и эта дверь тоже.

– Мне известно, мистер Монро, чего вы хотели, но послушайтесь меня: не пытайтесь взглянуть на бедную мисс Мэри. Лучше вспоминайте ее счастливой невестой, милашечкой, какой видали в последний раз; незачем вам знать, какова она сейчас. А еще, – продолжала няня, – мисс Мэри ведь с мисс Руфью, считай, на одно лицо, и вам тут ничего, кроме потрясения, не будет. Ей-то, ягненочку моему, теперь уж все безразлично, а вот вам долго не оправиться; вы и так вон какой бледный да изнуренный.

– Согласен, няня Повис, – ответил Хью. – Наверное, так будет правильно. Только я подумал, мистера Эдгара покоробит, если я не зайду поглядеть на Мэри. Впрочем, предоставляю вам с ним объясняться, а сам последую вашему совету и лягу в постель, ведь я действительно совсем вымотан. Доброй ночи.

Старенькая няня вернулась на свой пост возле гроба, а Хью шагнул к кровати, но пока сидя раздевался, успел поймать свое отражение – и там, в зеркальной глубине, над его плечом словно зависло давешнее кошмарное лицо. На сей раз глаза были открыты и заглядывали Хью прямо в душу, ожидая, как ему казалось, неких действий. Он видел только лицо, будто голова была отделена от тела или же и голову, и тело окутывал серый туман, из которого проступали тонкие черты милой Руфи, ибо Хью не сомневался, что перед ним именно Руфь. Он вскочил, метнулся к зеркалу, но при его приближении лицо растаяло и не появилось вновь, хотя он какое-то время стоял и весь дрожал, озираясь по сторонам. В конце концов, Хью списал все на игру воображения, поспешно забрался под одеяло и вскоре уснул крепким сном, потому что был очень, очень утомлен.

Сон принес отдохновение телу, прояснение разуму и живость духу. Мистер Монро встал и оделся, но когда он расчесывал волосы у зеркала, на него словно потянуло холодным сквозняком. Щетка зависла над головой, ибо вновь за плечом возникло лицо с печальными серыми глазами, которые заглядывали Хью прямо в душу, и это, вне всяких сомнений, было лицо его жены. На сей раз Хью различил и ее силуэт. Пока он беспомощно смотрел в ее глаза, тонкая рука поднялась, и блеснуло обручальное кольцо – старинной работы, единственное в своем роде: с незапамятных времен это кольцо надевал невесте на палец старший сын семьи Монро.

– Чего ты хочешь? – произнес Хью не своим, каким-то деревянным голосом, который дико отозвался в его ушах. – Чего ты хочешь?

Бледные губы раскрылись, как если бы призрак решился ответить, но слова сорвались не с этих губ – нет, они пришли к Хью как эхо, как обрывок мелодии, принесенный издалека мягким ветерком.

– Слишком поздно! Слишком поздно! – услыхал Хью, и видение исчезло.

Невыразимо несчастный, несказанно расстроенный, Хью закончил свой туалет и поспешил спуститься к брату, коего нашел почти в том же состоянии духа, в каком оставил вчера, и на том же самом месте. Сквозь закрытые ставни силился пробиться бледный свет, и в этом сумраке Эдгар предстал Хью осунувшимся и удрученным. При виде Хью он поднялся и спросил, почему на нем лица нет. Хью все рассказал и добавил, что должен немедленно ехать домой, и пусть ему оседлают коня.

– А как же я? Неужели ты уедешь из-за видения или сна? – опешил Эдгар. – Это пустое; это разум с тобой шутки шутит. Ты был шокирован в той комнате, а потом смерть моей милой Мэри потрясла тебя; поверь мне, это не более чем игра воображения. Да и что могло случиться с Руфью со вчерашнего утра, с десяти часов? Мне не вынести похорон без тебя. Умоляю, взываю к тебе, Хью: побудь здесь хотя бы до завтра, – а тогда уж вместе поедем, потому что я бы хотел пожить у вас какое-то время.

Хью настаивал на необходимости возвращаться домой, но Эдгар прибег к стольким уговорам, а под конец и вовсе разрыдался (это было невыносимо, ибо ужасны искренние мужские слезы), так что Хью счел себя обязанным уступить брату. День прошел быстро – в хлопотах, в перемещении на церковное кладбище и обратно, в утешении Эдгара во время тягостной заупокойной службы. Вечер застал братьев все в той же столовой, перед камином. В течение дня Хью неоднократно поднимался к себе в комнату, и каждый раз с трепетом и страхом косился в зеркальное стекло, но Руфь больше не являлась. Он начал уже склоняться к мысли, что может теперь высмеять и это свое видение, и прочие нелепые суеверия, тем более что в доме брата ему остается провести только одну ночь, а завтра он поедет домой, и тут тихий стон неведомого происхождения заставил обоих братьев вздрогнуть и напрячь слух. Едва Эдгар собрался заговорить, как стон стал громче; он нарастал, пока не уподобился чудовищному завыванию ветра прямо здесь, в столовой. Хью вскочил, и тут же дверь распахнулась и в столовую скользнул тонкий серый силуэт. Без единого звука, нагоняя жуть, двинулся он к камину. Дверь тихонько закрылась за ним, а Эдгар и Хью рванулись друг к другу, взялись за руки и двинулись медленными шагами к призраку. По мере того как они приближались, истаивало, подобно туману, серое покрывало, и в один и тот же миг, в едином содрогании, братья узнали в призраке Руфь Монро.

И тотчас ветер улегся, а стон затих; мертвая тишина заполнила комнату, где вдруг стало сыро и зябко, как если бы воздух пропитался призрачным туманом. Руфь не шевелилась и глядела мужу в глаза все с той же мольбой. Голос Эдгара едва не сорвался, однако у него получилось обратиться к пришелице по имени и велеть заговорить. Руфь вскинула руку, затем шевельнулись, как накануне, в зеркале, ее губы, и слова – нечеткие, беззвучные – проникли в комнату, но братья не поняли их. Когда же Хью бросился к Руфи, желая перехватить воздетую руку, силуэт растаял, не оставив следов своего невероятного посещения.

– Бесполезно! – воскликнул Хью. – Я с ума сойду, если не вернусь домой. Произошло что-то ужасное. Сию минуту велю Джоржу седлать коней; мы едем немедленно. Еще одна такая ночь или подобное видение – и я сам покойник.

Сказав так, Хью позвонил и отдал распоряжения насчет отъезда. Он отправился в ночь вместе с камердинером, и тишина сонных улиц города Йорка была нарушена цокотом копыт. Скоро путники миновали ворота Миклгейт. Утро брезжило сквозь холодный густой туман, что завис над деревней, когда они добрались до дома викария; на мосту изнуренные всадники придержали коней. За деревьями маячил особняк, и там как будто бы все было спокойно. Хью под уздцы повлек усталого коня, шагнул на аллею, взбежал на крыльцо и принялся трезвонить в колокольчик с таким отчаянием, будто, заодно с живыми, хотел призвать и мертвых.

Дверь открылась практически сразу, потому что экономка Бетти провожала доктора, который при виде Хью замешкался, словно не решаясь переступить порог.

– Ради всего святого!.. – вскричал Хью. – Моя жена…

Доктор взял его под локоть и повел в столовую.

– Многоуважаемый мистер Монро, – заговорил он, – мужайтесь. Вашу дорогую супругу постигло потрясение, которое либо приведет к смерти, либо оставит миссис Монро безумной до конца ее дней. Не знаю, как все произошло и что стало причиной, но Бетти сказала мне, что миссис Монро нашли вчера вечером в той комнате, куда обычно кладут покойных членов вашего рода. Миссис Монро была без сознания; с тех пор она зовет вас, да так, что просто сердце разрывается. Сейчас сами убедитесь.

Хью открыл дверь и услышал свое имя, выкрикиваемое с теми же душераздирающими интонациями, какие были у призрачной Руфи, явившейся ему в Йорке. Стряхнув руку доктора, он почти взлетел на второй этаж. На кровати, под надзором перепуганных горничных, сидела его жена, повторяя бесконечное «Хью! Хью!». Увидав его, она затихла, взор преисполнился нежности и печали (так же смотрел на Хью призрак). Выждав паузу, Руфь произнесла:

– Я ждала тебя, чтобы проститься. Трижды я приходила взглянуть на тебя, но ты был нужен мне здесь, дома, ибо наверху действительно обитает призрак. Мне привиделось, что я сама положена в гроб на той кровати, и это видение убило меня. Доктор говорит, что таково действие шока. Да ведь и ты едва не умер. Дай я тебя поцелую напоследок.

Бедный Хью упал перед женой на колени и крепко обнял ее. Едва он это сделал, как милые глаза закрылись, складка рта изобразила вечное успокоение, руки сами собой скрестились на груди – и вот Руфь, мертвая, холодная, как мрамор, лежит в объятиях своего супруга.

Много дней и ночей Хью оставался на грани между жизнью и смертью; минули месяцы, прежде чем он смог выслушать подробный рассказ о том, как Руфь обнаружили в дальней комнате верхнего этажа, куда она пошла выяснить, что же так потрясло ее супруга, не вняв слезным мольбам старушки Бетти, не подумав про обещание, которого так и не дала Хью. Когда же он все-таки выслушал этот рассказ, когда перешагнул порог проклятой комнаты, целью его было распорядиться о том, чтобы это крыло дома сровняли с землей и отстроили заново, но так, чтобы комната, где ждали погребения представители рода Монро, не напоминала о себе ни единым намеком. Никто не видел улыбки Хью Монро до тех пор, пока Господь не дал ему вторую жену и полдюжины шумных ребятишек, а если под Рождество беседа сворачивала на самую увлекательную из тропок, Хью Монро резко менял тему. Что до истории с лицом в зеркале, он никогда ее не рассказывал, несмотря на все уговоры.

Само зеркало уничтожать не стали – оно и по сей день хранится в доме и считается наделенным сверхъестественной силой, ибо, если кому из семьи Монро суждено умереть до наступления Нового года, в ночь Всех Святых обреченный непременно глянет из этого зеркала. По крайней мере, так утверждает румяная экономка, добавляя с улыбкой:

– Нынче никто не искушает Провидение, в зеркало не глядит. Да и призрак является одним только Монро, а вы сами понимаете, сэр, как оно страшно – собственное свое лицо в стекле увидать.