Уайлдхит-Грандж выстроен в стороне от проселка; с тылов он имеет клочок вересковой пустоши, где растрепанные сосны, навек согбенные морским ветром, составляют какую ни на есть защиту особняку. Он здесь один, совсем один; проселок немногим шире тропы ведет редких путников через дюны прямо к морю. Насчет особняка все в Холкрофте знают: нечисто там. Холкрофт – это деревня, и ближе ее к Уайлдхит-Гранджу человеческого жилья не найти.

Дом, однако, старинный, добротный; строили его в ту пору, когда не было недостатка ни в камне, ни в древесине. Славный, повторяем, серый каменный особняк со множеством фронтонов и эркеров, с широкой лестницей, с длинными темными коридорами, с дверцами, упрятанными в потайных углах, с чуланами не менее просторными, чем иные современные комнаты, и с погребами, где отряд, решив устроить засаду, разместится вполне вольготно.

И вот этот просторный старинный дом оказался во власти крыс, мышей, уединения, странных отзвуков, а также троих немолодых людей. Первый из них – Майкл Баском, чьи предки были в этом краю крупными лендлордами; двое других – Даниел Скегг и его благоверная; они служат владельцу сего угрюмого дома с тех пор, как он оставил университет (где провел пятнадцать лет: пять – студентом, десять – в качестве профессора естественных наук). В тридцать пять Майкл Баском казался куда как зрелым мужем; в пятьдесят шесть выглядел стариком, да и повадки имел стариковские. Промежуток между этими возрастными рубежами – двадцать три года – он прожил в одиночестве; деревенские шептались, что это дом, Уайлдхит-Грандж, сделал мистера Баскома таким, каков он есть. Разумеется, фантазии и предрассудки, а все-таки между угрюмым серым строением и его владельцем всякий нашел бы сходство. Оба, дом и человек, словно отстранились от житейских забот и интересов, свойственных большинству людей; обоих овевала меланхолия, порожденная вечным одиночеством; оба были с виду поблекшие, а это признак медленного распада.

Но, как ни одиноко жилось Майклу Баскому, он не отказался бы от своей доли. Он с радостью сменил относительную приватность квартиры при университете на непробиваемое уединение Уайлдхит-Гранджа. Научным исследованиям он был предан до фанатизма, и его тихие дни заполнялись трудами, к коим почти никогда не угасал его интерес и кои крайне редко приносили ему разочарование. Случались, конечно, периоды депрессии, и не обходилось без минутных сомнений, когда цель, преследуемая Майклом Баскомом, представлялась недостижимой; тогда он ненадолго падал духом. К счастью, это бывало редко. Майкл Баском имел упорство гончего пса, и оно-то должно было привести его к вершинам научных достижений. Он мог бы прославиться на весь мир, если бы не катастрофа, которая бременем легла на последние годы его безвредного существования, отяготив их неизбывным раскаянием.

В одно осеннее утро (к тому времени Майкл Баском прожил в Уайлдхит-Грандже ровно двадцать три года и лишь недавно начал осознавать, что его преданный дворецкий, он же и камердинер, бывший в расцвете лет, когда его брали в дом, неумолимо стареет) мистер Баском завтракал, вдумчиво читая свеженький трактат по теории атомов. В его занятия вторгся упомянутый Даниел Скегг, обычно он прислуживавший в полном безмолвии. И то обстоятельство, что он вдруг заговорил, потрясло ученого не меньше, чем если бы с высот книжного шкафа разразился тирадой Сократов бюст.

– Худые дела, сэр, – начал Даниел. – Моей жене нужна девушка.

– Что? – машинально переспросил мистер Баском, не отвлекая глаз от строки научного сочинения.

– Девушка, служанка. Дом-то большой: поди набегайся. Ну и посуду мыть надо, и мало ли чего еще. Ноги у ней вовсе теперь негодные, сэр, у жены моей, бедняжки. Понятно: за два десятка лет никто из нас не помолодел, сэр.

– Два десятка лет! – насмешливо повторил Майкл Баском. – Что значит этот срок, когда речь идет о формировании горной породы, о росте дуба или об остывании вулкана!

– Может, и не много, сэр, а вот когда речь об человеческих косточках, тут дело другое.

– Марганцевые пятна, обнаруженные на ископаемых черепах, с достоверностью показывают… – заговорил, будто во сне, наш ученый муж.

– Мне бы такие кости, как двадцать лет назад: без ревматизма то бишь, – раздраженно перебил его Даниел, – тогда бы и года не беда. Сколько ни рассуждай, сэр, а нужно молодую служанку-то нанять. Жена еле ходит, а в доме сплошные коридоры, да у судомойни, на каменном полу, попробуй постой! Одряхлела моя благоверная, сэр. Девушка ей надобна в помощь.

– Пусть хоть двадцать девиц наймет, – бросил мистер Баском, возвращаясь к трактату.

– Не годится этак, сэр. Двадцать девиц! Тут хоть бы одну сговорить.

– Что же – разве окрестные деревни обезлюдели? – уточнил мистер Баском, не отвлекаясь от чтения.

– Нет, сэр. А только все думают, что в Уайлдхите нечисто.

Майкл Баском отложил трактат и с неудовольствием воззрился на старого слугу.

– Скегг, – начал он строго, – мне казалось, что вы достаточно времени прожили со мной бок о бок, чтобы быть выше подобных глупых толков.

– Да разве я сказал, будто сам в призраков верю? – возразил Даниел, и в его тоне послышалось нечто вроде извинения. – Я же про деревенских говорю. А из них, сэр, ни единая душа и порог Уайлдхита не переступит, как сумерки-то падут.

– Главным образом из-за Энтони Баскома, который вел в Лондоне разгульную жизнь, потерял деньги и землю, вернулся домой уничтоженный морально, и, как считается, покончил с собой в этом доме – единственной недвижимости, что у него осталась, а ведь поместье он имел превосходное.

– Считается! – воскликнул Скегг. – Да это такая же истина, как смерть ее величества Елизаветы или великий лондонский пожар! Недаром его на перекрестке похоронили, между Уайлдхитом и Холкрофтом; ведь недаром?

– Нелепая традиция; притом и убедительных доказательств нет, – возразил мистер Баском.

– Не знаю насчет доказательств, а только деревенские верят в самоубийство так же твердо, как в Евангелие.

– Будь их вера в Евангелие чуточку крепче, они не судачили бы об Энтони Баскоме.

– Сколько ни рассуждай, – проворчал Даниел, принимаясь убирать со стола, – а служанка нам надобна, только чтоб была чужеземка. А ежели из наших, так чтобы допрежь с ног сбилась, место искавши.

Говоря «чужеземка», Даниел Скегг вовсе не имел в виду подданную другой страны; для него чужеземцем считался всякий, кто происходил откуда угодно, лишь бы не из Холкрофта. Сам Даниел родился и вырос в крошечной деревушке, но, сколь ни глухое и ничтожное это было место, мнил его центром мира.

Майкл Баском слишком глубоко ушел в теорию атомов, чтобы помнить о нуждах старой служанки, да ведь и в контакт с ней он вступал крайне редко. Миссис Скегг спала в самом мрачном, северном крыле дома, рядом с кухней, больше похожей на собор со своими многочисленными помещениями – буфетной, чуланом, кладовой, где миссис Скегг правила единолично: вела нескончаемые войны с пауками и тараканами и тратила убывающие силы на уборку и отмывание кастрюль. Это была женщина, суровая нравом, безапелляционно благочестивая и беспощадная в суждениях. Она умела стряпать простые здоровые кушанья и с усердием удовлетворяла нужды господина. Майкл Баском, не будучи эпикурейцем, не потерпел бы и небрежения к своим трапезам, ибо дурной обед неминуемо разбалансировал бы его мощный интеллект.

Целых десять дней он не слышал ни слова о предполагаемом пополнении в северном крыле, но вот Даниел Скегг вторично нарушил процесс ученой медитации внезапным возгласом:

– А я девчонку-то сыскал!

– Неужели? – отреагировал Майкл Баском, продолжая читать.

На сей раз он был погружен в статью о свойствах фосфора применительно к деятельности мозга.

– Да, – продолжал Даниел своим сварливым тоном, – она из чужих краев, бесприютная, а то бы мне ее не заполучить. Будь она местная, нипочем бы сюда к нам не пошла.

– Надеюсь, это достойная девица?

– Достойная! Да у ней, сердешной, кроме достоинства, других достоинств-то и нету. В услуженье она не бывала; правда, ее послушать, она к работе так и рвется, а моя старуха обтесать ее сумеет, слово даю, сэр. Папаша ейный торговлишку имел в Ярмуте. Помер с месяц назад, дочку без дома оставил. Миссис Мидж, которая из Холкрофта, теткой ей доводится; она племянницу-то позвала к себе, приезжай, сказала, и живи, покуда место не найдешь. Так вот три недели она у миссис Мидж обретается, места нет как нет, и вдруг миссис Мидж узнала, что моей старухе помощница нужна, ну и подумала, что для Марии этот случай самый верный. Мария, слава богу, про Уайлдхит ничего не знает; книксен мне сделала, невинная душа, и давай лепетать, мол, благодарю, да рада очень, да стараться буду и слушаться. При отце-то она припеваючи жила, он, дурень этакий, образованье ей дал не по чину, не по сословию, – докончил Даниел в свойственной ему ворчливой манере.

– Судя по вашим же словам, Скегг, вы сделали неправильный выбор, – произнес Майкл. – Молодая леди едва ли пригодна для чистки чайников и сковородок.

– Будь она хоть герцогская дочь, при моей старухе станет работать как миленькая, – убежденно ответил Скегг.

– А куда, интересно, вы ее поселите? – спросил мистер Баском с неожиданным раздражением. – Я не желаю, чтобы мимо моей спальни сновала туда-сюда неизвестная девица. Вы знаете, Скегг, что сплю я крайне чутко: пробуждаюсь, стоит мыши ворохнуться за стенной панелью.

– Это я предусмотрел, сэр, – ответил дворецкий, всем своим видом намекая на нездешнюю свою мудрость. – На вашем этаже она жить не будет. Я отведу ей комнату в мансарде.

– Какую именно?

– Самую большую, которая на север глядит. Тем более что во всех остальных комнатах крыша протекает. В которую из них Марию ни определи, бедняжка будет спать все одно что под душем.

– Комната, которая глядит на север, – глубокомысленно повторил мистер Баском. – Не в ней ли…

– В ней, конечно, – прервал его Скегг. – Да ведь Мария об том не знает.

Мистер Баском вернулся к книгам, и о сироте из Ярмута не вспоминал, пока однажды утром, к своему почти испугу, не обнаружил у себя в кабинете незнакомую девушку в опрятном черном хлопчатобумажном платье с белой отделкой. Девушка смахивала пыль с увесистых томов, что целыми стопками высились на просторном письменном столе, причем делала это с таким вдумчивым старанием, что у мистера Баскома не возникло даже секундного порыва отчитать ее за такую вольность. Старая миссис Скегг чуралась этого занятия, объясняя свой отказ смиренным невмешательством в хозяйский образ жизни. Как результат, одной из составляющих этого образа жизни стало вдыхание хозяином изрядных порций книжной пыли.

Новая служанка была хрупкого, очень изящного сложения, личико имела бледненькое, черты востренькие, вроде тех, которые встретишь на старинных портретах; ее льняные волосы, заплетенные в косу, прикрывал свежий муслиновый чепчик. Кожа была чистая и очень белая, глаза бледно-голубые. Никогда еще Майкл Баском не встречал таких светлых глаз у человеческого существа; впрочем, кротость и незлобивость взора сглаживали впечатление, производимое этим безжизненным оттенком.

– Вы не против, сэр, что я смахиваю пыль с ваших книг? – осведомилась девушка, сделав книксен.

Она произносила слова четко, что весьма понравилось Майклу Баскому.

– Я не противник чистоты при условии, что наводящий ее не путает мои книги и бумаги. Если вам нужно взять со стола какой-нибудь том, потрудитесь положить его точно на прежнее место. Вот и все, чего я требую.

– Я буду очень внимательна, сэр.

– Когда вы здесь появились?

– Только сегодня утром, сэр.

Ученый муж уселся за стол, а девушка исчезла – беззвучно, как цветок, перенесенный через порог порывом ветра. Майкл Баском не без любопытства посмотрел ей вслед. Молодые особы крайне редко встречались ему, ведь, поглощенный науками, он вел жизнь почти отшельническую. Девушка заинтересовала его, как могло бы заинтересовать существо, принадлежащее к неизученному виду. Что за точеная фигурка; кожа, можно сказать, прозрачная, а какие нежные звуки срываются с этих розовых, подобным лепесткам, уст! Без сомнения, она очень недурна, эта помощница кухарки! Жаль, что в суетном мире для нее не нашлось лучшего занятия, чем скрести горшки да сковороды.

А затем мистер Баском погрузился в описание ископаемых останков и больше уже не думал о бледненькой служанке. Не встречалась она ему и в кабинете. Вероятно, она прибирала здесь рано утром, еще до того, как ученый муж садился завтракать.

Мария прожила в доме неделю, когда мистер Баском вновь увидел ее в холле – и был потрясен переменой, которая постигла ее наружность.

Девичьи уста больше не напоминали цветом розовый бутон, в бледно-голубых глазах застыл ужас, а под глазами залегли темные тени, словно ее мучила бессонница либо ночные кошмары.

Взгляд Марии, выражение коего не поддавалось определению, до того встревожил Майкла Баскома, что он, в ком природную сдержанность усилили привычки, позволил себе высунуться из скорлупы – то есть взялся расспрашивать девушку.

– Я уверен: что-то за этим стоит, – произнес он. – Что же?

– Ничего, сэр, – отвечала Мария после заминки (вопрос как будто дополнительно напугал ее). – Право же, ничего – то есть ничего, на что вам не зазорно было бы обратить внимание.

– Ерунда. Думаете, если я живу книгами, у меня уж и сочувствия к ближнему возникнуть не может? Расскажите, что стряслось, дитя. Вы скорбите по отцу, которого недавно потеряли, не так ли?

– Нет, сэр, дело не в этом. Скорби по отцу мне никогда не избыть; это горе останется со мной на всю жизнь.

– Значит, есть другая причина? – заговорил Майкл, проявляя нетерпение. – Я вижу: вам здесь плохо. Черная работа не для вас. Я так и думал.

– Прошу вас, сэр, не надо так думать! – воскликнула Мария с неподдельной искренностью. – Я рада работе – рада быть полезной, только…

Она снова замялась и вовсе замолчала; слезы медленно катились из глаз, полных отчаяния, несмотря на то что Мария всеми силами старалась взять себя в руки.

– Что «только»? – вспылил Майкл. – Ишь вы какая скрытная, просто ходячая загадка. Отвечайте, что вы имеете в виду; я вам приказываю.

– Я… я знаю, это очень глупо, сэр. Дело в том, что моя комната наводит на меня ужас.

– Ужас? Почему?

– Должна ли я сказать всю правду? Обещаете ли вы, что не рассердитесь?

– Не рассержусь, если вы будете говорить прямо; пока что вы меня провоцируете своими заминками и умолчаниями.

– Пожалуйста, сэр, не рассказывайте миссис Скегг того, что я вам поведаю. Она выбранит меня, а то и вовсе прогонит.

– Миссис Скегг не выбранит вас. Я слушаю, дитя.

– Вы, может, и не входили в комнату, где я ночую, сэр: это большая комната в дальнем крыле, окном на море. Мне видна темная линия воды, и я, случается, задаюсь вопросом, а не на это ли самое море я глядела, когда жила в Ярмуте. Там очень одиноко, сэр, под самой крышей дома. Мистер и миссис Скегг спят в комнатке, смежной с кухней, как вам известно, сэр, и я совсем, совсем одна там, наверху.

– Скегг говорил мне, Мария, что вас воспитывали с расчетом на более завидное положение в жизни. По моему разумению, имея такое преимущество перед людьми одного с вами сословия, вы должны быть выше глупых фантазий, порождаемых уединенными комнатами.

– Прошу вас, сэр, не считать, будто всему виной мое образование. Отец так старался ради меня, не жалел денег на то, чтобы я постигла все науки, о каких дочь торговца может только мечтать. Притом он был глубоко религиозным человеком, сэр. Он не верил… – Мария помедлила, подавляя дрожь. – Не верил, будто души покойников приходили к живым с тех пор, как закончилась эпоха чудес, когда Саулу явился призрак Самуила[58]. Отец никогда не внушал мне подобных глупых идей, сэр. Я и не думала бояться, когда впервые легла спать в этой огромной одинокой комнате под крышей.

– Допустим; и что же дальше?

– Уже в первую ночь, – продолжала девушка, делая судорожные вдохи, – я во сне почувствовала, что на грудь мне давит какая-то тяжесть. Это не был ночной кошмар; это было ощущение, будто меня преследует беда, идет за мной, пока я сплю. А когда рассвело – сейчас светает в седьмом часу, – я резко пробудилась. Лоб мой холодила ледяная испарина. Я знала: в комнате находится нечто ужасное.

– Нечто ужасное? Какого рода? Вы видели что-то конкретное?

– Почти ничего, сэр, но кровь в моих жилах застыла, когда я поняла, что именно ОНО меня и преследовало, и именно ОНО лежало грузом на моей груди. В углу, между камином и платяным шкафом, я увидела тень – бледную, нечеткую тень…

– Возьму на себя труд догадаться, что это была тень от угла шкафа.

– Нет, сэр. Тень от угла я видела тоже, и она была отчетливая, будто нарисованная на стене. А та, другая тень темнела в углу непонятной бесформенной массой. Если же непременно понадобилось бы определить, на что она походила…

– И на что же? – ободрил Майкл.

– На тело удавленника, повешенное на стене!

Майкл Баском побледнел, однако изобразил неверие.

– Бедная девочка! – сказал он с теплотой. – Вы убивались по отцу, и теперь ваши нервы совершенно расстроены, потому вам и мерещится бог знает что. Тень в углу, подумать только; да ведь на заре любой угол кишит тенями. Тут и старое пальто, брошенное на стул, примешь за привидение.

– Ах, сэр, и я внушала себе, что тень лишь плод моих фантазий. Но то же самое бремя ложится мне на грудь еженощно. И каждый раз на заре я вижу тень удавленника.

– Ну а когда совсем рассветает, разве вы не видите предмет или предметы, которые отбрасывали эту тень?

– Нет, сэр: тень всегда исчезает прежде, чем становится светло.

– Конечно, как и все прочие тени. Давайте-ка выкиньте из головы этот бред, иначе не будете годны к дневным заботам. Мне не составило бы труда распорядиться, чтобы миссис Скегг выделила вам другую комнату: я бы так и сделал, если бы желал поощрять вас в ваших глупых фантазиях, – но, право, я вряд ли смог бы причинить вам больший вред. К тому же миссис Скегг уверяет, что в остальных мансардных комнатах сыро. Вот и подумайте, что будет: вы обнаружите другую тень в другом углу, а в придачу наживете ревматизм. Нет уж, голубушка, придется вам доказать, что не зря вы получили свое хваленое образование.

– Я очень постараюсь, сэр, – упавшим голосом отозвалась Мария, делая книксен.

Она вернулась в кухню совсем убитая. Ей очень плохо было в Уайлдхит-Грандже: тяжко днем и жутко ночью, – ведь бремя непонятной природы и бесформенная тень, которые, казалось, нисколько не впечатлили почтенного ученого, Марию ввергали в отчаяние. Никто даже не намекнул ей, что в доме нечисто, но по гулким его коридорам она ходила опутанная страхом. Ни Даниел Скегг, ни его жена не проявляли к Марии ни капли жалости. Эта пара праведников настроилась защищать репутацию дома – хотя бы и перед молоденькой служанкой. Ей, чужеземке, Уайлдхит-Грандж должен был предстать безупречным домом, которого не коснулось сернистое дыхание нижнего мира. Послушная и безотказная, Мария стала жизненно необходима миссис Скегг. Эту девчонку нашли не без труда – и упустить ее никак нельзя. А что до бредовых предрассудков, они будут искоренены владетельной рукой.

– Призраки ей мерещатся! – восклицал миляга Скегг. – Читай Библию, Мария, и чтоб мы больше не слышали ни о каких призраках.

– В Библии они тоже есть, – пролепетала девушка с содроганием: ей вспомнились отдельные страшные пассажи из Священного Писания, которое она так хорошо изучила.

– Значит, так надо, не то их бы там не было, – парировала миссис Скегг. – Не пристало тебе, в твои-то юные лета, в святых словах сомнение иметь.

Мария сидела в уголке, возле кухонного очага, переворачивая страницы отцовской Библии, пока не добралась до глав, которые они с отцом особенно любили и перечитывали чаще всего. Отец, ярмутский краснодеревщик, был простодушен и бесхитростен; в будущее глядел с надеждой, имел врожденный такт и инстинктивную веру в Бога. Вместе с дочкой, которая рано осталась без матери, они вели уединенную жизнь в опрятном домике – и как же скоро Мария научилась ценить и украшать этот домик! Они с отцом питали друг к другу любовь почти романтическую – у них были общие вкусы, общие мысли. Малейшей малости хватало, чтобы осчастливить их. Но неумолимая смерть разлучила дочь с отцом – то была внезапная разлука из тех, что подобны землетрясению, ибо тоже оставляют за собой руины, опустошенность и отчаяние.

Хрупкая Мария склонилась под действием стихии, но не сломалась. Она вынесла испытание, которое могло бы раздавить натуру более сильную. Ее поддерживала глубокая вера в Бога, искренняя убежденность, что это жестокое расставание не навсегда. Она глядела в лицо жизни, полной забот и трудов, с кротким терпением, кое и есть благороднейшая форма отваги.

Майкл Баском убедил себя, что глупые фантазии служанки не стоит принимать всерьез, однако мысль о призрачной тени укоренилась в его разуме и мешала в занятиях. Точные науки требуют всех умственных сил, полного внимания. И вот однажды вечером Майкл обнаружил, что не все его существо отдано работе. Бледное лицо и дрожащий голосок Марии, оказывается, вышли для него на передний план.

Он захлопнул книгу, испустил раздраженный вздох, в кресле на колесиках подкатился к камину и отдался размышлениям. В таком состоянии ума научные занятия все равно не принесли бы плодов. Хмурый ноябрьский день только-только начал клониться к вечеру, настольная лампа горела, но ставни еще не были закрыты, а портьеры – задернуты. Ученый муж мог видеть свинцовое небо и верхушки сосен, качаемые яростным ветром. Вот ледяной порыв со свистом пронесся под коньком крыши и устремился к морю, завывая дико и протяжно, словно давая сигнал к нападению.

Майкл Баском поежился и придвинулся ближе к огню.

– Ребяческие глупости, – сказал он себе. – Однако странно, что ей мерещится тень именно в той комнате: ведь говорят, именно там Энтони Баском покончил с собой. Я слыхал обрывки этой истории еще мальчиком от старой служанки – ее мать была экономкой при Энтони. Я не знаю, как именно умер бедняга – принял яд, застрелился или перерезал себе глотку, – знаю только, что это случилось в мансардной комнате. Те же слухи доходили и до Скегга – я понял это по его лицу и голосу, когда он сообщил мне, куда поселит новую служанку.

Майкл Баском долго так сидел, глядя на огонь: уже и серые сумерки стали ночной чернотой, и боевой клич ветра умалился до унылого бормотания. Мысли ученого мужа, отпущенные на волю, вернулись в прошлое – в ту пору, когда он как завороженный слушал рассказы слуг, в частности печальную и нелепую историю своего двоюродного деда, Энтони Баскома, – жалостную, если уж на то пошло, историю промотанного состояния и загубленной жизни. Студенческое озорство в Кембридже; ньюмаркетский ипподром; скоропалительная женитьба; расточительство и разгул в Лондоне, – а потом жена бросила его, поместье отошло за долги к евреям-ростовщикам – и последовал трагический финал.

Историю эту Майкл слышал не единожды и знал, что Энтони подался в Уайлдхит-Грандж, когда сбежала неверная красавица жена, кредит был превышен, друзья от него устали, и вообще пропало все, кроме уединенного дома, куда среди ночи нагрянул человек с разбитым сердцем. Энтони велел постелить ему в той самой комнате, где, бывало, спал после утиной охоты еще почти мальчишкой. Старый мушкетон до сих пор висел над камином – Энтони сам его там оставил, когда вступил в права наследования и смог приобрести охотничье ружье новейшей модели. Пятнадцать лет он не навещал Уайлдхит; да что там, за эти годы он почти забыл, что этот мрачный старый особняк принадлежит ему.

В то время женщина, которая служила экономкой в поместье Баском-парк, пока оно не перешло в лапы ростовщиков, жила совсем одна в Уайлдхите. Она приготовила ужин для хозяина и постаралась возможно удобнее устроить его в необжитой столовой, но когда пошла убирать посуду (Энтони уже поднялся в спальню), увидела, к своему огорчению, что хозяин почти не притронулся к кушаньям.

Завтрак она накрыла в той же комнате, причем успела там прибраться, так что столовая казалась светлее и уютнее, чем накануне: воистину щетки, швабры и метелки для пыли, а также огонь, на который не пожалели дров, способны изрядно исправить положение. Уходили час за часом, а старая экономка напрасно напрягала слух – не раздадутся ли на лестнице шаги господина? Перевалило за полдень, а она все еще не дерзала тревожить сэра Энтони: думала, что он вымотан долгой поездкой верхом и спит, изнеможенный. И лишь когда в свет короткого ноябрьского дня вкрались сумеречные тени, старушка всерьез заволновалась. Она поднялась на чердак, принялась звать сэра Энтони, стучать в дверь – но не получила ответа.

Дверь была заперта изнутри, и сил старой женщины не хватало, чтобы взломать ее. В страхе она бросилась вниз по лестнице, с непокрытой головой выбежала на пустынный проселок. Людей можно было сыскать не ближе чем на заставе, давным-давно построенной на старом тракте, от которого этот проселок ответвлялся, стремясь к морю. И не стоило надеяться на путников – они редко здесь проходили. Экономка бежала проселком, едва понимая, куда направляется и что станет делать; знала лишь, что должна найти кого-то себе на подмогу.

Ей повезло. Телега, груженная дарами моря, как раз тащилась по берегу там, где песок был влажен. За телегой шагал здоровый детина – не иначе работник с фермы.

– Ради бога, помогите открыть дверь хозяйской спальни! – взмолилась экономка, хватая парня за руку. – Хозяин либо помер, либо худо ему – а что я поделаю-то, коли дверь под замком?

– Идемте, миссис, – невозмутимо, словно его каждый день звали спасать запершихся аристократов, сказал парень. – Тпру, Доббин! Стой смирно, животина ты этакая, дай я тебя распрягу.

Доббин был куда как рад оказаться на запущенной уайлдхитской лужайке. Его хозяин поспешил за экономкой наверх, где ударом тяжелого кулака выломал врезной замок.

Первое, самое страшное предположение экономки подтвердилось: Энтони Баском был мертв, – но, как ни старался Майкл, ему так и не удалось выяснить, отчего наступила смерть. Дочь экономки, которая рассказала ему эту историю, в пору его детства сама была уже стара. Она только головой трясла да бормотала что-то нечленораздельное, если юный Майкл принимался одолевать ее расспросами. Она не признала даже, что прежний хозяин покончил с собой, и тем не менее жители Холкрофта вбили себе в головы, что это было именно самоубийство, – идея пустила корни наряду с убеждением, будто бы в Уайлдхит-Грандже появляется призрак сэра Энтони, и происходит это всегда в определенное время года.

Тут надобно заметить, что Майкл Баском был убежденным материалистом. Вселенную со всеми ее обитателями он считал чем-то вроде машины, работающей по строгим законам. Такому человеку сама мысль о призраке представлялась абсурдом чистой воды – столь же дико, по его разумению, было считать, будто два и два равняется пяти, а круг образуется из прямой линии. Однако Майкл Баском, питавший дилетантский интерес к устройству разума тех, кто верил в призраков, решил, что получит удовольствие, изучая этот психологический феномен. Бледненькую малютку терзает страх перед сверхъестественным – значит, победу над ним одержит только рационализм.

– Я знаю, что сделаю, – вдруг сказал себе Майкл Баском. – Я нынче сам лягу спать в той комнате и продемонстрирую глупышке, что тень всего лишь глупая фантазия, порожденная робостью и тоской. Унция улик лучше, чем фунт аргументов. Если я сумею доказать ей, что провел ночь в страшной комнате и не увидел ничего похожего на тень, она поймет, как нелепы любые суеверия.

Тут вошел Даниел, чтобы закрыть ставни.

– Передай миссис Скегг, пусть постелет мне сегодня в той комнате, где спит Мария, а ее отправит на ночь на второй этаж, – распорядился мистер Баском.

– Сэр?

Мистер Баском повторил распоряжение.

– Стало быть, эта дуреха вам нажаловалась, сэр! – в негодовании воскликнул Скегг. – Мы, значит, ее приютили: кормим, холим, – а она… В работном доме ей место, неблагодарной!

– Не надо сердиться на бедную девушку, Скегг. Она забрала себе в голову предрассудок, и я хочу показать ей, насколько это глупо.

– Так вам угодно провести ночь в его… в той комнате? – переспросил дворецкий.

– Вот именно.

– Что ж, – заговорил Скегг, словно сам с собой, – ежели он явится – хоть я в это и не верю, – то, поскольку с вами одних кровей, вреда вам причинить не должен…

К кухне Дэниел Скегг так и напустился на Марию. Бедняжка сидела в своем уголке, бледная и безмолвная, штопая для миссис Скегг серые шерстяные чулки, толщиной подобные броне; поистине ни одна человеческая нога не облачалась в более грубые латы.

– Видал ли кто когда, чтоб цаца приблудная, которая себя истинной леди мнит, явилась в господский дом да заблажила, и капризами своими хозяина, джентльмена, из собственной спальни выжила под самую крышу? – отчеканил Даниел и развил мысль: если таковы плоды образования, не согласно положению данного, он, Даниел Скегг, судьбу благодарит, что обучен только читать, да и то лишь слова о двух слогах, а письменной грамоты вовсе не знает. Пропади оно пропадом, это образование: ишь куда заводит людей-то!

– Я не виновата, – пролепетала Мария, роняя слезы на шерстяной чулок. – Да и не жаловалась вовсе, мистер Скегг. Хозяин сам стал меня расспрашивать, вот я и сказала правду. Только и всего.

– Только и всего! – передразнил Скегг. – Этого твоего «всего» с лихвой хватило.

Несчастная Мария не посмела спорить. Ее душа, содрогнувшись от жестоких слов дворецкого, унеслась прочь из огромной мрачной кухни в прошлое, в потерянный навсегда домик, в его крошечную скромную гостиную, где они с отцом сиживали у маленького камина вот такими, как нынче, вечерами. Мария шила что-нибудь простенькое, отец читал свою любимую газету, на коврике мурлыкал кот – их любимец, чайник заводил свою песню на латунном треножнике, начищенном до блеска, а на подносе уже стояли чайные принадлежности, приглашая хозяев к самой уютной из трапез.

О счастливые вечера! О бесценная родительская любовь! Неужели все это ушло навеки и ничто не ждет Марию в будущем, кроме людской черствости и почти рабского труда?

Майкл Баском тем вечером засиделся позднее обыкновенного. Он и вообще-то подолгу читал – его лампа продолжала светить еще немалое время после того, как все остальные бывали погашены. Чета Скегг давно погрузилась в безмолвие и тьму своей унылой спальни, но занятия Майкла Баскома нынче носили особенно интересный характер, а чтение было скорее развлекательным, нежели требующим усиленной работы мозга. Майкл Баском с головой ушел в историю загадочного племени, которое обитало прямо посреди озер на территории современной Швейцарии (гипотезы насчет его жизни увлекли Баскома чрезвычайно).

Старинные часы с восьмидневным заводом пробили с лестницы два пополуночи, когда Майкл со свечой в руке начал медленный подъем к неизведанным пределам мансардного этажа. На последней лестничной площадке он застыл: перед ним лежал темный узкий коридор, который вел в северное крыло и был способен вызвать ужас у впечатлительной натуры уже одной своей зловещей чернотой.

«Бедное дитя, – подумал мистер Баском о Марии. – Что за неприятное место эта мансарда, а тем паче для юной души с богатым воображением…»

К тому моменту он успел отпереть дверь самой северной комнаты и стоял озираясь.

Комната была большая; потолок с одной стороны скошенный, с другой – очень высокий. Сейчас так уже не строят, отметил мистер Баском, скользя взором по старомодной мебели, тяжеловесной и неуклюжей, будившей воспоминания о днях и людях, ушедших навек. Прямо перед Баскомом, словно глядя ему в лицо, стоял платяной шкаф из древесины грецкого ореха; медные ручки поблескивали из темноты, будто дьяволовы глаза. Кровать была с четырьмя столбиками, с одного боку спиленными, иначе не уместились бы под скошенной крышей; в результате кровать производила впечатление некой громадной развалины. Имелось также бюро красного дерева, от которого буквально разило тайнами, и несколько неподъемных стульев с плетеными сиденьями, покоробленными от времени, истрепанными. Наличествовал угловой умывальник с большим тазом и маленьким кувшином – обломки глубокой старины. Пол был не застлан, лишь у кровати лежал узкий коврик.

«Что за угрюмое помещение», – продолжал рассуждать Майкл с тем же оттенком жалости, какой почувствовал при входе в коридор.

Вообще-то ему было все равно, где спать, но, заинтересовавшись озерным племенем, то есть позволив себе спуститься на ступень ниже своего интеллектуального уровня, он на одну ночь стал человечнее и даже склонялся к тому, чтобы проявить сострадание к слабостям юной глупышки.

Он лег, уверенный, что сейчас же крепко уснет. Постель была удобная, с несколькими одеялами – скорее роскошная, нежели скромная, и приятное изнеможение охватило ученого мужа – та самая вялость членов, которая сулит спокойный, обновляющий сон.

Майкл Баском действительно сразу заснул, но через десять минут проснулся будто от толчка. Что это за чувство: будто он обременен заботами и бедами, – ведь именно оно его разбудило? Уверенность в неминуемой катастрофе угнетала дух и давила на сердце; предвидение беды пробирало ледяным холодом до самых костей. Ощущения были столь же новы для Майкла, сколь и болезненны. До сих пор его жизнь напоминала медленный, даже вялый поток, свободный от бурунов; нечастые печали, которые знал Майкл, создавали в этом потоке всего лишь легкую рябь. Но сегодня ему пришлось испытать все муки бесплодного раскаяния, припомнить все болезненные эпизоды зря прожитой жизни. Его жалили унижение и бесчестье, позор и разорение; наконец, он страдал в преддверии ужасной смерти от собственных рук. Таковы были кошмары, навалившиеся на Майкла, который ночевал в комнате Энтони Баскома.

Да – он, человек, считавший и природу, и даже Господню суть всего только лишенной сознания, неумолимой машиной, управляемой законами механики, – даже он теперь был готов согласиться, что столкнулся лицом к лицу с тайной психологии. Кошмар, который встал между ним и сном, терзал в последнюю ночь и сэра Энтони Баскома. Он же довел беднягу до самоубийства; вероятно, Энтони тоже тщился успокоить свой измученный разум сном земным, прежде чем отправиться в неведомые пределы, где все – тьма и забытье, и где душе суждено обретаться до известных времен. И с той поры разум Энтони Баскома мечется в мансардной комнате, не зная покоя. Нет, это не призрачное тело, которое возвращается в места, где страдало и встретило физическую смерть; это призрачный ум, то есть самоя суть погибшего, а не просто симулякр, бессмысленное подобие одежд и видимость плоти, в них облаченной.

Майкл Баском был не из тех, кто без борьбы расстается со своими убеждениями из возвышенной области философского скептицизма. Он старался сбросить бремя, давившее на его разум и чувства, вновь и вновь погружался в сон усилием воли – и вновь и вновь его пробуждали разрушительные мысли, и то же самое раскаяние, и прежнее отчаяние. Ночь, таким образом, прошла в изнурительных сражениях; напрасно Майкл убеждал себя, что беды вовсе не его, что на самом деле нет никакого бремени, нет причин для раскаяния – фантазии, отчетливые и мучительные, как сама реальность, оставались с ним.

Свет забрезжил за окном – тусклый, холодный, серый; предвестники зари проникли в комнату, и Майкл устремил взгляд на угол между платяным шкафом и дверью.

Тень была на месте, причем тень не от одного только платяного шкафа – ее-то Майкл видел четко, – нет, эта бесформенная тень темнела на бледно-коричневой стене до того смутно, что он не мог определить ни на что она похожа, ни какой предмет ее отбрасывает. Он решил наблюдать за тенью, пока совсем не рассветет, но его измотала ночная борьба, и он крепко заснул в этом предутреннем сумраке, и отведал благословенного бальзама, даруемого ни чем не нарушаемым сном. Когда он пробудился, зимнее солнце светило сквозь частый оконный переплет, и в комнате ни намека не было на сверхъестественное. Да, она осталась и захламленной, и пыльной, и темной, и неопрятной, но глубинную ее суть унесли с собой, рассеявшись при солнце, тени и ночной мрак.

Мистер Баском бодро встал с постели – крепкий сон освежил его, даром что длился всего около трех часов. Он вспомнил ужасные ощущения, которые предшествовали забытью, но вспомнил лишь для того, чтобы презирать их, как он уже презирал себя за то, что вообще придал им значение.

«Вероятно, дело в несварении желудка, – решил он. – Или же нелепый рассказ девушки пробудил заодно и мою фантазию. Ибо даже мудрейший из нас подвластен воображению более, чем готов признать. Что ж, Мария в этой комнате не останется. Для этого нет никаких особенных причин, и незачем ей, несчастной, страдать в угоду старику Скеггу и его жене».

Одевшись, по своему обыкновению, неспешно, мистер Баском приблизился к углу, в котором видел (или воображал, будто видел) смутную тень, и со всей тщательностью осмотрел этот угол.

На первый взгляд ничего загадочного не обнаружилось: никакой дверцы в стене, оклеенной обоями, ни даже признаков, что дверца была здесь раньше. Нет, определенно, из этой комнаты с деревянными панелями, изъеденными древоточцем, не вел потайной ход. Не увидел мистер Баском и неистребимого пятна – свидетельства убийства. Да, ничто в этом углу не намекало, пусть слабо и туманно, ни на тайну, ни на действие потусторонних сил.

Мистер Баском перевел взгляд на потолок. Что ж, потолок вполне прочный, разве только местами на нем разводы – в тех местах, где протекает кровля.

Однако нет – кое-что все-таки обнаружилось. Вроде незначительная деталь, но с подтекстом столь жутким, что мистера Баскома передернуло.

Он увидел большой железный крюк – тот торчал из стены примерно в футе от потолка, аккурат над тем местом, где мистеру Баскому примерещилась неясная тень. Мистер Баском забрался на стул, чтобы получше рассмотреть крюк и понять, если это возможно, с какой целью его вбили в стену.

Крюк был старый, весь в ржавчине. Вероятно, он торчал из этой стены уже много лет. Кто мог вбить его – и зачем? Уж точно не затем, чтобы повесить картину: на этакие крючищи ни картины, ни одежду не вешают. Тем более угол самый что ни на есть темный. Неужели крюк вколотил сам Энтони Баском в ночь своей смерти? Или обнаружил его и счел годным для ужасного деяния?

«Будь я суеверен, – подумал Майкл, – решил бы, что Энтони Баском на этом самом крюке и повесился».

– Хорошо спали, сэр? – осведомился Даниел, прислуживая хозяину за завтраком.

– На диво хорошо, – ответил Майкл: ему не хотелось вознаграждать любопытство дворецкого.

Сама мысль, что в Уайлдхит-Грандже нечисто, претила ему.

– Взаправду, сэр? Очень уж вы долго не выходили; я было подумал…

– О да; мне так сладко спалось, что я не пробудился в обычный час. Кстати, Скегг, если бедной девушке в этой комнате не по себе, определите ее куда-нибудь еще. Для нас это не имеет значения, а для Марии, кажется, имеет.

– Гм! – вырвалось у старого ворчуна. – Но ведь вы, сэр, ничего этакого не видали?

– Я? Конечно, нет.

– С чего тогда ей мерещится всякое? Это все ейные глупые выдумки, вот что, сэр.

– Тем не менее пусть она переберется в другую комнату.

– Наверху все остальные комнаты с протечками, сэр.

– Пусть ночует на втором этаже. Она ходит почти неслышно, бедная робкая малютка. От нее мне не будет беспокойства.

Даниел снова выдал свое «гм», которое мистер Баском счел знаком повиновения, но, увы, очень заблуждался. Знаменитое упрямство поросячьего племени[59] – пустяк по сравнению с упрямством узколобого старика, чей убогий ум никогда не был озарен ученьем. Дэниела уже снедала ревность: как это – хозяин печется о юной сироте? Да такие вот неженки – они что плющ: вползают незаметно в сердце пожилого холостяка да устраивают себе там преуютное гнездышко.

– Надобно быть начеку, не то мы с женой под старость лет без места останемся; да, так оно и получится, ежели сразу всю ейную дурь не выбить, – бубнил дворецкий, направляясь в буфетную с подносом, нагруженным посудой после хозяйского завтрака.

В коридоре он наткнулся на Марию.

– Мистер Скегг, что сказал вам хозяин? – выдохнула девушка. – Видел он в комнате что-нибудь необычное?

– Нет, милочка. Что бы ему там видеть? Он сказал, что ты глупая, только и всего.

– И ничто его не тревожило? Он спал спокойным сном? – с запинкой уточнила Мария.

– Отродясь так сладко не спал, вон оно что. Ну и не стыдно тебе теперь, а?

– Стыдно, – сникла Мария. – Мне стыдно за мое неуемное воображение. Если такова ваша воля, мистер Скегг, я нынче лягу спать в мансардной комнате и никогда больше не пожалуюсь.

– Оно бы и хорошо было, – прошипел Скегг. – Мы и так уж с тобой намаялись.

Мария вздохнула и занялась делами – невыразимо печальная, притихшая. День тянулся медленно, как и все дни в этом безжизненном старом доме. Ученый муж сидел у себя в кабинете; Мария беззвучно переходила из комнаты в комнату, смахивала пыль, подметала полы – всюду одна, все сама. Полуденный свет поблек и посерел, мутные сумерки легли, как бельмо, на унылый дом.

В тот день Мария не столкнулась со своим хозяином. Всякий, кто сочувствовал бы девушке настолько, чтобы замечать перемены в ее внешности, увидел бы, что она бледнее обыкновенного и что взгляд ее полон решимости, как у человека, настроившего себя на тяжелое испытание. Она едва притронулась к еде, весь день отмалчивалась, но Скегг и его жена приписали это дурному нраву.

– Ишь, не ест вовсе, ни словечка не скажет, – шепнул Даниел подруге своих земных утех. – Обиделась, поди. Я вот смолоду обидам верха над собой взять не давал, да и ты тоже немало сил к тому приложила еще в девичестве. Ну а уж теперь, на склоне лет, я и подавно дуться не стану.

Пришло время ложиться спать; Мария вежливо пожелала Скеггам доброй ночи и безропотно поднялась к себе в мансарду.

Поутру миссис Скегг напрасно искала юную служанку, чья помощь требовалась, чтобы приготовить завтрак.

– Я погляжу, девчонке нынче сладко спится, – проворчала старуха. – Ступай, Даниел, покличь ее. Моим бедным ногам лестницы не одолеть.

– Твои бедные ноги чтой-то вовсе ни на что не пригодные сделались, – буркнул Даниел, однако пошел выполнять просьбу жены.

Он постучался, позвал Марию по имени – и раз, и два, и три, и еще много раз, – но ответа не последовало. Он толкнул дверь, но она была заперта. Похолодев от страха, Даниел отчаянно затряс дверную ручку, а потом решил, что девчонке вздумалось шутки над ним шутить. Она, небось, еще до зари из комнаты – шасть, а дверь заперла, чтоб он напугался. Но нет: этого быть не могло, ведь ключ торчал в замочной скважине изнутри, что открылось дворецкому, когда он опустился на колени и приник к скважине. Притом же ключ не давал ему разглядеть, что творится в комнате.

«Да там она, там; смеется надо мной, рот прикрывши, – сказал он себе. – Ничего: скоро я с ней поквитаюсь».

На лестничной площадке стоял в уголке железный брус – им, как засовом, закладывали разболтанные ставни окна, которое освещало ступени. Даниел бегом преодолел лестничный пролет, схватил массивный брус и поспешно вернулся в мансарду.

Одного удара брусом оказалось довольно, чтобы расшатать старый врезной замок – тот самый, который некогда выбил кулачище здоровяка с фермы. Дверь распахнулась, и Даниел ворвался в комнату, где по его воле обречена была ночевать чужеземка.

Тело Марии болталось на крюке. Девушке как-то удалось пристроить на голове носовой платок, так что лицо ее было скрыто. Она покончила с собой в пору предрассветного серого сумеречья, то есть примерно за час до того, как ее обнаружил Даниел. Врач, вызванный из Холкрофта, сумел установить время смерти, но никто так и не узнал, какое именно жуткое видение или ощущение принудило Марию свершить акт отчаяния, или, может, разум подвел ее под действием затянувшихся мучительных предчувствий. Коллегия присяжных при коронере вынесла обычный в таких случаях вердикт: «временное помешательство».

Печальный удел Марии омрачил годы, оставшиеся Майклу Баскому. Он спешно покинул Уайлдхит-Грандж, как если бы дом был проклят: бежал от Скеггов как от убийц безответной невинной девушки. Он окончил жизнь в Оксфорде, где его окружали близкие по духу люди и обожаемые им книги, но трагическое личико Марии и еще более трагическая ее гибель не отпускали Майкла Баскома. Он тосковал, и душа его так и не воспряла, не отринула темную тень.