– Он негодяй, – произнес джентльмен.

– Он мой муж, – возразила леди.

Обе куда как лаконичные фразы вырвались из сердец, раздираемых болью, слетели с уст, побелевших от сдерживаемого чувства.

– И это ваш ответ, Барбара?

– Другого ответа я не дам ни Господу Богу, ни кому бы то ни было из людей.

– То есть пусть он и дальше терзает ваше сердце, спускает ваши гонорары на свои низменные утехи, запирает вас в меблированных комнатах, в то время как весь город без ума от вашей красоты и вашего таланта, а вы не попробуете ни отомстить, ни сбежать?

– Вот именно, – произнесла Барбара, и выражение ее лица потрясло говорившего с ней джентльмена. – Ковчегом, в котором я спасусь от него, станет гроб, ну а за обиды я буду отомщена в день Страшного суда.

– Барбара, он ведь вас убивает.

– А вам не кажется, что это величайшее благо, которое я когда-либо видела от него?

Джентльмен принялся мерить комнату шагами. Леди отвернулась к узкому вытянутому зеркалу над каминной полкой, в ее лице были разом и горесть, и презрение. Красота, сводящая с ума весь город, говорите вы? А что, интересно, скажет ей это тусклое зеркало? И зеркало явило худенькое бледненькое личико, изможденное вечерними нагрузками и тяжким бременем; вот и тени уже легли под глазами. Но сами глаза! В холодном дневном свете они казались слишком темными, слишком большими и слишком яркими для этого личика, но по вечерам, в театре, среди огней, когда впалые щеки оживляла толика румян, в них горел истинный гений, и не бывало еще на земле глаз столь же сияющих и столь же глубоко заглядывающих в душу человеческую. По крайней мере, так знатоки, и в их числе Хорас Уолпол[42], судили о миссис Барбаре Стовелл, последней приме театра «Ковент-Гарден».

Это был лишь второй ее сезон на сих прославленных подмостках; ее красота и талант еще не прискучили публике, тем более что днем никто не видел миссис Барбару Стовелл. Она не каталась в экипаже по центральным улицам Лондона, не появлялась на модных аукционах, не заинтриговывала своих почитателей на маскарадах в Пантеоне, не пила сыворотку в Сент-Джеймс-парке – словом, нигде не бывала, и ее затворничество дало пищу двум десяткам историй. Но никто не догадывался об его истинной причине, более печальной, чем самые зловещие домыслы в вальяжном потоке лондонских сплетен. Барбара Стовелл сторонилась светской жизни по трем причинам. Во-первых, ее муж, тиран и мерзавец, не оставлял ей ни гроша; во-вторых, ее сердце было разбито; в-третьих, она умирала.

О последней причине было известно только ей. Ни один стетоскоп не прослушал эту страдающую грудь; ни один дородный доктор, при монокле и трости с золотым набалдашником, разъезжавший в экипаже с ливрейным лакеем, не был призван, чтобы на латыни подтвердить: смертельная болезнь прогрессирует. И все же Барбара Стовелл знала, что дни ее сочтены, что на земле ей отпущен краткий век.

Свежесть юности она уже утратила.

Три года назад Барбара, дочь сельского священника, вела жизнь самую что ни на есть спокойную и незаметную – и была ею куда как довольна. Но вот из хартфордширской глуши она, на свою беду, приехала в Лондон к тетушке – шляпной модистке. В теткином доме Барбара и встретила Джека Стовелла, актера. Стовелл играл в «Ковент-Гардене», но больших ролей не получал; это был проходимец с холодным сердцем и прекрасной наружностью, с интеллектуальным лоском того сорта, который сразу завораживает неискушенные умы, и вдобавок, тщеславный сверх меры. Как всякий актер-неудачник, своим единственным врагом он считал импресарио театра и воображал, будто Лондон спит и видит его в роли Ромео, Дугласа[43] и целой плеяды юных героев. Подчиненное положение угнетало его; он утешался вином и азартными играми. К последним Стовелл имел талант, и едва ли в окрестностях Боу-стрит[44] для него нашлись бы конкуренты. При этом он знал, как вести себя в обществе, и считался «приятнейшим человеком». Еще Стовелл, когда требовалось, умел казаться растроганным, профессионально возводил очи го́ре и воспламенял сердца мнимыми благородством и мужественностью.

На этот-то гроб повапленный[45] Барбара истратила свою юную свежесть. Ее выдающаяся красота того типа, который найдешь, скорее, у итальянских мастеров живописи, нежели в английской деревне, произвела на Джека Стовелла большое впечатление. Такая неординарная внешность, подумал он, не останется незамеченной. При такой Джульетте он сам как Ромео не будет освистан. И он полюбил Барбару той любовью, на которую еще было способно его истасканное сердце. Вдобавок он предвидел, что продвинется как актер, женившись на ней. Таким образом, после недолгих уговоров и потока сладчайших речей, нахватанных из сокровищницы британской драматургии, Стовелл низверг преграду, поставленную долгом, и вырвал из рыдающей, пунцовой от стыда девушки согласие на побег с целью венчания. Все было сделано прежде, чем Барбара успела раскаяться в своей минутной уступчивости.

Тетка-шляпница пришла в ярость, ибо считала мистера Стовелла своим воздыхателем; ей хватало ума не рассматривать его в качестве мужа, но она хотела по-прежнему держать его в соискателях. Хартфордширский пастор разбушевался, сообщил дочери, что если первый шаг к вечным мукам сделан ею без отцовского ведома, то остальной путь он, отец, предоставляет ей пройти так же самостоятельно. Мачеха была только рада расширить брешь, и Барбара не питала иллюзий насчет примирения с отцом, которого никто никогда не упрекнул бы в излишке родительской любви.

Она вступила в жизнь в двадцать лет, не имея никого во всем свете, кроме своего мужа, Джека Стовелла. И на первых порах – в тот период, когда романтическая влюбленность застит юной женщине все остальное, – Барбара упивалась тем, что целый мир обожания и надежд заключен для нее в одном-единственном фолианте.

Эта восхитительная, хоть и глупая греза не продлилась и тридцати дней. Прежде чем узкий бледный серп луны, что сиял новобрачным в их первую ночь, сначала округлился, а затем постепенно истаял, Барбара поняла, что связала свою жизнь с пьяницей и игроком, что ее муж от спиртного превращается в жестокое животное, что до нее он делил постель с падшими женщинами и давно не помнит, что такое женская чистота, что он живет только ради потакания своим прихотям, а также что его любовь к ней, Барбаре, недалеко ушла от увлечения продолжительностью в один час.

Джек Стовелл, не теряя времени, обучил жену всему, что сам умел делать на сцене. У Барбары оказался настоящий талант, вдобавок ей нравилось заниматься, и вскоре Стовелл понял, насколько ничтожны его собственные познания. Барбара проникла в самую суть женских образов – тех самых сценических героинь, о которых Стовелл имел лишь поверхностные, традиционные суждения. Пока он пил и понтировал по кабакам, его жена засиживалась допоздна над книгами. Горе, разочарование и отвращение подвигли ее к чтению пьес – они утешали Барбару, помогали забыться, пусть и ненадолго. Казалось, ей сочувствуют все героини трагедий – тоже сплошь несчастные. И Барбара страстно увлеклась искусством актерской игры еще прежде, чем ступила на подмостки.

Джек Стовелл отвез ее к Ричу[46] с целью получить ангажемент. Будь Барбара обыкновенной женщиной, Рич взял бы ее в труппу и положил недельное жалованье – двадцать шиллингов, однако ее исключительная красота потрясла искушенного импресарио. В труппе имелось с полдюжины талантливых актрис, но все они, недавние красавицы, уже несколько увяли. Это юное личико, эти итальянские глазки, пожалуй, привлекут публику, которая в последнее время предпочитала конкурирующий театр.

– Вот что я вам скажу, Стовелл, – заговорил Рич. – Я с радостью дал бы шанс вашей жене, но чтобы удержать зрителя, ей следует появиться в главной роли. Я же не могу рисковать, ведь она еще и азов профессии не знает. Пусть разомнет свои крылышки в провинции.

Все трое стояли на большой сцене театра «Ковент-Гарден»; был полдень. Зрительный зал поглощали тени; ложи, которые расходились широким полукругом, в своих драпировках имели призрачный вид – и душа Барбары затрепетала. Как она ничтожна, как мала на этой огромной арене! Изливать душу словами, вложенным в уста Джульетты, герцогини Мальфи[47], Изабеллы[48] – да получится ли это у нее так, как получалось в обшарпанной квартире перед зеркалом?

– Джек, – начала Барбара по пути домой (Стовелл с самого утра был с ней нехарактерно ласков), – я тебе передать не могу, какую жуть навел на меня этот огромный темный холодный зал. Мне казалось, я стою в собственной могиле.

– Вот и видно, какая ты глупышка, – пренебрежительно ответил Стовелл. – Думаешь, для тебя выкопают могилу таких размеров?

Вскоре миссис Стовелл появилась в Королевском театре города Бата и с заметным успехом «размяла свои крылышки», по выражению импресарио. Не оставалось сомнений, что в ней горит божественное пламя, что она имеет дар и призвание, на фоне коих недостаток опыта едва ли мог считаться. Тем более что миссис Стовелл трудилась как рабыня, вкладывая в это новое дело своей жизни душу, разум, сердце – всю себя целиком. Она жила только ради игры; ради чего еще ей было жить, если ее муж три-четыре раза в неделю возвращался домой пьяным, если о его неверности судачили на каждом углу?

Следующей зимой Барбара приехала в столицу – и взяла ее штурмом. Всюду только и говорили, что об ее таланте, красоте, молодости и целомудрии. В первый сезон, отмеченный огромным успехом, она получала писем не меньше, чем премьер-министр, однако очень скоро обнаружилось, что она безучастна к дифирамбам, и все пустозвоны и волокиты прекратили досаждать ей.

Столь многие восхищались Барбарой, столь многие были готовы добиваться ее благосклонности, но лишь один понял, что этой женщине нужна простая жалость, и пожалел ее.

То был молодой сэр Филипп Хезлмер, столь же благородный, сколь и состоятельный, не волокита и не пустозвон, а человек с развитым умом и чутким сердцем.

Он увидел Барбару, пришел в восторг и вскоре стал боготворить новую актрису, но сэр Филипп не пытался приблизиться к ней, как другие, посредством льстивых писем, которые только оскорбляли ее интеллект, или дорогих подарков, которые смущали ее как порядочную женщину. Он держался в сторонке, он любил безмолвно, ибо внутреннее чутье подсказывало ему, что Барбара добродетельна, но был из плоти и крови, и честь не могла вовсе задушить его надежду. Он узнал, где живет Барбара, подкупил домовладельца и получил куда больше информации, чем имел о Барбаре Стовелл всезнающий свет.

В частности, сэру Филиппу сообщили, что мистер Стовелл – человек пропащий и дурно обходится с женой; что эта красавица, подобно бриллианту сверкающая вечерами на сцене, эта яркая звезда днем представляет собой женщину бледную, увядшую, изможденную горестями и слезами. Если сэр Филипп любил Барбару прежде, не зная ее истории, то теперь его любовь удвоилась. Почерпнув надежду из безнадежных обстоятельств ее жизни, честь сэра Филиппа расправила крылья и устремилась завоевывать возлюбленную.

Возможно ли вести более жалкое существование, чем ведет Барбара, задавался вопросом сэр Филипп, если сейчас она – раба безродного распутника? Непостоянная в своих пристрастиях толпа обожает ее, а дома, там, где женщине следует стоять на пьедестале, она – ничто. Сам он богат и независим; перед ним открыт весь сверкающий мир. Он увезет свою любовь в Италию, будет служить ей до конца своих дней, счастливый уже тем, что она рядом, удовлетворенный одним этим благословением. Он еще ни разу не коснулся ее руки, не заговорил с ней, но последние полгода жил только для того, чтобы видеть и слышать ее, и воображал, будто знает каждую ее мысль и каждое движение сердца.

И разве не замечал он время от времени, с каким чувством отвечают на его взор эти прекрасные глаза, когда он готов выпрыгнуть из ложи, а Барбара, согласно ремарке, оказывается именно на том краю сцены, который ближе к нему? И разве не сияет в этих глазах кроткое подтверждение, что чувства сэра Филиппа понятны Барбаре Стовелл?

Если ее муж потребует развода – тем лучше, рассуждал Филипп. Тогда Барбара станет леди Хезлмер, и весь мир увидит его, сэра Филиппа, сияющий венец. Филипп был так сильно влюблен, что полагал, будто станет знаменит уже тем, что завоюет Барбару. Он прославится как супруг прелестнейшей женщины своего времени, уподобится герцогу Девонширскому, о ком почти ничего не известно, кроме того, что за ним замужем прекрасная герцогиня.

И вот сэр Филипп Хезлмер набрался храбрости (она возросла при известии об очередном скотстве Джека Стовелла) и сам явился к своей возлюбленной. Она была потрясена, рассердилась, но несомненная почтительность гостя смягчила гнев, и Барбара впервые в жизни узнала, как благоговейна и скромна истинная любовь. Не дерзкий обольститель вторгся к ней, но человек, который жалел и уважал ее, который пролил бы за нее кровь и не счел бы это поступком, требующим похвал.

Вдобавок не был обожатель и совсем чужим для нее, хотя она никогда еще не слыхала его голоса. Вечер за вечером она видела его в театре, и наконец догадалась: кроме любви к драматическому искусству есть и другая причина, которая заставляет этого человека занимать одно и то же место и смотреть одну и ту же пьесу, сколько бы раз ни давали ее, согласно изменчивому репертуару тех времен.

Барбара поняла, что любима; проникновенный честный взгляд растрогал ее душу. И каково было ей, не знавшей любви порядочного человека, теперь слушать речи о том, как он посвятит ей всю жизнь, и мольбы на позволение увезти ее прочь от этого жалкого прозябания!

Она трепетала сердцем, внимая Филиппу; вот настоящая любовь, благословение и милость судьбы, которой она не удостоилась раньше. Лишь теперь, когда было уже поздно, Барбара смогла осознать масштабы своей потери; увидела, сколь ничтожную мишуру приняла за чистое золото. Каждый сердечный импульс звал ее к преданному влюбленному, но голос чести был громче голоса чувств – и Барбара словно оделась в мрамор. Лишь в одном она не отказала Филиппу – в возможности навестить ее снова. Да, пусть приходит – но только изредка; и пусть помнит: час, когда он забудет, что перед ним замужняя дама и верная супруга, разлучит их навечно.

– Мне так одиноко! – молвила Барбара, словно извиняясь, когда дала позволение на встречи. – Полчаса в вашем обществе, осознание, что в этом шумном мире кто-то жалеет меня, кому-то есть до меня дело, станет чем-то вроде отдушины.

У нее была причина откликнуться на мольбу сэра Филиппа – причина, которая разбила бы сердце, если бы сделалась известна. Речь о внутренней убежденности в скором конце. Едва ли, думала Барбара, искушение успеет возникнуть в срок, начиная с этого часа и до могилы, ибо каждый день словно уносил ее все дальше от земных забот и дум. Дурное поведение мужа ранило Барбару уже не так больно; его моральный распад – тяжелейшая часть бремени – уже почти не причинял страданий, как если бы она и Джек Стовелл обитали в разных мирах. Сценический успех, некогда пьянивший ее, казался не более чем красочным сном. Иными словами, постепенно слабели узы, которые удерживали эту немощную плоть в связке с земными радостями и муками. Оковы спадали по мере того, как плоть преобразовывалась в прах.