Сэр Филипп делом доказал, что достоин доверия Барбары. Он стал приходить к ней в меблированные комнаты – в доходный дом, больше похожий на караван-сарай, где в последние двадцать лет теснились бродячие племена авантюристов – промотавшихся аристократов, и где обшарпанные панели, казалось, выдыхали зловоние бедности. Сэр Филипп приносил своему божеству тепличные цветы и фрукты, а еще еженедельные газеты: напечатанные на тонюсенькой бумаге, они так занимали наших предков. Иногда у сэра Филиппа бывала для Барбары новая книга, и неизменно – последние столичные новости и клубные сплетни о переписке Хораса Уолпола с сэром Хорасом Манном. Сэр Филипп усаживался подле Барбары: она вышивала на круглых пяльцах, он развлекал ее с нежностью, слишком почтительной, чтобы вызвать тревогу. Словом, он делал ее счастливой.

Барбара угасала, но сэр Филипп не замечал перемены и не догадывался, что этот дивный цветок скоро завянет. Он видел свою любовь слишком часто, а распад был слишком неспешен. Вдобавок Барбара обладала красотой эфемерного, бесплотного типа – таким женщинам болезнь придает дополнительное очарование.

Однажды сэр Филипп увидел безобразную ссадину на лбу своей возлюбленной; бедняжка пыталась скрыть ее под темными локонами, но не обманула зорких глаз сэра Филиппа. Он приступил к ней с расспросами. Она сочинила неправдоподобную историю – якобы накануне вечером, по пути из гостиной в спальню, у нее погасла свеча, и в темноте она упала и ударилась об угол комода. Рассказ сопровождался покраснением щек и постоянными запинками.

– Барбара, вы вводите меня в заблуждение! – вскричал сэр Филипп. – Эту отметину оставил мужской кулак. Вы ни дня более не проживете с этим мерзавцем.

Тут-то и последовали страстные излияния, потрясшие душу Барбары, ибо ей была предложена жизнь в другой стране – сладкая беззаботная жизнь; затем развод, затем новое замужество, честь и положение.

– Но прежде – бесчестье, – молвила Барбара. – Может ли тропа позора привести к чести? Нет, сэр Филипп, я не совершу дурного, даже если из него родится благо.

Никакие красноречивые доводы не смогли поколебать ее решимости. Она была тверда, как Бас-Рок[49]; сэр Филипп яростен, как морской прибой. Наконец, он ее оставил, пылая негодованием, направленным на мужа-тирана.

– Господь да сохранит вас и утешит, – сказал он на прощание. – Я не увижусь с вами, пока вы не будете свободны.

Барбара встревожилась; снова и снова повторяла она про себя эту фразу. Неужели сэр Филипп намекал на отмщение? И должна ли она предупредить мужа?

Пути сэра Филиппа Хезлмера и Джона Стовелла еще не пересекались, ибо вероятность обнаружить последнего в его меблированных комнатах – против прочих мест – была ничтожна, но теперь сэра Филиппа охватило желание познакомиться с мистером Стовеллом или, по крайней мере, сойтись с ним лицом к лицу там, где он чаще всего проводил время. Адреса притонов не были тайной. Стовелл, заядлый картежник и пьяница, давно облюбовал таверну с дурной репутацией в тесном дворике за пределами улицы Лонг-Акр. В заведении этом только тем и занимались, что играли да пили, и нередко дружеская пирушка заканчивалась кровопролитием. Вот туда-то в декабрьскую полночь (одну из тех, когда мостовые сыры и грязны после оттепели, а юные факелоносцы вершат свою жатву[50] в густом желтоватом тумане) сэр Филипп и отправился, как только закончился спектакль, причем прихватил с собой некоего капитана Монтегю, приятеля и конфидента. Этот Монтегю был человек полезный, ибо знал все театры и почти всех актеров – и, конечно, Джека Стовелла.

– Отличный парень, – заверил Монтегю сэра Филиппа. – Уж такой компанейский!

– Очень может быть; только он бьет свою жену, а я нынче побью его.

– Ты что ж это, Фил, Дон Кихотом заделался, с мельницами решил сразиться?

– Не лезь куда не просят! – ответил сэр Филипп. – Твоя задача – свести меня со Стовеллом.

Мистера Стовелла они нашли увлеченно играющим в «фараон» в компании приятелей, в отдельной комнате – клетушке окном во двор. Из этого окна можно было выбраться на крышу, с которой вниз тянулись брусья – весьма полезное приспособление на случай, если среди ночного веселья вдруг запахнет жареным. (Заметим, что золотая молодежь той эпохи умела не хуже кошек карабкаться по крышам и зависать на водосточных трубах.)

Капитан Монтегю велел передать мистеру Стовеллу свою визитку и испросил позволения присоединиться к компании вместе с другом, деревенским джентльменом. Джек знал, что Монтегю – его поля ягода, но почуял подвох, когда услыхал про «деревенского джентльмена», и принял гостей настороженно. Сэр Филипп замаскировался: на нем был редингот, подбитый мехом, и белокурый завитой парик, – и все-таки мистер Стовелл смерил его подозрительным взглядом. Его лицо казалось знакомым, ведь сэр Филипп все спектакли смотрел из своей ложи; только опьянение, вызванное пуншем на основе бренди, помешало Стовеллу сразу понять, кто перед ним.

Игра шла быстрая и отчаянная. Сэр Филипп, притворяясь простаком сквайром, щедро заказывал пунш на всю компанию, а проигрыши встречал шумно и бесшабашно, клянясь, что возьмет свое еще до зари. Монтегю, не понимая, к чему идет дело, следил за ним с интересом.

Так протекали часы; сэр Филипп уже выказывал неоспоримые признаки опьянения – его буйная веселость деградировала до плаксивой сентиментальности, – но проигрывал по-прежнему равнодушно: даже носом начал клевать. И Джек Стовелл, видя это, потерял бдительность. Искушение оказалось сильнее его – он решился на некий маневр, который в других обстоятельствах счел бы крайне опасным.

Каково же было его изумление, когда деревенский недотепа вдруг вскочил из-за стола и выплеснул Стовеллу в лицо полстакана пунша!

– Джентльмены! – возопил Стовелл, утирая сладкую жидкость со своей обескураженной физиономии. – Этот человек пьян, как все вы и сами видите. Мне нанесено тяжкое оскорбление, но благородство мое столь велико, что я не воспользуюсь ситуацией. Уведите поскорее своего приятеля, капитан Монтегю. Спешите, пока он не свалился под стол – конечно, если ноги способны нести его. На сегодня достаточно, наигрались уже.

– Мошенник! Шулер! – закричал сэр Филипп. – Я призываю своего друга в свидетели, что вы вот уже целый час играете краплеными картами. Я видел, как вы подменили колоду.

– Ложь! – взревел Джек.

– Нет, это правда, – возразил Монтегю. – Я следил за вами.

– Богом клянусь, джентльмены, за это я получу сатисфакцию! – воскликнул Джек и на дюйм-другой обнажил шпагу, вложенную в ножны.

– О да, – ответил сэр Филипп. – Притом сей же момент. Я буду рад поглядеть, насколько ловко вы защищаете свою подлую жизнь, – полагаю, так же ловко, как колотите свою жену.

– Святые небеса, так вот это кто! – догадался Джек. – Да ведь этот молодчик каждый божий вечер торчит в ложе, глазами мою жену поедает.

Сэр Филипп метнулся к двери, запер ее и, спрятав ключ в карман, выхватил рапиру и двинулся на Стовелла. Монтегю и остальные пытались разнять дуэлянтов, но сэр Филипп рвался поквитаться со Стовеллом здесь и сейчас, а Стовелл, изрядно перебравший пунша, был готов на все.

Начали с того, что опрокинули стол, но грохот и звон разбитой посуды представляли собой естественное звуковое сопровождение к удовольствиям, предлагаемым таверной, и не встревожили сонного буфетчика.

Пространство, таким образом, было расчищено; два человека стояли друг против друга, и обоих трясло от ярости. Сэр Филипп словно сбросил хмель вместе с меховым рединготом; Джон Стовелл от хмеля озверел.

Он был умелым фехтовальщиком, этот лицедей, но первые выпады, которые он совершил в припадке слепого бешенства, не нанесли противнику вреда. Сэр Филипп легко отразил их: на его губах играла презрительная усмешка, – и Стовелл вовсе потерял разум.

– Пари держу, что ты с моей женой уже сыграл известную пьеску, – процедил он. – Я мог бы и раньше догадаться насчет ее. Слишком она смиренна, слишком хорошую имеет репутацию, чтобы не быть…

Слово, которое Стовелл собирался произнести, так и не сорвалось с его губ, ибо Филипп Хезлмер, предприняв внезапный выпад в терции, пронзил ему левое легкое и заставил умолкнуть навеки.

– Утром, когда я увидел ссадину, оставленную твоим кулаком на челе твоей жены, я поклялся сделать ее вдовой не позднее, чем нынче же ночью, – отчеканил сэр Филипп, в то время как на его глазах актер повалился ничком и ткнулся в песок, которым были посыпаны половицы.

А в дверь уже ломились слуги. Звук, произведенный падением Джека Стовелла, даже их, невозмутимых, вывел из равновесия. Одно дело, когда трещат столы и звенит разбитое стекло: это означает, что счет приятно округлится, – но человеческое тело обрушивается на пол совсем иначе, и тут уж надобно проявить бдительность. Капитан Монтегю распахнул окно, заторопил своего друга – и вот, не без риска сломать если не шею, то руку или ногу, сэр Филипп Хезлмер с максимальной поспешностью спустился, держась за скользкие брусья, прямо на Лонг-Акр, где ночной сторож горланил:

– Четыре утра, дождь как из ведра!