Минуло три года. Приморский городишко на севере Англии, где нашему укротителю предстояло занимать публику три вечера подряд, казался сущим захолустьем по сравнению с процветающими городами промышленных регионов (там-то сборы были куда как недурны). А здесь даже прибой шумел – словно покойника отпевал; здесь главная улица была мощена булыжником, рыбный рынок насквозь продували сырые ветра, пляж усеивали крупные камни, а длинный дощатый пирс, что далеко вдавался в море, был скользок от гнилых водорослей, дохлой рыбы и прочего океанского сора.

Да, минуло три года – тогда как в свой спиндлкумский бенефис герр Прусиновски говорил о намерении почить на лаврах уже через год. Не то чтобы дела его шли плохо: нет, ни намека на нужду он не ведал, – но душа человеческая весьма эластична, когда встает вопрос накопления денег, вот и у Прусиновски за это время расширилось представление о сумме, необходимой ему, чтобы завязать с дрессурой.

– Еще полгодика, Лиз, – говорил он жене, – и я зверюг с молотка пущу да открою питейное заведение.

В понимании Прусиновски, паб равнялся спокойной и обеспеченной старости.

– Жаль, что не завтра, Уильям, – печально отвечала Лиз. – Не будет у меня минуты счастливой, пока ты имеешь дело с этими хищниками.

Первые два вечера в туманном Лоушоре (так назывался городишко) принесли неплохие сборы. Местный театр большую часть времени выполнял, наверное, функции амбара (притом ветхого и пропитанного плесенью); никогда и нигде не предоставлялось артистам сооружение, менее годное для увеселения публики. Открывали «театр» раз в два года, не чаще, да и то период скоротечного великолепия длился хорошо если чуть больше недели. Такое случалось, когда какая-нибудь блуждающая звезда драматической вселенной, склонная к риску сильнее своих собратьев, направляла бег к Лоушору, заранее извещая местную знать о своем намерении провести в сих пределах шесть суток, являя публике любимых персонажей. Однако, хоть двери храма искусств распахивались столь редко, добрые лоушорцы не стремились в едином порыве попасть в сие святилище. Могло даже показаться, будто драма для них – мертвая буква, ибо аудитория, готовая сопереживать и пугаться, ограничивалась пропахшими рыбой моряками числом две-три дюжины. Перцу поддавали юнцы, красок – молоденькие горничные, а также жены и дочери рыбаков.

Впрочем, если сборов не делала драма, то с этой задачей прекрасно справлялись львы. Уж эти бестии привлекли зрителей – и не только титулованную знать и мелкопоместное дворянство. Первая была представлена пожилым пэром, чьи земли граничили с Лоуширом, хотя сам пэр в своем величественном замке не жил: куда его привлекал ричмондский особнячок, набитый старинным серебром и дорогим антиквариатом; второе воплощал викарий. Вдобавок явились лавочники с чадами и домочадцами; несколько приезжих и кучка содержателей пансионов; пришли все до единого моряки с семействами, набежали служанки, на которых лежала вся работа по дому, и подсобные рыболовов, а еще полисмены, свободные от дежурства, и даже пара-тройка фермеров. Был конец октября, тоскливейшая пора, и герр Прусиновски остановил выбор на Лоушоре, ибо в его зимнем ангажементе образовалась пустая неделя, и он рассчитывал провести ее с пользой для кошелька.

В первый вечер в зале остались единичные свободные места. Во второй вечер их прибавилось. В третий вечер налицо был спад зрительского энтузиазма. И все-таки зал радовал герра Прусиновски – конечно, с поправкой на населенный пункт. В амфитеатре царило оживление, на балкон приятно было посмотреть. Одни только ложи щерились пустотой, поскольку верхушка лоушорского среднего класса – коммерсанты и рантье – «на львов» уже ходили. Герр Прусиновски привез в помощь львам трех актеров, дабы они укомплектовали шоу парочкой водевилей и комических сценок. Тройку составили актер легкого жанра, клоун и комедийная актриса. Первый из них был не кто иной, как амбициозный де ла Зуш (недавний статист, он дорос до лавров провинциального Чарлза Мэтьюса и щеголял белой шляпой, башмаками из патентованной кожи, светло-зелеными панталонами, тросточкой и умением выстреливать целые тирады. Для разогрева публики использовали «Щекотливый вопрос»[39], завершали вечер «Секретом»[40], водевилем старинным, а значит, почтенным.

Наш укротитель, баловень фортуны, имел стойкое отвращение к зрительным залам, зияющим свободными креслами; недовольство, спровоцированное потенциальными зрителями, которые были повинны в том, что остались дома, герр Прусиновски возмутительнейшим образом изливал на тех немногих невиновных, что все-таки пришли в театр. Иными словами, он комкал шоу, чем карал малочисленную, но благодарную аудиторию, лишая ее законного зрелища. Что до трех актеров, им не привыкать было ни к пустым скамьям, ни к безжизненному партеру.

Тем вечером погода играла против герра Прусиновски. Северные ветра над Германским океаном[41] завывали так, словно решили смести Лоушор с лица земли. Мокрая небесная крупа, приправленная морской солью, положительно ослепляла всякого отважного пешехода. Прежде чем покинуть свое семейство и отправиться в театр, герр Прусиновски охарактеризовал стихию весьма крепким словцом.

Водевиль закончился, как раз когда Прусиновски открыл дверь служебного входа. Переодевался он в большой спешке, ведя борьбу со своим облегающим сценическим костюмом и красно-золотым кушаком; в это время оркестрик (кларнет, флейта и пара скрипок) наяривал старинные мотивы, под которые обыкновенно пляшут в деревнях, а публика угощалась креветками с портером. Три льва казались жутко громадными в тесном пространстве маленькой сцены, пугающе реальными на фоне линялых джунглей. Особые опасения внушал Робинсон. С ним всегда так бывало в непогоду – возможно, сказывалась тоска по ливийским пескам или раскаленным небесам Азии, даром что личных воспоминаний ни о том ни о другом Робинсон, рожденный в Уайтчепеле, не имел и иметь не мог. Однако факт оставался фактом: ветры, ливень и слякоть вносили смятение в львиную душу.

Оркестришко старательно извлекал аккорды, способные поднять поникший дух, – и в целом это удавалось, хотя вторая скрипка чуточку запаздывала. Герр Прусиновски сошел к зверям с бутафорской скалы и начал шоу без намека на кураж, особенно стараясь не нервировать Робинсона.

Так Прусиновски продвинулся до середины и, уже вынудив всех троех львов подняться на задние лапы, вел их по сцене под зажигательный марш из оперетты «Синяя Борода» (зажигательный до такой степени, что исполнять его с огоньком удавалось даже этим музыкантишкам), когда вдруг до слуха Прусиновски донесся характерный хлопок. Это открылась и закрылась дверь в ложу, впустив зрителя. Прусиновски живо поднял взгляд. По центру ложи, свободно, ибо он был там один, сидел джентльмен во фраке, с землистым лицом и прилизанными рыжеватыми волосами. Прусиновски оцепенел. Этого человека видел он в Манчестере и Спиндлкуме; его присутствие ассоциировал почему-то с опасностью для себя – разумеется, виной было воспаленное воображение. В последние три года укротитель не мог расслабиться – невольно искал он в толпе рыжего, но ни разу не увидел; он надеялся уже, что закончит карьеру без того, чтобы в третий раз вытерпеть на своем представлении этого человека; он почти торжествовал. Но рыжий появился вновь, и где же? В захолустье у холодного моря! И следит за Прусиновски тем же несытым взглядом, каким древние римляне следили за битвой гладиаторов, жаждая кровопролития!

Если бы только мог остановить шоу – Прусиновски так бы и сделал, притом немедленно: с готовностью вернул бы зрителям деньги за билеты, пожертвовал бы выручкой за целый вечер, лишь бы не выступать перед рыжим. Он уже прикидывал, не симулировать ли внезапное нездоровье, не подать ли знак, чтобы опустили занавес… Нет, нельзя: иначе он признает, что страшится рыжего.

– Будь он проклят! – пробормотал Прусиновски. – Виду не покажу, что меня жуть взяла. Быстрее! – скомандовал он музыкантам. – Быстрее и громче!

Темп мелодии ускорился, а львов Прусиновски взбодрил хлыстом.

Робинсон, он же Молох, на такое неуместное действие отреагировал приглушенным рыком – и с этой-то секунды Рудольф Прусиновски утратил самообладание. Он заставит зверей выполнить все запланированные трюки! Он покажет этому хладнокровному ящеру, что не боится его. И Прусиновски взялся гонять львов даже сверх программы, а сам косился на бледную, искаженную ожиданием физиономию. Зрительный зал то и дело взрывали аплодисменты, амфитеатр, по выражению бывалых актеров, ярился; с балкона кричали «браво!».

Внезапно, в единый миг, уже под занавес, когда готов был свершиться коронный номер, крики «браво!» трансформировались в вопль всеобщего ужаса. Никто не понял, как это произошло: прыжок зверя был слишком молниеносен, чтобы человеческий глаз мог его проследить, – и вот герр Прусиновски распростерт на полу, и на растерзанную грудь его взгромоздился лев.

Сторож и пара дюжих рабочих сцены бросились к Прусиновски, вытащили его из-под разъяренного зверя (укротитель был без чувств и весь в крови), отнесли в гримерку, куда через пять минут примчались оба лоушорских врача – давние соперники за практику. Медицина оказалась бессильна. Лев искрошил ребра человека и продырявил легкое, кровь так и хлестала. Еще полчаса герр Прусиновски дышал, хоть и с огромным трудом, а потом умер. Сознание так и не осветило его разум.

– Экая странность, – неизменно добавлял рыжеватый джентльмен под конец истории о Рудольфе Прусиновски, которую он рассказывал, как правило, после обеда (когда и обстановка располагает, и блеснуть можно). – Бедняга стал вторым укротителем, погибшим на моих глазах. А всего я трижды смотрел его шоу – с большими перерывами, в ходе моих северных странствий. Меня, знаете ли, весьма занимают представления с дрессированными хищниками: по-моему, они куда интереснее пьес. Прусиновски был человек солидный, деньги не проматывал, а копил; его вдова и дети остались недурно обеспеченными.