Я сдалась. Я поняла, что не справляюсь. От моей эйфорической гипомании не осталось и следа. Редкие всплески былой энергичности окончательно сошли на нет. Моя жизнь превратилась в выживание. Я боролась за то, чтобы еда поступала в меня. Я боролась за то, чтобы оставаться в работоспособном состоянии и не спать целым днями, но получалось все хуже и хуже.
Я поняла, что мне нужна качественная помощь. И я пошла к своему врачу.
– У меня, кажется, проблемы, мне действительно нужна помощь.
– Что случилось?
– Я пережила удаление щитовидки, и, видимо, у меня снова депрессия. Я не могу нормально есть, я все время хочу спать. К тому же, кажется, я слишком увлекаюсь алкоголем. В моменте я вообще не могу остановиться и выпиваю слишком много.
– Вы выглядите очень уставшей. Я помню, вы не хотели ложиться в больницу, но что насчет дневного стационара? Вы сможете ночевать дома. У нас там очень хорошие врачи.
Я задумалась. Я была на грани, но психиатрическая больница? Пусть даже в дневном режиме. А работа? А что я скажу родителям?
«Ну что работа? Как будто ты сейчас работаешь в полную силу. Родителям ничего не скажешь. Никому ты не должна отчитываться. Ты умираешь, неужели ты не видишь? Ты есть нормально не можешь, плачешь все время. Сколько ты еще так продержишься? Хватит», – вдруг громко заговорил мой внутренний голос. Я даже немного опешила от собственной решимости.
– Да, я согласна. Что нужно сделать?
– Приходите завтра, я покажу вас профессору, и мы вас оформим.
Я шла домой с осознанием того, что завтра я ложусь в психиатрическую клинику. Как ни странно, страшно не было. Я испытала облегчение от понимания того, что я скоро получу помощь. Кроме того, я почувствовала, что наконец-то смогу частично переложить ответственность за свое здоровье на врачей. На тот момент я даже не подозревала, насколько меня истощили и утомили моя гипомания и следующая за ней смешанная фаза. Тело было измучено операцией и приступами булимии, а душа – взлетами и падениями настроения.
На следующий день в больнице меня встретил профессор. Я стандартно ответила на все вопросы про мои симптомы, после чего он спросил меня, хочу ли я вылечиться и получить помощь.
– Да, пожалуйста. Я очень хочу. Я не могу больше так.
– Тогда пойдемте со мной, я познакомлю вас с вашим лечащим врачом. Вы начнете лечение у нее, если вам не понравится – мы обсудим с вами еще варианты.
Я была поражена тем, что мне, оказывается, еще можно что-то выбирать, если вдруг мне не понравится. Привыкшая к диктатуре в здравоохранении, я даже и не думала, что ко мне могут относиться иначе. Если честно, я была согласна на любого врача, который по-человечески ко мне отнесется. Да, мне подходит абсолютно любая помощь, лишь бы больше не оставаться одной в этой сводящей с ума бездне.
Отныне мой день был устроен так: утром я ехала в больницу, там завтракала, пила таблетки и шла на прием к врачу. У врача я рассказывала про то, как я себя чувствую, после чего мне корректировали лекарственную схему при необходимости и отправляли отдыхать в специально отведенную для этого зону. Обед я обычно пропускала. Около 16:30 меня еще раз принимал врач, и я уезжала домой, где сразу же ложилась спать.
Когда я первый раз приехала утром в дневной стационар, то, помимо стандартных анализов крови, меня отправили на психологическое тестирование. С помощью этого тестирования врачи могут диагностировать определенные психические отклонения и оценить общее когнитивное состояние больного. Тестирование было долгим и выматывающим.
Одно из заданий требовало от меня поднимать со стола плоские кружочки на скорость. Это было нужно, чтобы проверить, как у меня работает мелкая моторика. Я была удивлена тем, как сложно мне это дается. Движения были заторможенными и нечеткими, с заданием я справилась, но сильно устала. Тяжело мне далось и раскладывание карточек с предметами по категориям.
«Что же происходит? Я же в прошлом году окончила МГУ с красным дипломом, а теперь не могу разложить карточки. Что со мной, где моя личность?» Я ужаснулась от того, как я просела в когнитивных функциях. До этого я обладала довольно хорошей памятью и четким аналитическим мышлением. Сейчас же от этого не осталось и следа. Мое тело больше мне не принадлежало. Я начала чувствовать себя чужой себе же.
Доктор записала все результаты в мою карту и сказала: «Ну что ж, Светлана, будем лечиться». Она составила лекарственную схему и попросила меня не читать вкладыши к лекарствам. Конечно же, приехав домой, я сразу полезла в интернет. Описания побочных эффектов препаратов были жуткими. Инструкции говорили, что случиться с тобой от этих препаратов может все что угодно. От сухости во рту до смерти. Но мне было, если честно, все равно. Я вытерплю, я буду делать все, что мне говорят врачи, лишь бы не почувствовать себя снова в этом липком сером океане.
Редко случается, что препараты подходят пациенту сразу, так сказать, «с разбегу». Чаще всего на подбор уходят месяцы, иногда – годы. Еще на самом первом моем приеме врач рассказал мне о побочках, но максимум, что мне пришлось пережить, – одни сутки бессонницы и снижение либидо.
В дневном стационаре до поры до времени тоже все шло неплохо, пока не было принято решение попробовать новый нейролептик. Были праздники, и планировался перерыв на три дня в приеме. Мы с врачом подумали, что за это время я как раз смогу понять, подходит мне препарат или нет.
Медсестра завернула мне таблетки с собой, и я ушла домой «на каникулы». На следующий день я почувствовала, что происходит что-то не то. У меня как будто чесалось все тело, но только я ощущала это не кожей, а как бы изнутри. Какая-то странная внутренняя сила заставляла меня постоянно двигать ногами и руками. Сидеть на месте я не могла, в груди как будто бы была тревога и возбуждение.
Я попыталась снять тревогу валерьянкой, но я не знала тогда, что народные средства в психиатрии бессильны. Я не помню, как я прожила тот мучительный день, за которым последовала не менее мучительная ночь. Я спала всего несколько часов, постоянно перемещаясь по кровати. Заснула только к утру.
На следующий день стало только хуже. Что-то грызло, изводило меня изнутри, ноги непроизвольно перебирали воздух. Я поняла, что единственная возможность для меня хоть как-то облегчить состояние – пойти бегать или гулять, что я и сделала. Не знаю, сколько в километрах я прошла, но дома меня не было 5 часов. Вечером я решила не пить новый препарат, так как лучше мне не стало.
Без подкрепляющей дозы нового нейролептика мне стало немного легче, хотя дерганья рук и ног и ерзанье все еще не проходили. Но зато ушло чувство безысходности от того, что так будет теперь всегда, так как мне стало уже получше.
На тот момент я не задавалась вопросом, что происходит. Мне хотелось лишь облегчить свое состояние. Лишь несколько позднее, когда кошмар меня отпустил, я стала выяснять, что же произошло.
Рассказав о пережитом врачу, я узнала, что такая побочка называется «акатизия» и иногда встречается при употреблении нейролептиков. Акатизия – это состояние, при котором человек испытывает сильное внутреннее беспокойство и непреодолимое желание двигаться. Ему сложно сидеть спокойно или оставаться в одной позе на протяжении длительного времени. Это чувство может быть настолько неприятным, что человек постоянно меняет положение тела, двигается, чтобы хоть как-то облегчить дискомфорт.
Надо сказать, после трех дней такого «двигательного беспокойства» я была в ужасе от того, что это может повториться. Тот препарат мы решили больше не принимать. До сих пор я вспоминаю об этом как об одной из самых тяжелых моих побочек.
Я вынесла из этой истории очень ценный урок, который пригодился мне потом не один раз на протяжении всей моей истории болезни. Урок заключается в том, что никогда не стоит начинать прием новых препаратов, если на связи у тебя нет врача. Не стоит этого делать перед выходными, праздниками или во время отпуска лечащего доктора. Иначе ты не будешь уверен в своих действиях, не сможешь правильно отменить препарат и в худшем случае будешь терпеть тяжелые побочки.
После отмены того препарата я была безмерно счастлива. Моя усталость, апатия и сонливость больше не казались такими уж разрушающими. Да, это сложно в долгосрочной перспективе, но еще сложнее не мочь усидеть на месте ни секунды. Несколько дней после этого я была в каком-то смысле даже счастлива.
В больнице я ни с кем не подружилась. Я была совсем не настроена общаться, замкнута в себе, смотрела лишь внутрь себя. Но я успевала наблюдать по сторонам. В основном меня окружали такие же люди, как я. С потухшим взглядом, полные усталости и какой-то неизбывной серости. Однако были и яркие случаи.
Больше всего мне запомнилось, как одна девушка плакала и просила отменить препараты, говорила, что ей плохо от них. Я тогда поймала странное ощущение внутри себя. Разве может быть плохо от лечения? Ведь должно становиться лучше. Но я знала, что очень даже может. В каком-то смысле я чувствовала свою силу от того, что после пережитой акатизии продолжила терапию, а не забросила все на свете.
Лучше мне почему-то не становилось, подбор терапии шел очень тяжело. Со временем у меня развилась сухость во рту, из-за которой я не могла и слова сказать, и перестали фокусироваться глаза. Я стала ходить в солнечных очках, так как смотреть в глаза людям я не могла – сколько бы я ни старалась, глаза не останавливались ни на одном объекте ни на секунду.
Препараты сменяли друг друга. Добавлялись побочные эффекты. В какой-то момент мне начало казаться, что все на меня смотрят. Я слышала, как кто-то постоянно меня окликает. Когда я ездила в метро, я стала надевать черный балахон, старалась все время спрятаться подальше от людских взглядов.
Сознание было не очень светлое, но я понимала, что все это – результат побочных действий препаратов, и надо просто продолжать искать то, что мне подходит. Но, похоже, новых идей у моих врачей не было, и было решено показать меня «большому» профессору.
К профессору всегда попадали наиболее интересные случаи. Так, рядом со мной в очереди стоял мальчик с мелко исписанной тетрадью – как я поняла, своим дневником. Сидя рядом с ним, я своими плохо фокусирующимися глазами косилась на его тетрадь и сумела углядеть что-то про жизнь и смерть. Мальчик выглядел меланхолично. Очень странно, но я почувствовала раздражение.
Мальчик показался мне впустую страдающим романтичным подростком. С высоты прошедшего времени я понимаю, что он, скорее всего, был в тяжелой подростковой депрессии и действительно нуждался в помощи. Но мне тогда подумалось, что он со своими рассуждениями о жизни и смерти только тратит время врачей. Сама же я была в тот момент настолько на грани, так отчаянно жаждала помощи и облегчения, что только мои проблемы казались мне настоящими.
У профессора я высказала всю свою боль. Я так устала от постоянного физического дискомфорта, от того, что я с началом лечения начала ощущать мир вокруг себя как-то иначе. На груди у меня всегда лежал камень, который мешал мне дышать. Глаза не фокусировались, во рту пересыхало каждую секунду. Вдобавок я постоянно слышала, как кто-то меня окликает: оборачивалась – и никого не находила. Хотя в реальности это продолжалось несколько недель, мне казалось, что я была погружена в этот ад на земле уже вечность.
Что ответил профессор, я, если честно, совершенно не помню. Меня попросили выйти, и врачи еще долго совещались. Мне стало легче от того, что еще один человек подтвердил то, что я все это не выдумала.
Синдром самозванца добавлял мне переживаний. Несмотря на то, что я уже была в дневном стационаре известной психиатрической клиники, я все еще сомневалась в том, что мне действительно плохо. Иногда казалось, что я симулирую свои состояния и мне надо просто выспаться. На самом деле я никого не обманывала. Из-за иллюзорности окликов я никогда не была уверена до конца, что я их слышу, но сам факт, что мне это казалось, уже был достоин внимания психиатров.
Что профессор посоветовал моим врачам, я так и не узнала. Не думаю, что мне это было важно. Каждый день протекал так же, как предыдущий. Мне не становилось хуже, но и легче тоже особенно не было. Я плыла в сером непроходящем течении.
Сейчас я уже не могу вспомнить ни своих тогдашних мыслей, ни своих желаний, помимо одного очень стойкого желания: чтобы мне стало полегче. Постепенно меня начало и в самом деле отпускать. Камень с моей груди упал, оклики прекратились. Глаза понемногу начинали фокусироваться. Я все еще продолжала ходить в солнечных очках и балахоне, но иногда позволяла себе появиться в метро и без них.
Эмоций у меня никаких не было. Я не чувствовала пронзительной боли, но и радости тоже не было. Однако после множества перенесенных побочек и смешанной фазы до дневного стационара такое равновесие казалось чуть ли не райским наслаждением. Я снова могла нормально спать по ночам. Каждый следующий день походил на предыдущий, но в этом была какая-то успокаивающая стабильность.
Меня стали все чаще и чаще отпускать на мини-«каникулы» – я больше времени стала проводить дома. Однако выйти с таких каникул не всегда было просто – иногда сил все же не хватало. По правилам больницы надо было позвонить и предупредить, если ты не можешь приехать, но звонок для меня был задачей невероятного уровня сложности.
Однажды я проспала целый день и не сообщила об этом клинике. За этим последовал еще один такой день. И еще один. В итоге я не могла собрать себя около трех-четырех дней. Когда же я пришла, медсестра удивленно мне сообщила о том, что меня уже выписали.
Моя врач приняла меня и сказала, что в целом я выгляжу неплохо и ничего страшного, что меня уже выписали. Сказала мне оставаться на связи и прийти к ней через две недели на психологическое тестирование. Такое же, как мы делали в самом начале. Ей хотелось оценить мой прогресс в лечении. Я кивнула и поехала домой.
Вроде бы мне стало лучше. Если попытаться описать мое состояние изнутри, то я бы сказала, что я чувствовала себя никак, что было безусловно лучше, чем чувствовать себя опустошенной, придавленной к земле, абсолютно недееспособной.
Понемногу я начала снова работать. Сложных задач мне больше не поручали, а с легкими я вполне справлялась. Наступило лето, а за ним и осень. Периодически я показывалась врачу. Острых жалоб у меня не было, поэтому мою терапию оставляли каждый раз без изменений. На то, чтобы ходить к психотерапевту, у меня не хватало денег, поэтому с этим я решила повременить. Тем более что я не могла сформулировать ни одной своей проблемы – на фоне полного равнодушия ко всему окружающему мне казалось, что у меня их совершенно нет.
Пока я лежала в дневном стационаре, в больницу, где мне удаляли щитовидку, пришли результаты гистологического анализа[2]. В заключении было написано: «фолликулярная карцинома щитовидной железы». Что ж, диагноз не утешительный, но я была к нему абсолютно готова. Кроме того, у меня совершенно не работали эмоции, поэтому я подошла к делу с очень холодным рассудком.
Я забрала свой материал из больницы и попросила друга-онкоиммунолога отвезти его в Обнинск, где работал его знакомый известный профессор. Через неделю он вернулся с подтвержденным диагнозом.
Надо было думать, что делать дальше. По результатам анализов мой врач сказал мне, что можно обойтись и без лучевой терапии. Но если я переживаю, то для 100 %-ной уверенности, что раковых клеток во мне нет, можно ее сделать.
Лучевая терапия подразумевала под собой принятие радиоактивного йода, что влекло за собой множество ограничений. Сначала мне необходимо было прожить без замещающего гормона целый месяц, потом провести неделю в изоляции после непосредственного принятия йода и после до нескольких месяцев ограничивать социальные контакты, чтобы не заразить никого радиацией.
Как ни странно, несмотря на такой серьезный список ограничений, решение я приняла легко. Делать. Конечно, делать. Я училась на биохимика и слишком много знала, чтобы спокойно оставить все как есть.
В итоге я сделала выбор в пользу Обнинского радиологического центра и начала подготовку. Мне необходимо было перестать принимать замещающий гормон щитовидной железы и исключить любую еду, содержащую йод. На самом деле рацион становился достаточно скудным, поскольку я и так была вегетарианкой, а тут еще пришлось не есть молочные продукты.
Какое-то время я держалась. Я ходила на работу, занималась музыкой, общалась с друзьями. Но наступил переломный момент. Я пришла к друзьям позаниматься музыкой (у нас тогда была музыкальная группа) и в середине репетиции просто расплакалась и сказала, что у меня нет сил и я пойду домой.
Я приехала, легла в постель, и на протяжении следующего месяца подготовки практически не вставала.
Мои дневниковые записи того времени.
«Необходимо было принять решение, хочу я проходить радиойодтерапию или нет. С таким диагнозом она показана, но решение всегда за пациентом. Я решила, что стоит, хотя это и повлечет за собой большое количество неудобств. Мне пришлось договориться на работе, что меня не будет несколько месяцев. Мне снова повезло с замечательными людьми: меня согласились отпустить на удаленную работу с сохранением зарплаты. Задания, которые я получала, были, мягко говоря, легкими.
Сложнее было перестать есть все йодосодержащие продукты и принимать заместительную гормональную терапию. Я сразу почувствовала, что меня тянет вниз, в темное и вязкое болото. Повышение дозы антидепрессантов, конечно, не помогло. Я слегла пластом на месяц подготовки к радиации. Фоном играл сериал, рядом спала собака, за стеной подруга вела свою активную жизнь. А я лежала, и мне было все равно.
Когда мы с родителями приехали в Обнинск в центр радиологии, нас ждал приятный сюрприз. Терапию мне делали платно, чтобы долго не ждать, и вся сумма была внесена заранее. А когда мы прибыли, выяснилось, что мне за мои миниатюрные размеры полагается скидка почти в 20 тысяч рублей. Дальше меня повели по кабинетам забора крови и первичных приемов. Я относилась ко всему этому более чем равнодушно. Во-первых, мне было уже настолько привычно, что в меня вставляют иголки, что никаких эмоций это не вызывало. Во-вторых, на тот момент что угодно не вызывало у меня никакой реакции. Однако я помню, как медсестра, бравшая анализ крови, начала меня отвлекать милым непринужденным разговором и посреди беседы незаметно ввела иголку мне в вену. Я до сих пор ей благодарна. От таких людей становится светлее.
Мама почему-то решила, что ей надо пойти со мной по всем кабинетам. Я не сопротивлялась, потому что уже не могла. Из-за этого возникло несколько неудобных ситуаций с эмоциональным объяснением, почему я лечусь у психиатра. Я почувствовала, как устаю все сильнее и сильнее и больше всего мне хочется лечь наконец-то на больничную койку. Но еще часа два я провела в очередях на различные исследования, о которых я сейчас уже не помню.
В этот день тех, кому давали радиоактивный йод, было вместе со мной человек пять. Почему-то все нервничали. Меня удивляло, как у людей, проживших месяц без очень важного гормона, до сих пор не атрофировалась способность нервничать. Нам дали смекту для желудка и стали инструктировать. После того как мы получили свою дозу йода, мы должны были быстро и не трогая ничего вокруг пройти в свою палату-бункер. Сам йод выдавали в подвале. Мы толпились в очереди – вызывали по одному, так как доза на каждого рассчитывалась индивидуально. Настал мой черед. Женщина в костюме космонавта при помощи штатива разливала прозрачную жидкость в керамические стаканчики. Я выпила и пошла в свою палату.
Палата состояла из двух комнат и общего предбанника. Из него также были двери в душ и туалет. Стены очень толстые, но окно было. Кровати застелены нетканым материалом, который отвратительно ощущается на коже. Есть телевизор. Было очень холодно, и я сразу забралась под одеяло. В этом холоде мне предстояло провести пять дней.
С собой у меня был старый смартфон с интернетом и две книжки, два сменных комплекта одежды и мои таблетки. Все это после выписки должно было остаться там как зараженные радиацией предметы. Соседка моя оказалась полной женщиной сорока с чем-то лет, которая не могла замолчать ни на минуту. Я лежала с закрывающимися глазами и слушала о том, как у нее прошла операция, как она ехала из Петербурга в Москву, как ей не нравится ее шрам и как она его стесняется. «Что за глупость, – подумала я, – как можно стесняться того, что ты заболел раком?» На этом моменте я провалилась в небытие. Чтобы избежать общения с соседкой, мой организм выбрал стратегию «переворачивания» суток. Я спала днем и бодрствовала ночью. На мою беду шло Евровидение, а моя соседка не любила читать, но любила телевизор. Все дни в мой спящий мозг врывались громкие попсовые мелодии. Пожалуй, это самое тяжелое впечатление тех пяти дней.
В первый день у меня очень сильно опухла шея. Все болело, и я вызвала медсестер по экстренной связи. Мне принесли (вернее, подкинули под дверь) какие-то таблетки, даже не объяснив, что это такое. Но вариантов особо не было, и я выпила. Позднее выяснилось, что это был аспирин, все прошло.
На второй день я начала ощущать, что заключение в четырех стенах – это страшно. Интернет работал слабо, связь тоже была плохой. Несколько раз я созвонилась с друзьями. Но, когда ты так долго болеешь, то выпадаешь из социума, и о тебе постепенно забывают. Это, конечно, обидно, но неизбежно. Я лежала и мечтала о том, что я выйду на улицу и посмотрю на небо не через окно. Необходимо было принимать душ несколько раз в день, но не было горячей воды, и приходилось мерзнуть под холодной. Все было в сонном тумане.
Наконец-то пришел день выписки. Нас всех снова отправили под холодный душ, теперь уже с головой. После этого надо было переодеться в чистую одежду, которая все это время лежала в предбаннике за металлической дверью тумбочки, и идти на обследования. На выходе из палаты нам замеряли уровень радиации. Когда мы вышли из комнаты, всех повели на сцинтиографию, чтобы определить, остались ли раковые клетки в организме, и если да, то где. Очередь была очень длинной, и было очень холодно. Я пыталась согреть ноги, поджимая их под себя, но получалось плохо. Медперсонал и врачи обходили нас за пять метров (что логично, ведь радиация же), но возникало ощущение своей «нечистоты» и заразности.
Я вышла из здания больницы. Небо было голубое, на улице было тепло. Я наслаждалась каждым мгновением.
Я переехала на две недели в квартиру к родителям, чтобы не заражать подругу радиацией. Одиночество все еще угнетало (ведь мне нельзя было подходить к людям ближе чем на два метра). Но жизнь продолжалась, и я была свободна. А это очень, очень дорого стоит».
Мне нельзя было близко подходить к людям на протяжении месяца. Но мне можно было ходить на улицу! И я была счастлива. Я чувствовала, что сделала все, чтобы быть здоровой, и теперь эта история позади. Впереди восстановление, но я уже победила.
Было лето, и светило солнце. Сил у меня было не слишком много, но и планок высоких я себе не ставила. Я делала свою работу удаленно, ходила на репетиции музыкальной группы, смотрела сериалы и гуляла.
Мои проблемы с питанием закончились. С момента, как я легла в дневной стационар, ни разу не повторился булимический приступ. Я чувствовала себя спокойно и уверенно. Очень много спала, но организм был истощен после лучевой терапии, и меня это не пугало.
Постепенно моя жизнь налаживалась. Я решила съехать от подруги, так как по ощущениям было пора, и нашла новую комнату. Она находилась в четырехкомнатной квартире, где помимо меня жило еще семь человек. У квартиры была идеология: там все были вегетерианцами (как и я), нельзя было курить сигареты и пить алкоголь. Я въехала. Жизнь радикально поменялась, и поначалу я чувствовала себя просто прекрасно.
Но скоро стало сложнее. Наступила осень, вместе с этим я начала чувствовать приближение меланхолии. Очень часто хотелось не думать о том, как жить в этом мире, а просто выпить алкоголь и забыться. Иногда я так и делала.
Мне становилось сложнее и сложнее работать. Я не видела смысла в своей деятельности, и из-за этого теряла мотивацию. Я начала подрабатывать преподавателем английского языка, думая, что мне это интересно и я буду делать это качественно, но дело оказалось не в том, что я делала.
Мне нравилось преподавать, но вставать по утрам для ранних занятий было невыносимо трудно. Я снова постоянно хотела спать. На основную работу я приходила, но часто опаздывала и явно не работала на 100 %.
Меня постоянно мучали мысли о бренности бытия. Однажды мы с друзьями пошли на андеграундную вечеринку. Мы стояли рядом со входом, и мне предложили сигарету. До этого я курила нечасто, с большими перерывами, своей пачки у меня никогда не было, но от предложений я не отказывалась. Я взяла эту сигарету и пошла к метро.
Я приняла решение никогда больше не курить. Вкус отпечатался у меня в рту, стало отвратительно. Я столько вложила в свое тело, чтобы пускать в него яд? Ну нет. Это было одно из самых правильных решений в моей жизни. Я пришла домой, легла спать. На утро проснуться, как обычно, было невозможно…
Я продолжала каждый день бороться за то, чтобы вставать с постели, но почему-то не шла к врачу. Мне все казалось бренным, бессмысленным. Зачем снова проходить через огромное количество побочек, через подбор препаратов? Чтобы снова ничего не получилось? В душе был постоянно какой-то надрыв, какое-то невысказанное отчаяние.
Меня перевели в другой отдел, и я подумала, что там мне будет интереснее и я наконец-то начну нормально работать. С чистого листа. Но нет, ничего не вышло. Более того, я оказалась неспособна освоить работу с новыми приборами. Вся информация вываливалась из головы, я не могла сосредоточиться и что-то запомнить.
Я стала получать выговоры. Я попыталась объяснить, что со мной происходит, но выходило плохо, и с моим руководителем мы пришли к выводу, что мне надо «взять себя в руки» и «собраться».
Я честно старалась собраться. Я старалась встать и поехать работать, но получалось очень плохо и через раз. По ночам я не могла заснуть, сон меня накрывал только под утро. Все это превратилось в бесконечный замкнутый круг, я снова ощущала липкий серый океан вокруг себя. Но признавать это я категорически отказывалась даже самой себе и делала вид, что со мной все в порядке, просто я устала и выгорела.