Так прошло лето. Моя жизнь более или менее наладилась. Я работала и даже начала мечтать о том, чтобы сменить работу в коммерческой компании на научную деятельность. Меня мучила совесть, что я не занимаюсь ничем значимым.

На активные действия сил как будто бы все равно было мало. Я много лежала, много спала, но была очень рада, что из моей жизни ушла та бесконечная тьма, та липкая серость и отчаяние, в которых я пребывала до этого почти год. Мне было немного пусто внутри, но зато не было пронзительно больно.

Я послушно ходила к врачу, но решила повременить с психотерапией. Предыдущий опыт был нерадостным, да и деньги не хотелось тратить. Мирно началась осень. Беда подступила откуда не ждали.

Я пришла на ежегодное обследование к своему эндокринологу. В силу семейного анамнеза я наблюдалась много лет, и это был абсолютно рутинный прием.

Во время УЗИ рука врача подозрительно долго задерживалась в каждом из положений. Я старалась думать, что мне это лишь кажется, что я много придумываю. Но мне не показалось.

– Света, я думаю, щитовидку придется удалить.

– Почему? Что-то не в порядке?

– Один из узлов показался мне подозрительным. Он сильно вырос. Я опасаюсь, что образование может быть злокачественным. Мы с тобой дожили с твоей родной щитовидкой до 23 лет, это очень долго, и мы молодцы. Но, кажется, пришло время.

– Конечно.

– Вот список документов для госпитализации. Как будут готовы, звони. Я сам сделаю тебе операцию.

Я вышла из здания больницы в полном оцепенении. Я никогда не думала, что так отреагирую на то, что надо делать операцию. Онкология? Неужели я так этого страшилась? У моей сестры стоял такой диагноз, и я очень переживала за нее, но у нее все сложилось хорошо. Чего же мне бояться?

Как выяснилось, к такой новости нельзя быть полностью готовым. Я говорила себе, что мне не страшно. Но когда я позвонила другу и сказала, что мне будут делать операцию, то не выдержала и заплакала. Это были мои первые слезы за несколько месяцев.

Теперь надо было рассказать обо всем родителям. Мама, конечно, начала плакать. Больше я ничего из того разговора не помню. Я понимала, что диагноз подтвердится лишь после операции, но как будто бы я уже все знала. Мне казалось, я отпустила ситуацию, но на самом деле я лишь отстранилась от нее. Перестала что-либо чувствовать. И ушла в отрыв. Это была моя первая в жизни гипомания…

Остановись, мгновенье

Что я чувствовала? Я бы описала это как ощущение бесконечности внутри себя. Я стала очень мало спать. Мне хотелось все успеть, пока я еще жива. В голове поселилась мысль, что раз жизнь так хрупка, раз так легко нарушить мой покой, то надо взять от нее максимальное количество эмоций. Я чувствовала, что могу многое. Но если бы вы меня тогда спросили, что же это такое – «многое», я бы не ответила. Каждый момент моей жизни растягивался в фееричную яркую вечность. И одна вечность сменяла другую.

Тогда никто еще не знал о том, что у меня биполярное расстройство. Чтобы его диагностировать, нужно прожить хотя бы несколько эпизодов. И научиться отличать гипоманию от эутимии (здорового состояния). Для меня же все это было впервые.

До операции оставалось две недели, а в моей жизни открылся тусовочный сезон. Я отрывалась каждые выходные. Могла сорваться в час ночи, поймать рукой машину на дороге и уехать тусоваться. Я много пила. Но похмелья я не чувствовала.

– Какая ты яркая!

– В тебе есть что-то безумное…

– Мне кажется, в тебе живет дьявол.

– Очень красивая, прямо ведьма!

Вот что я слышала от своих старых друзей и новых знакомых. Я обращала на себя внимание своим свободным поведением, своей отчаянностью, своей способностью жить моментом и забыть про все на свете.

Я на самом деле забывала про все на свете. Настолько, что сейчас я ничего не могу вспомнить про свои мысли в тот период. Я жила эмоцией, ощущением. Фейерверком, который, мне казалось, в любую секунду может закончиться. И чем ярче взрывался фейерверк, тем острее я ощущала свою конечность.

В гипомании у меня сильно притупилось чувство самосохранения. Ловить машину на окраине Москвы в час ночи – довольно рискованное дело. Я либо не думала о том, что может случиться, либо считала, что мне все равно. Ведь все на свете конечно, значит, не избежать того, что должно случиться. Мне повезло, со мной ничего не случилось.

Такое же безответственное отношение было у меня и к алкоголю. Я принимала препараты от депрессии и запивала их из бутылки с виски. Это необъяснимое чувство наслаждения и отчаяния перебивало у меня малейшие остатки логического мышления. Из друзей о том, что я на препаратах, никто не знал: остановить меня было некому.

Трудно понять, как действовало на психику такое сочетание активных веществ. Возможно, биохимический коктейль от гипомании в моей голове был такой мощный, что дополнительные стимулы для меня были не так уж и значительны.

Жалею ли я о том, что так поступала? Это очень сложный вопрос. Я совершенно точно знаю, что так делать нельзя. И мой жизненный опыт подсказывает мне, что больше я никогда так не поступлю. Тогда же я ощущала в своей душе последнюю весну, за которой может не последовать лето. Бросать препараты мне было слишком страшно, но перестать усиливать ощущения алкоголем было невозможно. Впрочем, я была все время пьяна и без него.

Я влюбилась. Конечно, безответно. Это придавало моим глазам отчаянного блеска, а душе – остроты переживаний. Мне безумно хотелось тепла и поддержки, я чувствовала, что сейчас я на пике своих возможностей и скоро сорвусь, рухну с этой высоты в пропасть. Я не знала этого наверняка, но чувствовала приближающуюся катастрофу всем телом. Но тот молодой человек даже не знал о том, что со мной происходит. Мои заигрывания не считывались. Возможно, потому, что я в целом вела себя очень ярко, харизматично, свободно. Каждая минута моей жизни была последней, и я мчалась на всех скоростях.

Когда я выходила на улицу, снег начинал сверкать и переливаться, а воздух был особенно ароматным. Ночью все становилось еще ярче. Дни же я проводила на работе в забытьи или во сне. Мысли скакали и были нечеткими. Я, как зверек, жила ощущениями. Воспринимала этот мир телом, чувствовала цвета, запахи, прикосновения.

От момента, когда врач мне сообщил о том, что мне надо ложиться на операцию, до момента, когда я собрала все документы и справки для этого, прошло не больше трех недель. Ощущались они как целая эпоха в моей жизни. Это действительно она и была. Первые яркие переживания гипомании, первое ощущение бесконечной свободы и вечности…

Это была влюбленность. Влюбленность в саму жизнь, в каждое ее мгновение. Она приводила меня в экстаз, но сильно перегружала мою нервную систему. Я чувствовала себя все более и более усталой, и внутри появлялось ощущение, что скоро что-то случится.

Операция

Тем временем пора было ложиться в больницу. Однако меньше всего мне хотелось останавливать свою яркую тусовочную жизнь. Мне хотелось быть в струе и в компании настолько, что, когда мне провели обследование и сказали, что я могу до операции съездить на выходные домой – я поехала на вечеринку.

«Возможно, она последняя в жизни!» – крутилось у меня в голове, хотя операция мне предстояла довольно простая, не полостная. Я отчаянно веселилась.

В своем дневнике через некоторое время я описывала все случившееся так: «Мой врач был там одним из самых уважаемых профессоров, и ко мне отнеслись более чем по-человечески и по-дружески. Кроме того, я была существенно моложе остальных пациентов и все, конечно, пожалели молоденькую девочку. Меня определили в палату и назначили день операции. Это было во вторник».

Я помню, как мне не хотелось рассказывать обо всем родителям. Я предвкушала ахи и охи, слезы и прочие проявления эмоций. Я не ошиблась. «Почему это происходит уже со вторым моим ребенком?» было основным лейтмотивом того вечера. Я не могу винить в этом маму, ей действительно было тяжело. Но на тот момент мне хотелось спокойствия, адекватности и поддержки.

Мне очень хотелось, чтобы все поскорее закончилось. Очень скучно лежать в палате с еще пятью стонущими женщинами в возрасте, обсуждающими передачу «Голос». Очень надоедало объяснять почти на каждом утреннем обходе, почему я принимаю антидепрессанты. Наконец-то наступил вторник. Операция была назначена на утро. Приехала довольно допотопная каталка, и две большие медсестры попросили меня раздеться до трусов и залезть на нее. Я вообще очень не люблю раздеваться, даже для врачей, хотя и понимаю, что это иногда нужно. Ощущение неприятной беззащитности отпечаталось у меня в памяти очень хорошо.

Мне замотали ноги эластичными бинтами и повезли в операционную. На потолке мелькала плитка. В самой операционной меня поразили лампы. Они были огромными и очень похожими на скелеты динозавров. Воистину современные технологии. На соседнем столе метрах в двадцати от меня лежала женщина, которой должны были проводить такую же операцию. Она помахала мне рукой и сказала: «Соседями будем!» Почему-то от этого у меня заколотилось сердце. Своих оперирующих врачей до введения наркоза я так и не видела, но я знала, что там будет вся команда, в составе которой и мой наблюдающий врач, и полностью им доверяла. Левую руку медсестра попросила протянуть ей. «Немножко укусит», – ласково сказала она. Врач-анестезиолог дала мне маску, уверяя, что в ней кислород. Почему-то я ей не поверила. Два вдоха. Глубже, еще глубже. Я провалилась в черную пропасть.

«Света, надо вставать. Просыпайся. Не спи». Перед глазами все очень мутное, из шеи торчит какая-то труба, мамины тревожные глаза рядом. Кажется, операция прошла. Кажется, успешно. Я плохо помню несколько часов после нее, помню только то, что спать было нельзя и мама читала мне журнал Stories, чтобы отвлечься. Очень сильно мешала та самая дренажная трубка и катетер в вене на руке. Шов был стянут железными заклепками и тоже довольно сильно раздражал. Сильно болела шея, но не шов, а мышцы задней ее части, вероятно, из-за того, что я провела несколько часов с запрокинутой головой.

Через пару часов сильно затошнило и подскочила температура. Мама пошла на сестринский пост. У нас не работает телефон, и врач придет только через полчаса. «Ну отлично, так я тут и помру», – пронеслось у меня в голове.

Следующие несколько дней я приходила в себя. Надо было есть, но катастрофически не хотелось. Неудобные скобки со шва сняли через день после операции. Оставалось ждать результаты гистологии. Как ни странно, я больше не нервничала.

Я смотрела на свой новый шрам на шее. Он немного кровоточил, был красный. Теперь я с ним на всю жизнь. Я не переживала из-за шрама, скорее наоборот, воспринимала его как часть собственной летописи. Через какое-то время я начала даже его обыгрывать – делала фотографии с ярко-красными губами и ярко-красным шрамом в стиле нуар. Теперь на моем теле есть еще вот такая деталь.

Буквально через неделю после операции я вернулась домой и сразу же вышла на работу. С настроением у меня начались проблемы: я то жаждала такого же отрыва, который был до больницы, то не хотела вставать вовсе.

Я ждала результатов гистологии в каком-то как будто приглушенном состоянии, из которого изредка прорывался прежний фейерверк. Из ощущения бесконечности внутри себя я перешла к какому-то надрыву, к ощущению острого конца, к пику воображаемого безумия.

Переезд

Я начала действовать решительно и через неделю после операции сообщила родителям, что съезжаю от них и теперь буду жить сама, с подругой. Они неохотно приняли эту новость, сказав мне напоследок, что я через неделю прибегу обратно. Я же скорее мечтала наконец-то жить без оглядки на родителей, на их ссоры и претензии ко мне и друг к другу. Возвращаться я не планировала.

Я стала жить с подругой, уютно обустроила комнату и подружилась с ее собакой, с которой полюбила спать в обнимку. Шрам я иногда маскировала шарфом, но мой внутренний надрыв диктовал мне желание вовсе не скрывать его. И иногда я появлялась на людях с красноречивым порезом на шее.

Я продолжала пить свои препараты, но сил у меня становилось как будто меньше с каждым днем. Меня хватало на пики мощной ночной активности, когда я чувствовала, что несусь по этой жизни на всех скоростях. Днем же чаще всего я была очень уставшей, хотя всю работу выполнять успевала, и очень даже неплохо.

Мне отчаянно хотелось тепла и сочувствия, но в этом я себе признаваться отказывалась. Я мало общалась с родителями, потому что от них исходила тревога за меня, и сочувствовать им приходилось мне самой. Я не говорила друзьям о том, как мне хочется тепла, потому что это казалось мне нытьем и слабостью.

Вместо этого мой очень вымотанный, но требующий всплесков эмоций мозг искал внимания противоположного пола. Как будто бы в этом я могла найти необходимую мне поддержку и утешение. Я совершенно не отдавала себе отчета в том, что же мне нужно на самом деле: влюбленность, отношения, просто внимание?

Я как будто бы неслась с горы, постоянно находясь на пике напряжения. Сейчас я понимаю, что это была смешанная стадия[1]. Мне казалось, что я влюбилась. Мне казалось, что я дала понять тому молодому человеку, что он мне очень нравится. Казалось, что я попросила у него поддержки и внимания. На деле же все было не совсем так.

Спустя много лет, уже когда мы стали с ним хорошими друзьями, я спросила у него, что же тогда между нами было, что он чувствовал, находясь рядом со мной.

– Твое внимание казалось очень прямолинейным, такое внимание от девушек я не привык видеть. Ты очень пристально смотрела, в твоем взгляде читалось не игривое внимание, а явная потребность. Вообще, как будто между нами не было игривой части, все было очень прямо и просто. Как будто это все было не для легкого веселья и радости, а для того, чтобы унять сильнейшую нужду.

– Что же ты видел тогда в моих глазах? Какие они были?

– Они смотрели пристально и, наверное, нетерпеливо. Еще как будто в них была застывшая боль. Если бы ты тогда в какой-то момент ударила меня ножом в сердце, я бы, конечно, огорчился, но совсем не удивился».

«Как точно на эмоциональном уровне он считал состояние», – осознала спустя много лет после этих событий я.

Я вся была как напряженный комок нервов и боли, которая прорывалась в моем гипоманиакальном импульсивном поведении и отчаянии. Я выглядела истощенной после операции и как будто бы сознательно вела себя к еще большему истощению, потере сил. Нервная система работала на пределе своих возможностей. Внутренняя боль и усталость перекрывались периодическими фейерверками бесконечности внутри меня. Только фейерверки теперь были со вкусом отчаяния, а не восторга.

Я как будто бы горела изнутри. Но не светлым огнем, а иссушающим, опустошающим. «Все же тогда ты была явно на каком-то максимуме чего-то», – сказал мне мой друг. И я подумала: «Как же ты прав!»

Я много раз задумывалась о том, что же со мной случилось в то время, когда я попала в состояние гипомании, и что послужило переходом из него в смешанную фазу. Если про депрессию мне было приблизительно ясно, что сработал длительный эмоциональный стресс, то что же случилось в тот раз?

Конечно, вряд ли я смогу найти правильный ответ. Но совершенно точно на переключение в смешанное состояние тоже повлиял сильный стресс. К тому же, будучи в гипомании, я сильно истощила свой организм неправильным режимом дня, алкоголем, интенсивными эмоциями. Более того, возможно, препараты мне подходили далеко не идеально.

У меня было совсем мало опыта, и я абсолютно не понимала, что со мной происходит. Знала ли я, что нахожусь в гипомании, в смешанной фазе? Конечно, нет. Гипомания переживается как чудесное приключение, и ты в глубине души надеешься, что это состояние теперь с тобой навсегда. Догадываешься, что это не так, но всеми силами веришь в чудо. Или же просто об этом не думаешь. Это похоже на влюбленность – совершенно не важно, откуда она взялась и когда она закончится, если ты находишься непосредственно сейчас в этом моменте.

Когда мое состояние из эйфорично-возбужденного начало переходить в смешанное, болезненное, тревожное, я не отдавала себе отчет в том, что происходит. Если бы меня тогда попросили описать, что я чувствую, вряд ли я смогла бы это сделать. Даже перевод эмоций в словесную форму тогда давался мне с трудом. Но ведь когда ты не можешь даже понять, что тебе плохо, разве ты можешь себе помочь?

Постепенно я оказывалась все глубже и глубже в эмоциональной яме. Радостной эйфории во мне практически не осталось, лишь отдаленно слышались звуки предыдущих фейерверков. Я все больше и больше оказывалась в режиме полусна и бессилия теперь уже лишь с короткими перерывами на безудержное веселье с привкусом отчаяния.

Иногда мне казалось, что я чувствую всю боль этого мира. Настолько остро, настолько интенсивно, что выхода у меня только два – алкоголь или сон. Постепенно я потеряла и радость общения с людьми, которую раньше чувствовала на тусовках. Я приходила туда, только чтобы забыться. И все больше и больше времени проводила во сне.

Булимия

Что же происходило с моим телом? После начала приема лекарств я продолжала муштровать себя и очень строго относилась к каждому лишнему килограмму. Интенсивность ненависти к себе немного снизилась вместе с приходом в мою жизнь антидепрессантов.

Во время операции я сильно похудела и стала наконец-то себе нравиться. Это было приятное ощущение, но при этом я всегда хотела похудеть еще чуть-чуть. Еще немного. В зеркале было симпатичное отражение, но до идеала оно явно не дотягивало. Есть еще меньше я не могла, на спорт сил не хватало. С началом гипомании вся моя энергия стала уходить в эмоции. К тому же я очень мало спала, что, безусловно, отражалось на моем физическом здоровье.

Когда я смотрю на свои фото того времени, то вижу очень привлекательную девушку с контрастной внешностью. Такая хорошо бы смотрелась в XIX веке, когда в моде были синяки под глазами, болезненная аристократическая бледность и большие глаза. Атмосферы добавлял шрам, который я дополняла красной помадой на губах. Конечно, к этому образу мне хотелось добавить и худобу. Но что я могла еще сделать?

К тому же меня начали посещать приступы тяги к сладкому. Я могла съесть полплитки шоколада, но потом меня бесконечно мучила совесть, что я не справилась со своими желаниями. И страх, что вся эта шоколадка останется на моей талии.

Вспомнить, что меня надоумило первый раз «очистить» свой организм с помощью вызова приступа рвоты, я сейчас не могу. Помню лишь приятное чувство свободы и удовлетворения после этого. Неприятен был лишь сам процесс, но это ведь считаные минуты. Внутренний голос подсказывал мне, что с этой системой надо быть очень осторожным, но я подумала: «Я могу делать так от случая к случаю, очень редко. Ничего не будет. Я всегда могу остановиться». Однако постепенно я стала прибегать к этому способу все чаще. Сначала это случалось со мной раз в неделю. Потом несколько раз в неделю. Потом каждый день. В конце концов частота приступов «очищения» дошла до нескольких раз в день.

Каждый кусочек еды внутри меня ощущался как вредоносный, и от него сразу следовало избавиться. Сразу скажу, что на моей фигуре это поведение отразилось не сильно, каким-то образом мне удавалось поддерживать неплохую форму. Никто даже заподозрить не мог, что со мной происходило.

Сначала я избавлялась только от сладкого или излишне соленого, в итоге же пришла к тому, что любая вкусная еда стала у меня под запретом. А что под запретом – тому не место в моем организме. Одновременно я почувствовала некоторую безнаказанность в том, что я могу себе позволить. Ведь какая разница, если оно во мне не останется? Так под раздачу стали чаще всего попадать мою любимые продукты: сгущенка, шоколад, хлеб.

Постепенно очищение стало проходить все более и более болезненно. Пищевод отчаянно сигнализировал о том, что ему обратный ход совсем не нравится, желудок после всего происходящего часто жгло. Я чувствовала к себе одновременно жалость и ненависть. Часто приступы заканчивались тем, что я лежала свернувшись калачиком и рыдала из-за того, что я чувствую себя отвратительно слабой. Я поняла, что я не могу это остановить, что булимия правит мной, а не я ею. Каждый раз я обещала себе, что это последний такой случай, и через несколько дней или даже часов снова срывалась. Мозг в эти моменты как будто бы отключался, и я теряла над ситуацией контроль.

У меня начали скалываться и разрушаться зубы. Выпадали волосы. А на руке появился шрам от верхних зубов – я все время старалась его прикрывать, ведь кто-то может догадаться. Я держала все происходящее в тайне и самым страшным для меня было бы, если бы кто-то узнал про то, как отвратительно я себя веду. Я стала плакать каждый день.

Некоторое время назад я нашла дневниковую запись, где описывала свой опыт булимии, начиная с манифестации болезни в командировке в Германии и заканчивая ремиссией.

«В какой-то момент я заметила, что удовольствие мне теперь приносит только еда. Она могла быть разной: от шоколада до жирной мясной шаурмы. Сначала все начиналось невинно – ну что может быть такого в том, чтобы съесть шоколадку за день? Реальность меня накрыла позднее. В Германии все магазины закрываются приблизительно в шесть-семь часов вечера, поэтому кто не успел, тот опоздал. И однажды по дороге домой я обнаружила себя в слезах от того, что я не могу найти нигде ничего сладкого – ни в одном автомате со снеками, ни в одном магазине, потому что они все закрыты. Тогда стало ясно, что что-то у меня не в порядке. Хоть мне и казалось, что все у меня под контролем, на самом деле остановиться я уже не могла. Помимо того, что есть мне хотелось практически всегда, малейшее расстройство добавляло мне еще большее желание что-нибудь съесть.

Весов у меня не было, но в какой-то момент я заметила, что джинсы застегиваются на мне с трудом. Тогда к постоянному отчаянию прибавилась еще и ненависть к себе из-за своего тела и из-за того, что я не могла контролировать свое пищевое поведение. Каждый день я обещала себе, что с завтрашнего дня все будет иначе, что я начну питаться как нормальные люди, но каждый день по дороге на работу меня соблазняла очередная плитка шоколада или сэндвич. Доходило до абсурда – в Германии запрещено есть в транспорте, и однажды меня чуть не выставили из автобуса, так как я не могла дотерпеть до дома, чтобы начать есть свой сэндвич. В другой раз я стащила три куска торта с общественной кухни посреди ночи, потому что проснулась с гложущей дырой внутри меня, которая требовала срочного заедания. Иногда мне приходили в голову бредовые идеи из серии того, что срочно нужно сесть на диету и похудеть. Я начинала есть только гречку или только апельсины и держалась так несколько дней, а потом срывалась. Скоро эти попытки были заброшены.

Я вернулась в Москву с надеждой, что это все закончится, как только я окажусь в комфортной для себя обстановке. И в самом деле, меня немного отпустило: из набранных восьми килограммов я скинула около трех. Это был успех, но я продолжила ненавидеть себя. Около двух месяцев я более или менее держалась, вечный голод как будто отступил. Но потом случилась неприятность в лаборатории, в которой я тогда работала, – мне сказали, что, поскольку я не хочу оставаться в аспирантуре, я могу там больше не появляться. Это был сильный удар, поскольку я обожала свою работу. Следующие несколько месяцев я не помню. Я провела их в кровати за просмотром сериалов в клинической депрессии.

Через какое-то время я устроилась на новую работу и снова уехала в командировку, на этот раз в Италию. И хоть я провела там всего неделю, меня с головой накрыло воспоминаниями о моем травматичном опыте жизни в Германии. Компульсивное обжорство поглотило меня с новой силой. Однажды на ужине я объелась так, что у меня жутко заболел живот. Захотелось как-то избавиться от этого ощущения. И я решила вызвать рвоту. Тогда я не понимала, что это была одна из самых ужасных ошибок в моей жизни. Для меня это была “разовая акция”. Но у вселенной были на меня другие планы.

Получив огромное облегчение от очищения желудка с помощью рвоты, я подумала, что если делать так время от времени, ничего страшного не случится. Я вернулась в Москву и продолжила ходить на работу с одним лишь изменением: если за обедом я съедала слишком много, то шла в туалет и “очищалась”. Бдительность моя была утеряна, и я стала глуха к голосу разума. Я заметила, что худею и фигура моя приходит все в больший и больший порядок, что не могло не радовать. Жизнь начала налаживаться. Я съехала от родителей к подруге, получала деньги и неплохо выглядела. Никто ни о чем даже не мог догадаться, да и я сама как бы раздвоилась. Я не чувствовала себя собой, когда проводила время в туалете за очищением желудка. Это была не я, это был кто-то другой, кто исчезал сразу, как только я оттуда выходила.

Вскоре меня накрыла паранойя – даже похудевшая я казалась себе слишком толстой. Я стала избавляться от каждого кусочка шоколадки или конфеты, который я съедала. Вместо одного “сеанса” в день в туалете, я стала проводить по два-три. Меня снова накрыла компульсия – дома я не могла устоять при виде сгущенки или других сладостей. Иногда под раздачу попадал хлеб и другая еда, но в основном это были сладости. Чтобы подруга ничего не заметила, после того как я все съедала, я бежала в магазин и покупала все то, от чего избавилась. Стоит ли говорить, что финансы от этого быстро таяли. Мне даже пришлось взять кредит, чтобы покрыть свои расходы – вскоре я горько раскаялась в этом своем решении. Хоть кредит я и отдала, денег уходило все еще очень много, и я не знала, как с этим справиться.

На правой руке у меня появился классический “знак” булимика – шрам на костяшке от зубов. Он был достаточно заметен, и я старалась замазывать его при выходе на улицу, мне казалось, что по нему меня “раскроют”, и мой позор обнародуется. Потом начались проблемы с пищеводом. Каждый сеанс сопровождался сильной болью в груди, но даже это меня не останавливало. Я уже понимала, что не могу со всем этим справиться, но даже врачу ничего не рассказывала, настолько сильно я ненавидела себя и испытывала за себя стыд.

Я начала искать специальную литературу на тему булимии, прочитала несколько книг. Там были советы из серии “примите себя и свою болезнь”. Такие выпады приводили меня в ярость, ведь как можно принять себя, если ты занимаешься такими отвратительными вещами? Так больше не могло продолжаться. Я была в отчаянии, я не верила, что смогу справиться, и уже готовилась к тому, что так будет продолжаться всю жизнь. И физическая, и моральная боль нарастали».

Я перечитываю этот свой дневник, и у меня холод пробегает по коже от осознания, в какую глубокую бездну боли я погрузилась в тот период. Усугублялось это тем, что рассказать хоть кому-то об этом было совершенно невозможно.