«Привет! Меня зовут Света, мне 21 год, и сегодня я улетаю в Берлин», – так сказала бы я вам 1 июня 2012 года, более десяти лет назад. Я заканчивала четвертый курс биологического факультета МГУ и была на пороге новой жизни. Новой жизни! Да, действительно, оказалось, новой жизни…
Я была талантливой студенткой, и мой профессор решил послать меня на четырехмесячную стажировку в дружественные ему лаборатории Берлина. Он спросил у меня, хочу ли я поехать. Придется много работать, жить в чужой стране, говорить на чужом языке. «Конечно, да!» – не задумываясь, ответила я. Было все равно, что я не говорю по-немецки и давно уже не практиковала английский. Что на четыре месяца оторвусь от дома, от любимого. Ведь это такая возможность! Такой шанс попасть в мировую науку!
Всю жизнь я готовила себя к тому, чтобы делать благородное дело. Именно поэтому я поступила на биологический факультет – на медицинский все же решила не поступать – казалось, морально не вывезу. «Изобретать лекарства от тяжелейших болезней – вот это счастье!» Так я думала. И вкладывала все свои силы в это дело. Помимо учебы на факультете я практически сразу же начала работать по специальности, я метила в большую науку. Конечно, не только благородные мысли мной руководили, но и тщеславие. Общаться с именитыми учеными, публиковаться в журналах, работать в лучших институтах – все это невероятно меня прельщало.
И вот он наступил – тот самый шанс. Мой молодой человек был не сильно рад перспективе расстаться со мной на четыре месяца, но я не обращала на это внимания. Да и отношения за четыре года у нас стали уже не такие горячие, как мне хотелось бы. Не то, чтобы я остыла – я просто перестала ставить отношения в приоритет. Мне хотелось яркой карьеры и блестящего будущего. Ему просто хотелось быть со мной. Ну, стажировка, так стажировка. Я начала готовиться.
Полгода я изучала немецкий язык и усиленно работала над проектами в лаборатории. Я очень мало спала и очень много времени проводила за учебой. «Света, ты так надорвешься», – говорили мне родители и молодой человек. Но я была уверена, что я знаю лучше.
За месяц до отъезда я приняла решение расстаться с парнем. Я любила его, но мне казалось, что мне нужно порвать все связи со старым, чтобы в жизнь пришло что-то новое. Я жила ожиданием этого нового, необъяснимого нового, про которое я не знала ничего, но о котором так мечтала!
«Как я ошибся, как наказан» – эта фраза из «Евгения Онегина» была бы хорошим эпиграфом к тому, что происходило со мной в дальнейшем.
Очень скоро я пожалела о своем решении расстаться. Я пришла с повинной – но было уже поздно. Мой партнер влюбился в другую девушку. Я рыдала от отчаяния и боли, что меня больше не любят, и при этом вся ситуация – моих рук дело. Уезжать на стажировку мне тоже уже не хотелось. Было очень страшно от того, что я буду там совсем одна. Впрочем, выбора у меня уже не было.
Я села в самолет с неприятным предчувствием чего-то тревожного и со слезами на глазах.
Первый месяц моего путешествия прошел в каком-то тумане. Я работала в лаборатории под руководством молодого аспиранта. Я ему очень не нравилась. Хотя, я не уверена, что ему вообще кто-то нравился. Однако его недовольство каждым моим шагом заставляло меня чувствовать себя очень уязвимо и бесконечно сильно давило на и так еще не окрепшую самооценку.
Я совершила несколько попыток вести светскую жизнь и сходить куда-нибудь. Все они закончились полным фиаско и желанием лежать, накрывшись одеялом с головой. Работа без выходных бесконечно утомляла. Мои коллеги говорили по-английски, но влиться в их компанию было невозможно – отвернувшись от меня, они моментально переходили на свой родной язык. Мне очень хотелось всем нравиться, и это тоже отнимало много сил. Все свои знания я как будто растеряла – когда даже не знаешь, где что лежит, чувствуешь себя очень беспомощной.
Через месяц я сменила лабораторию, но продолжила работать в предыдущем институте по выходным. Снова надо узнавать коллектив, снова – беспомощность в работе. Коллеги были очень дружелюбны, но опять же секунда – и они говорят по-немецки, а ты беспомощно смотришь по сторонам.
Мне пришлось переехать в общежитие при новой лаборатории. В нем не было интернета и водились тараканы. А на кухне постоянно пахло индийской едой. Пообщаться с друзьями и родственниками я теперь могла только после работы в библиотеке при институте.
Мой день отныне был устроен следующим образом. В семь утра я вставала и полтора часа добиралась до места работы. Работала примерно до семи-восьми вечера и полтора часа ехала домой. Зайти в магазин и купить еды часто не удавалось, потому что продуктовые в Берлине закрывались в 6 вечера. Питание мое стало сбивчивым и, мягко говоря, неполноценным. В выходные было попроще – работа начиналась в одиннадцать утра и уйти можно было около пяти.
Я была полна упорства. Да, тяжело, да, хочется плакать. Но разве большая наука дается легко? Зато какая у меня потом будет строчка в резюме! Я очень старалась. И, когда меня совсем накрывало, ходила плакать в туалет.
Скоро у меня начались проблемы с едой. Я как будто бы не могла наесться и часто ела до рези в желудке. Потом ругала себя, плакала, что плохо выгляжу, что плохо себя чувствую. Я наказывала себя за слабую силу воли, переставала есть вообще. Потом снова не могла остановиться. Спустя время я перестала чистить зубы. Для этого надо было идти в другой конец коридора, а я, придя с работы, падала замертво на кровать и засыпала. Утром звонил будильник, и я срывалась, боясь опоздать на работу.
Затем я перестала умываться. Мне невыносимо, тягостно хотелось домой. Казалось, что стоит мне приехать, оказаться дома, с родителями и друзьями, как весь этот кошмар отступит. Каждый день я смотрела в календарь и считала дни до отъезда.
Однажды я внезапно поймала себя сидящей ночью на земле в пролеске между библиотекой и общежитием и безысходно рыдающей. «Это же должно когда-то закончиться. Должно. Почему так медленно тянутся дни, почему приходится считать даже часы, минуты?» – такие мысли крутились у меня в голове. Я с усилием встала с земли.
Если бы я знала тогда, что я уже больна, я бы не поверила. Все свои отклонения в питании, гигиене и настроении я списывала на слабость воли. Эту же мысль подогревал и мой московский научный руководитель. «Света, почему вас не было в воскресенье на работе?» – прочитала я однажды утром сообщение от него у себя в телефоне. Сил отвечать у меня не было, но внутри начала подтачивать совесть. Действительно, почему? «Я должна, должна заставить себя работать лучше. Должна заставить себя снова похудеть». «Мне станет, конечно, легче, когда я приеду в Москву». «Вот тогда я возьмусь за себя, там все получится». Такие мысли роились у меня в голове, а между тем мне становилось все хуже.
Я начала чувствовать слабость днем на работе. Я постоянно хотела спать. Я могла наесться до боли в желудке, а потом плакать от отвращения к себе. Моя привычная одежда перестала застегиваться на мне. Более или менее нормально я себя чувствовала, только когда сидела и не двигалась. Но я продолжала упорно ездить на работу, вставать в семь утра и винить себя в происходящем.
Настал день отъезда домой. Я чувствовала радость впервые за четыре последних месяца. Наконец-то все наладится. Наконец-то уйдет это изнурительное чувство усталости и тоски.
Самолет приземлился в Москве. Какое счастье, что я справилась с этой стажировкой, с этим испытанием. Как хорошо, что все закончилось! Если бы я знала, что все только начинается…
Первым делом я встала на весы. Плюс восемь килограммов. Я почувствовала бесконечное отвращение к себе. Я посмотрела на себя в зеркало. Кожа серая, с воспалениями, фиолетовые синяки под глазами. Провела рукой по волосам – огромная прядь осталась в ладони. На зубы смотреть я не стала. Кто же это там в зеркале, неужели это я?.. Но все должно быть теперь хорошо, я же дома!
Дисциплина. Мне не хватает дисциплины. Просто наконец-то включи силу воли и сделай со своей жизнью то, что нужно. Внутри я словно подхлестывала себя. Но моя метафорическая лошадь уже лежала в бессилии, и делать это было бесполезно.
У меня была неделя, чтобы освоиться в Москве перед началом учебы и работы в лаборатории. Я была уверена, что московский воздух вылечит меня, и старалась жить так, как жила до стажировки. Но чуда почему-то не происходило. Я была все такой же уставшей и изнуренной. Добавилось и раздражение на родителей, которые почувствовали неладное. «Тебе бы к врачу сходить, Свет», – обеспокоенно и навязчиво повторяла мама. «Все со мной в порядке!» – огрызалась я, отлично понимая, что до порядка мне очень и очень далеко.
Я начала работать и снова приезжала рано утром в лабораторию. Ходила на лекции. Начала чистить зубы. Но что-то было не так. Это было невозможно сформулировать, но я как будто утратила смысл жизни. Смысл всего, что я делаю. Я помнила о своих мечтах стать ученым, но не чувствовала ничего. Хотелось только лежать с головой под одеялом. Не двигаться. Не думать. А еще лучше – не дышать вовсе.
Сейчас совершенно ясно, что это был мой самый первый эпизод депрессии. Апатия, отсутствие сил, подавленность – все эти симптомы говорили сами за себя. Но ни я, ни окружающие меня люди прежде не сталкивались с психиатрией. Подсказать мне, что происходит, было некому. Я же сама настолько привыкла полагаться на свою выносливость и силу воли, что совершенно не понимала, что случилось. Впрочем, остатки сил еще были со мной.
Однажды я простыла, но мне не на кого было оставить эксперименты в лаборатории. Утром я выпивала «Нурофен» для снижения температуры и шла работать. Приходила домой – и падала замертво. Это продлилось семь дней. В голове моей не было никаких мыслей кроме памяти о том, что я должна работать.
Оглядываясь назад, я понимаю, насколько чудовищным было то, что я с собой делала. Изношенный организм жил на остатках сил, я в любой момент могла «упасть» и больше не встать. Что происходило у меня в голове, я не помню совершенно. Темная ночь в душе – такое описание лучше всего подходит под мое тогдашнее состояние. Я не плакала, не грустила. Я, как робот, выполняла повседневные действия и плыла в сером тумане на последнем издыхании.
Однажды я легла днем спать и проснулась от того, что в комнату вошла мама. Я подскочила на кровати. «Света, у тебя абсолютно безумный взгляд», – сказала она в испуге. Я по привычке огрызнулась, что со мной все в порядке, просто не надо меня резко будить. Но страх на ее лице врезался мне в память.
Я становилась все больше и больше одержима работой. Я перестала думать о чем-либо другом. Однако работа больше не приносила мне удовольствия. Ничего не приносило мне удовольствия. Я работала лишь потому, что в голове у меня стучало: «Надо, надо, надо. Ты должна быть сильной». Дни мешались с ночами, вокруг все было серым.
Я изо всех оставшихся у меня сил старалась наладить свою жизнь. Пыталась привести в порядок питание. Я даже каким-то образом скинула несколько килограммов, но главная причина моей боли – ненависть к себе – оставалась со мной.
Я вставала на весы и видела там не цифры, а надпись «ты отвратительна». Ощущение, что наказав себя отсутствием еды, я искуплю свою вину (перед кем?), было очень обманчиво. В какой-то момент я перестала вставать на весы и просто продолжила молча и без подкрепления цифрами удивляться тому, насколько я ужасна.
Вскоре на почту мне пришло предложение от моей руководительницы поступить в аспирантуру. На тот момент я отчетливо осознавала, что делать этого я не хочу. Хоть я и не знала, что я уже больна, я отдавала себе отчет в плохом самочувствии и понимала, что это случилось со мной отчасти из-за стажировки и абьюзивного отношения ко мне руководства во время нее.
Да, я хотела работать в науке. Но я понимала, что если я соглашусь, то меня ожидает довольно унизительная позиция подчиненного на протяжении еще как минимум пяти лет. Зарплата аспиранта не позволит мне съехать от родителей. Я попаду в замкнутый круг, и это все может закончиться очень плохо.
Я долго собиралась с мыслями, чтобы ответить на полученное предложение. Я испытывала огромное чувство вины, что покидаю лабораторию, которая меня воспитала, совершенно забывая о том, что на самом деле я тоже сделала для этой лаборатории уже немало.
Я собралась с силами. Решение было принято окончательно и бесповоротно. Было очень страшно, что из-за всей этой истории я могу не защитить диплом. Что моя карьера может быть загублена еще даже до того, как я выпущусь из университета. Что я больше не смогу устроиться ни в одну хорошую лабораторию по своей специальности.
«Добрый день! К сожалению, я вынуждена отказаться от должности аспиранта. Я очень благодарна лаборатории за все, что она мне дала, но по состоянию здоровья мне придется на время перестать работать…» Я нажала кнопку «Отправить».
Уже на следующее утро я получила ответ. На меня обрушилась лавина гнева. Голова у меня кружилась. Внутри себя я понимала, что поступила правильно, но столько обвинений в мою сторону непроизвольно заставляли меня чувствовать себя виноватой. Все было кончено. После нового года я больше не вышла в лабораторию.
Я лежу под одеялом и не двигаюсь. Мне больше не больно, не страшно, мне никак. Днем я все больше в полудреме, вечером и часть ночи я смотрю в экран. Далеко не всегда в нем что-то есть.
«Тебе надо меньше смотреть сериалов, тогда ты сможешь уснуть», – так говорили мне родители. На самом деле я часто открывала страницу с сериалом, но не включала его. Просто лежала. Внутри все серое. Снаружи все серое. Все кончено, моей карьеры больше нет. Но мне все равно. Абсолютно. Бесповоротно.
Мы договорились с моими руководителями, что диплом я защищу по материалам, которые были наработаны за лето. Благо их хватало на несколько дипломов. Я переживала, что мне могут не поставить пятерку, и тогда слетит мой красный диплом, но это все было так далеко впереди. Так нереально.
Я ничего не помню про несколько месяцев после того, как отказалась принять предложение об аспирантуре. Там не было боли, там было лишь серое месиво. Даже когда я спала, я как будто не погружалась в сон окончательно. Когда бодрствовала – как будто не могла проснуться до конца.
Наверное, я с кем-то общалась в это время, но я удачно маскировалась, никому не рассказывая о том, что именно со мной происходит. Родители списывали мое состояние на то, что я совсем не отдохнула летом, да и осень была тяжелой. Во всяком случае, тревогу, что со мной что-то не так, никто вокруг не бил.
Так прошло несколько месяцев.
В конце зимы подруга предложила мне поехать с ней отдохнуть в Европу, и я решила, что мне надо выбираться из тьмы, в которой я жила последнее время. Ведь сколько можно «отдыхать».
Удивительно, но на улицах Парижа и в музеях Амстердама я действительно почувствовала себя значительно лучше. Шевельнулось чувство радости. Столь забытое, столь далекое. Одновременно с ним появилось и чувство отвращения. Я чувствовала себя и, как мне казалось, выглядела просто ужасно. Смотря на свою красивую и свежую подругу, я только испытывала все большее и большее отвращение к самой себе.
Но впечатления от нового, живого мира были все же ярче. Я с удовольствием провела эту поездку, от меня на время как будто отступила та черно-серая туча, которая следовала за мной по пятам последние полгода. Наступило просветление.
Но надо было возвращаться.
По приезде в Москву я оказалась в той же черной яме, что и до этого. Я чуть ли не физически почувствовала, как снова на меня надвигается тьма, когда самолет сел в московском аэропорту. Снова какое-то пронзительное отчаяние ожило внутри меня. Сил не было совсем, как будто и не было этой поездки.
Вдобавок ко всему начала мучить совесть. Ведь я не работаю, не учусь, просто существую. Пора было устраиваться на работу, и я села проглядывать вакансии.
Несмотря на то, что диплома у меня пока что не было, работу я нашла исключительно быстро. Компания по поставке медицинского лабораторного оборудования рада была принять меня в свои ряды, и я, не раздумывая, приняла их предложение. Внутри меня появилась надежда, что, занявшись делом, я перестану чувствовать боль и жизнь моя наладится.
В каком-то смысле так оно и было. Теперь по утрам я не чувствовала себя непрерывно падающей в пропасть – дел было много. Надо было научиться работе с приборами и общению с клиентами, новый коллектив оказался дружелюбным, и без дела я не сидела. Но вечер…
Вечером дома я летела с обрыва. С оглушительной скоростью и с ощущением полного опустошения. Меня ничего не увлекало, даже любимый сериал. Ненависть к своему телу дополняла эту картину. По вечерам я лежала, физически ощущая пустоту внутри.
Я не могла понять, что же происходит. Вроде бы я приложила все усилия, чтобы наладить свою жизнь. У меня есть неплохо оплачиваемая работа, диплом уже написан, переживания от стажировки улеглись. Почему же так пронзительно больно? Да, со временем ко всем ощущениям добавилась боль. Она жила где-то в районе грудины и по вечерам давала о себе знать. Тело ныло и страдало.
Вокруг меня всегда ночь. Дни проносились стремительно быстро, а вечера и ночь тянулись бесконечно долго. Вокруг всегда ночь.
Через какое-то время мне стало сложно уходить с работы. Я знала, что как только я окажусь дома, я снова погружусь в бесконечную тьму.
Однажды я шла с работы домой. У метро я остановилась. Люди проходили мимо. Я все стояла и стояла, прокручивая в голове необходимую последовательность действий. Вот я спущусь по лестнице, пройду через турникеты. Вот я окажусь на платформе. Сяду в поезд.
В груди раздавалась тупая ноющая боль. Еще раз: вниз по лестнице, турникеты, платформа, поезд. Ну же, давай. Так просто, такие обычные действия.
Я не могла сделать ни шагу. Люди проходили мимо, а я все стояла и стояла. Мысль о лестнице, турникете и платформе приводила меня в оцепенение, в ужас. Я задохнусь, если спущусь вниз. Мне не хватит воздуха, я сойду с ума.
В голове не было ни одной мысли, меня всю поглотил страх. Как будто наблюдая за собой со стороны, я достала из кармана телефон. «Ваня, что мне делать? Я не могу войти в метро. Ты говорил, что есть какой-то хороший центр, где работают проверенные психотерапевты». «Сейчас скину номер», – ответил голос в трубке.
Я позвонила по телефону:
– Здравствуйте, я хотела бы записаться на прием к психотерапевту.
– Расскажите, пожалуйста, о своих симптомах?
– У меня вечная усталость, нет сил, нет мотивации работать.
– Пустоту внутри ощущаете? Апатия?
– Да, мне кажется, это именно апатия.
– Сколько уже продолжается такое состояние?
– Я не знаю, но больше месяца, это точно.
– Девушка, вам не поможет психотерапевт. Я записала вас к психиатру. Приходите как можно скорее.
«Психиатр? Мне нужен психиатр?», – эта мысль как будто бы отвлекла меня от моего страха войти в метро. В полном оцепенении я приехала домой. Психиатр. Я легла в кровать. Надо же, мне нужен психиатр. Я погрузилась в липкий сон.
Шел дождь, небо было серое. Как раз как моя жизнь. Банально, но внутри ощущалось именно так. Я вышла на нужной станции метро и закурила сигарету. Я бросила курить еще после школы, но сейчас мне было так невыносимо, что хотелось за что-то удержаться, ухватиться. Я держалась за сигарету.
Холодный ветер обдувал лицо, идти было долго. Но какая мне разница, если я почти ничего не чувствую? Я вошла в кабинет, за столом сидел молодой врач. Он начал расспрашивать меня про симптомы, про проблемы, про детство, про все на свете. Все мои слова он тщательно записывал в карту. Я говорила два часа без перерыва.
– Вам надо сдать анализ крови, сделать МРТ и ЭЭГ.
– Что будет потом?
– Это нужно, чтобы я мог прописать вам лекарства. Пожалуйста, не затягивайте с этим.
Я вышла из кабинета. Я понимала, что пути назад нет, что теперь мне точно нужна помощь. Как будто, пока я сидела в кабинете врача, на меня снизошло озарение. Помощь! Мне можно помочь!
В срочном порядке я начала сдавать анализы. В моей жизни появилась краткосрочная цель, а вместе с ней и какой-никакой смысл. Дышать стало чуть легче.
Впоследствии я много размышляла о том, почему мне как будто бы стало легче уже на выходе из кабинета врача. И наступил момент, когда я поняла суть этого феномена. На том приеме врач разрешил мне плохо себя чувствовать. До этого во мне постоянно жила мысль о том, что я прикидываюсь. Ну не может мне быть так плохо, что я не могу встать. Это лень, а мне надо себя заставить жить нормально.
Этот синдром самозванца у меня до сих пор не выходит полностью в себе истребить, но за годы болезни я выработала критерии, по которым можно довольно объективно судить, идет речь о болезни, или же мне просто надо выспаться и сходить погулять.
На тот момент я испытала огромное облегчение. Я болею! Я не лентяйка, я не слабачка. И мне можно помочь. С привычным для себя упорством я взялась за свое здоровье. Достаточно быстро я получила все результаты анализов и пошла к врачу.
Мне было все равно, кто меня будет лечить, поэтому я не стала ждать приема того же самого доктора и записалась к первому попавшемуся. В кабинете меня встретил молодой человек с очень приятным лицом. Как мне показалось, он был старше меня максимум на пять лет.
– Я ознакомился с вашей картой, Светлана. Может, есть еще что-то, что вы хотели бы мне рассказать?
На самом деле, мне было что еще рассказать. У меня были огромные проблемы с питанием. Я как будто не чувствовала насыщения, очень много ела сладкого и за все это ненавидела себя всеми фибрами своей души. Но как я об этом скажу? Мне не хватает силы воли не жрать? Ну нет, это невозможно. И я промолчала.
– Нет, я думаю, что вы все знаете.
– У вас довольно длинная и непростая история. Может быть, вы хотели бы госпитализироваться? У нас есть очень хороший дневной стационар.
«Госпитализация? Мне? В больницу? В психиатрическую?», – все эти вопросы хаотично всплывали в моей голове. «Нет, я не готова. Что я скажу родителям? Что будет с моей работой? А что я скажу друзьям?»
– Нет, знаете, наверное, нет. Я не готова к такому.
– Тогда вам придется подписать отказ от госпитализации. А я назначу вам препараты, с которых мы начнем лечение. А еще вам придется записаться к психотерапевту, я посоветую вам специалистов.
Я подписала бумагу. Забрала рецепты. Вышла из больницы.
Я чувствовала все то же облегчение и странный энтузиазм. Часть меня была рада, что теперь я официально лечусь. Другая часть яростно сопротивлялась и не хотела осознавать, что у меня действительно есть проблемы со здоровьем. Странно, но я совершенно не была заинтересована в постановке себе диагноза по интернету. У врача о том, что со мной, я тоже не спросила. Я купила лекарства. Что ж, начнем. Тогда я еще не знала, что с этого дня каждый день я буду пить лекарства.
Я не спала целую ночь. Лежала и смотрела в потолок, в стены. Вставала и ложилась обратно. Я понимала, что это побочный эффект одного из препаратов. Но я была уверена, что если упорно пить таблетки, то мне станет легче. Поэтому я продолжила пить лекарства.
Стало ли мне лучше? Да, потому что теперь я знала – я решаю свою проблему. Я чувствовала себя слабой, уставшей, я плохо спала и у меня постоянно не было сил. Но зато была цель.
Я никому не сказала, что пью лекарства. Я знала, что родители не поймут, а друзья испугаются. И я приняла решение не распространяться об этом.
Постепенно мне стало немного лучше. Я почувствовала, что возвращаются жизненные силы. Да, не до конца, да, я не такая энергичная, как раньше, но все же! Я продолжала ходить к врачу. Оказалось, что мне стоило сразу сказать о побочном эффекте препарата в виде бессонницы, но я была настолько натренирована терпеть, что такое мне даже не пришло в голову.
Я все еще ненавидела себя. И, когда у меня появилось чуть больше сил, эта ненависть разыгралась во мне с новой силой. Я смогла посмотреть в себя в зеркало спустя долгое время и ужаснулась. «Как можно было так себя запустить!», – ругала я себя. На самом деле никакой катастрофы не было, но моя измученная психика воспринимала все в сильном преувеличении.
Я яростно взялась исправлять ситуацию. Кроме того, врач сказал мне, что надо записаться к психотерапевту, что я и сделала. И с нетерпением ждала первого приема.
Опыта работы с психотерапевтом у меня не было никакого, и на первый прием я шла с большим интересом. Женщина, с которой я договорилась, оказалась довольно приятной дамой средних лет. Она спросила меня о том, какие препараты я принимаю, все записала. Потом начала расспрашивать про мою семью, попросила рассказать меня про маму.
Я ждала, когда же мы начнем собственно психотерапию, но ничего не происходило. Спустя полчаса она выпустила меня из кабинета, взяв плату за полный прием. «Наверное, так надо для ознакомления», – подумала я, хотя чувство у меня осталось какое-то неприятное. Представления о том, как же все должно происходить, у меня не было никакого, поэтому я решила написать ей через две недели, как она и сказала.
Через две недели повторилось то же самое. Она немного поменяла мне дозу препаратов и сказала еще, что мне надо быть к себе помягче. «Вот идете вы мимо кафе, купите себе пирожное, насладитесь им». Внутри себя я услышала вопль. Как я могу есть пирожное с наслаждением, когда я так ненавижу собственное тело за то, что оно никак не придет в форму? Я злилась. Но сдаваться не собиралась.
Шло время, и ситуация повторилась еще несколько раз. Я приходила, мне корректировали дозировки и спрашивали, как у меня дела. Я отдавала деньги и уходила с чувством глобального неудовлетворения. Вскоре у меня появилось чувство, что я отдаю деньги просто так, и я решила, что это надо прекращать. К тому же психотерапевт сказала, что мне стоит ходить только к ней и не надо посещать психиатра.
Однажды я по совету того психотерапевта начала принимать препарат, про который мне было обещано, что он очень хороший, хоть и старого поколения. За неделю приема я заметила, что в руках у меня остаются клочья волос, даже если я просто почесала голову. Но, чтобы пожаловаться на это врачу, мне надо было снова оплатить дорогой прием. Мне не хотелось отдавать столько денег только за то, чтобы мне сказали, что препарат мне не подходит, – я это видела и сама невооруженным глазом.
Уже сильно позже я поняла, сколько тревожных звоночков о непрофессионализме того психотерапевта я не заметила. И очень хвалила себя за то, что не стала терпеть то, что казалось мне странным.
В результате я снова оказалась у своего первого врача. Мне постепенно становилось все лучше и лучше, выходя на улицу, я радовалась солнышку. Наступало лето. Терапия, кажется, неплохо работала. Я пребывала в приятном забвении, не заметила, как прошла защита диплома и мне выдали мою корочку. По ощущениям красный диплом был такого цвета из-за моей крови. Я сделала его копию на работе и забросила в полку.
Кошмар как будто бы отступил. Казалось, что теперь все позади.