Я легла в больницу. Я приехала туда в полном изнеможении в сопровождении Феди, который сидел со мной во всех очередях, необходимых для того, чтобы оказаться в отделении.
Все было уже до боли знакомо. Я переходила из одного кабинета в другой, мечтая, чтобы это все закончилось и я оказалась уже в постели. Сил не было совершенно. Я обняла мужа: «Спасибо тебе, что проводил меня, я надеюсь, я скоро выйду».
Я чувствовала безысходность, и у меня не было абсолютно никакой уверенности, что в этот раз мне помогут. Я испробовала столько всего, я поменяла столько разных таблеток и терапий, что казалось, ничего уже не может мне помочь. Врач говорил об электрошоке, и я не спорила, потому что помощи больше было ждать неоткуда. Я была готова на все.
В отделении меня встретил молодой врач, позвавший меня побеседовать. Он расспросил меня все о моей болезни и сказал, что он обязательно поможет мне. Я посмотрела на него сквозь туман.
– Вы знаете, сколько раз я уже слышала эту фразу?
– Но вы никогда не слышали ее от меня, неправда ли?
Он был прав. От него – никогда.
От электрошока было решено отказаться, мы решили попробовать новый препарат, который мог мне помочь. Для этого надо было перестроить всю схему лечения и отменить старые лекарства. Я ходила по отделению как тень и большую часть времени проводила в постели в забытьи. Сил не было совсем, мне отменяли мои препараты, и я становилась все слабее и слабее. У меня не хватало сил даже созвониться с мужем и рассказать ему, как дела.
Чтобы дать мне получше и покрепче поспать, врачи увеличили мне дозу одного из препаратов. Его надо было пить два раза перед сном с перерывом в один час. Не помню, по какой причине, я выпила обе дозы за один раз и легла спать.
Через несколько минут у меня сильно закружилась голова и появилось ощущение сдавливания. Я попыталась встать попить воды – но ничего не получалось. Стало трудно дышать, и я потеряла способность глотать. Я затихла – сейчас должно пройти. Еще раз попробовала сглотнуть, но ничего не получилось. Мне стало страшно. Казалось, что скоро я не смогу сделать вдох.
Не помню, как я разбудила соседку и попросила ее позвать врача. Он шел вечность. Я лежала на кровати не в силах пошевелиться, почему-то начали непроизвольно дергаться конечности.
Врач был очень недоволен тем, что его вызвали куда-то посреди ночи.
– Что с вами? Какие симптомы?
– Мне трудно дышать, не могу глотать. А еще акатизия.
– Что вы подразумеваете под акатизией?
– Конечности непроизвольно дергаются.
Я чувствовала его раздражение, и это меня тоже пугало. Если он не верит мне, как он поможет? На меня надвигалась темнота, и я резко провалилась в пустоту.
На следующий день я проснулась и почувствовала, что все в порядке. Мой лечащий врач сказал, что, судя по всем признакам, это была паническая атака. Такого со мной еще не бывало, хотя мне становилось плохо в скоплении людей. Оказалось, спустя столько времени болезни, меня еще было чем удивить…
Молодой врач, который встретил меня в начале моей госпитализации, оказался начинающим психотерапевтом. Он предложил мне заниматься с ним бесплатно, пока я лежу в клинике. Я получала бесплатную терапию, а он – опыт работы. Я быстро согласилась.
Он вел прием совсем не так, как мой прошлый психотерапевт. Мне трудно вспомнить, о чем мы тогда разговаривали конкретно: у меня был стандартный набор тем. Усталость от болезни, мамина надвигающаяся болезнь Альцгеймера и моя неадекватная влюбленность – скорее всего, каждый раз мы обсуждали что-то из этого. Он как будто бы копал глубже – все время интересовался тем, что я чувствовала в той или иной момент моей жизни. Так началась моя работа с эмоциями.
Через непродолжительное время стало понятно, что распознавать и называть эмоции я умею откровенно плохо. Получалось отделить друг от друга только самые-самые базовые. Выражать эмоции тоже было трудно. Я не плакала на сессиях, когда рассказывала про очень болезненные моменты из своей жизни.
Я чувствовала себя замороженной изнутри и смотрящей на все события как будто сильно издалека. Эхом доносились до меня чувства, которые я переживала когда-то. Больно не было, было никак.
Однажды мы переписывались с Федей, и разговор зашел о чувствах.
– Свет, ты меня вообще любишь?
– Я помню, что я люблю тебя. Я ничего не чувствую.
Мне сложно представить, как больно ему было это услышать, но я не могла сказать никак иначе. Я помнила о чувствах, о том, что кого-то я люблю, а кто-то любит меня. Но я не могла ничего почувствовать. Внутри все было скованно льдами.
Периодически со мной случались приступы гипомании. Я внезапно просыпалась активная и полная сил. Убиралась в комнате, наводила порядок в шкафу и делала рабочие дела. Хотелось всем улыбаться.
Именно в такой эпизод я начала поиски новой работы.
Со старым начальником мы обсудили, что мы поговорим о продолжении сотрудничества после того, как я выйду из больницы. Но я понимала, что мне настолько надоела эта лаборатория и я так сильно выгорела за время написания диссертации, что я туда не вернусь. Тем более что мне навязывали работу с животными, от которой я решила отказаться.
Я прошерстила хедхантер и откликнулась на несколько вакансий. Поступили ответы и начались интервью. Я успешно их проходила.
Потом меня как будто бы отключали от кислорода, и я снова ложилась в постель. Гипомания редко продолжалась больше одного дня, но и этого хватало, чтобы в рабочем плане держать меня на плаву.
Из моей старой лаборатории поступило предложение начать сотрудничество в небольших масштабах с условием, что моя трудовая будет лежать у них. Я согласилась, это была для меня отличная возможность не терять трудовой стаж. Необходимо было оформиться на работу, и для этого мне дали отгул на несколько дней.
Главной задачей моих больничных каникул было оформление меня в научный институт, где я ранее защищала диплом. Я нервничала перед тем, как туда пойти, поскольку мне предстояло вернуться в то место, из-за которого я первоначально заболела.
На улице была ранняя весна, лежал грязный снег, дул неприятный ветер. Я пробиралась по скользким тропинкам к институту.
Удивительно, но меня узнал охранник! За восемь лет здесь почти ничего не изменилось. Только лаборатория расширилась. Моя бывшая руководительница обращалась со мной очень вежливо и показала мне все новшества. Я впечатлилась и обрадовалась – действительно, на вид лаборатория стала сильнее.
Я смотрела на все как будто сквозь мутное стекло. Мои бывшие руководители знали, что я болею, но мне как будто бы было стыдно за это. Я не понимала, почему так. Мы прошлись по коридорам института, где некогда я проводила большую часть своего времени, веря в то, что когда-нибудь стану крупным ученым. Что ж, этого не случилось. Я с трудом защитила диссертацию, но и за это я была благодарна. Ведь в моем состоянии люди часто остаются недееспособными.
В отделе кадров меня попросили заполнить документы, но у меня очень сильно тряслись руки от препаратов. Скрюченными пальцами я поставила подписи. Но вывести на бумаге «МГУ имени Ломоносова» у меня не получалось совсем. Пальцы как будто сводило в судороге, буквы скакали, и ручка соскальзывала.
– Извините, я не могу…
– Ничего страшного, заполните потом, в следующий раз.
Я была так благодарна секретарям за то, что они не заставили меня дописывать. В глубине души я чувствовала ужас от того, что не могу даже писать, что мои руки меня не слушаются, а мозг как будто в тумане. Быстрее, быстрее из этого места. Я справлюсь, обязательно справлюсь.
Я с радостью вернулась в больницу – тут я словно была среди своих. Никто не смотрел на меня в удивлении. Все были такие же, я как будто бы выдохнула. В горизонтальном положении мне было существенно проще.
Все это время я продолжала свою малоадекватную связь. В те моменты, в которые я чувствовала себя более или менее неплохо, я вела переписку, в которую выливалась вся моя сумасшедшая влюбленность. В периоды гипомании я писала письма от руки, чтобы передать их после того, как выйду из больницы. Их накопилась целая стопка, и они были наполнены пространными образами и метафорами и не несли какого-то особого смысла. Попадись они мне сейчас в руки, я побоялась бы их перечитывать – набор неоконченных мыслей от человека в рецидиве биполярного расстройства. Но все же я упорно продолжала писать.
Вскоре после моей госпитализации начался ковид, и больницу закрыли на карантин. Посещения и больничные каникулы были теперь под запретом. Это значило, что со своим мужем я больше видеться не могла.
В моей голове была полная каша, я скучала одновременно и по объекту своей влюбленности, и по мужу. Феде я была бесконечно благодарна за его заботу – он носил мне передачки, и мы были на связи каждый день. Благодаря ему я чувствовала, что я не одна, что у меня есть поддержка и семья.
Мои родители тем временем тоже потеряли возможность со мной видеться. Но, положа руку на сердце, я не очень хотела их видеть. Мне было бесконечно больно наблюдать за тем, как мама сдает день за днем и как переживает из-за этого папа. Их визиты приносили мне боль, и я была рада, что они прекратились.
Однажды семья Феди предложила сделать общий созвон, поболтать, узнать, как у кого дела, поддержать друг друга. Я участвовала в созвоне, но через короткий промежуток времени поняла, что для меня это невыносимо, и отключилась. Видеть счастливую семью, в которой никто не болеет и родители так поддерживают своих детей, было завидно и больно.
Я лежала лицом к стене и плакала о том, что моя мама никогда не увидит своих внуков. О том, что она не узнает, какой хозяйкой я стала и как долго и упорно я боролась, чтобы победить свою болезнь. Казалось, боль можно выплакать, однако она все не кончалась и не кончалась…
Прошло три месяца с того момента, как я, абсолютно изможденная и не верящая в успех, рухнула на кровать отделения психиатрической клиники. Что произошло за это время?
Я определенно чувствовала себя гораздо лучше. Настроение было достаточно ровное, нервных срывов у меня не случалось. Я была способна работать в течение нескольких часов и уже готовилась выйти на стажировку в новую лабораторию. Гипомания меня тоже больше не преследовала.
У забора меня ждал Федя. Я обняла его и прижалась лицом к плечу. Мы не виделись почти два месяца… Я скучала.