Сама того не замечая, я снова начала скатываться в депрессивные состояния. Огромная нагрузка на работе и с диссертацией делали свое дело. В личной жизни тоже все было не идеально, проблем добавляли и родители. У мамы начиналась болезнь Альцгеймера, и общаться с ней становилось все труднее и труднее.
Про болезнь Альцгеймера я могла бы написать отдельную книгу, но здесь лишь скажу, что мне было бесконечно больно наблюдать, как моя умная, яркая и талантливая мама, кандидат технических наук, теряет себя день за днем. Как переживает из-за этого мой папа и каких сил мне стоит организовывать ей походы в больницу и поликлинику.
К тому же пришла пора сдавать документы для диссертации, и это превращало мою жизнь в сущий ад. Непрекращающаяся бюрократия, унижения и бесконечные переделывания и изменения приводили меня к тому, что защищаться уже не хотелось совсем – хотелось лишь все бросить и забыть, как страшный сон. Но этого делать было нельзя.
Вся моя предыдущая учеба и карьера готовили меня к этому триумфу. В школе для одаренных детей нас направляли к научной карьере, а мой любимый учитель физики несколько раз мне говорил, что мое место только в науке. На биологическом факультете шла пропаганда того, что кто ушел из науки – тот неудачник и слабак. А диссертация должна быть у всех, кто себя уважает, иначе грош ему цена. Мои родители оба были кандидатами наук, и я не могла не оправдать их надежд. Я подчинялась этой системе, чего бы мне это ни стоило, и отступать мне было уже некуда.
Моя психика сдавала. Началась смешанная фаза.
Смешанная фаза в БАР характеризуется тем, что имеет симптомы и депрессии, и гипомании. В моем случае это ощущалось как приливы ажитации[11] и неконтролируемые всплески энергичности при приглушенном мрачном настроении, когда смысла я не видела ни в ком и ни в чем. Вокруг все было мрачным, и лишь спонтанные резкие активности вспыхивали на небе моего настроения, как фейерверк. Но они быстро затухали, и я снова погружалась в темный, липкий океан.
Я боролась с ветряными мельницами, в очередной раз переделывая документы. Мучительно работала над презентацией, которой мое руководство было всегда недовольно. Ловила неприятные комментарии о своей работе от рецензентов и замечания о том, как будет для меня лучше, от коллег. Все это приводило меня в неистовство в той мере, в которой я была способна на эту эмоцию. Я жила на грани.
Я как будто бы постоянно с чем-то боролась, и внутри меня нарастало напряжение, которое выражалось в слезах и самоповреждении. К счастью, этот опыт я пережила лишь несколько раз в своей жизни.
Из дневника:
«В моем случае для самоповреждения всегда есть какой-то провоцирующий фактор. Это может быть очень сильный стресс, или ссора с любимыми людьми, или ещё какие-то неурядицы в жизни. Такое состояние обычно приходит резко. То есть нет такого, что я неделю страдаю от стресса и по итогам этого хочу себе навредить. Нет, это именно острое желание избавиться от внутренней боли прямо здесь и сейчас. Я просто не могу переварить то, что происходит внутри, эмоции не проживаются, не выплескиваются наружу, застревают внутри и причиняют нестерпимую боль. Чтобы от нее избавиться, необходимо было перенести ее на тело, и тогда она выливалась наружу вместе с кровью.
Хочется оговориться, что к такому способу я прибегла всего лишь два раза, потому что в остальные разы мне хватало обычных проявлений человеческого горя и боли – как правило, слез. Чтобы дойти до селфхарма, надо попасть в точку невозврата, когда не помогает ничего: ни слезы, ни дыхание.
Оба раза у меня все случалось по одной и той же схеме. Я получала «удар» (не хочется вдаваться в подробности, оба они касаются не только меня), после чего наступал полный ступор с пустотой внутри. Не апатичной пустотой, как при депрессии, а такой, которая расширяется, копится и взрывается. Я не могла адекватно отреагировать на ситуацию. Дальше все как в тумане. Я как будто взлетала к потолку и смотрела на себя оттуда. Машинально брала спирт, вату, лезвие и шла в ванную. Небольшое усилие и ощущение боли, по руке в раковину начинает стекать кровь. Через несколько секунд я возвращаюсь в свое тело. Огромное облегчение. Я смываю кровь, заклеиваю рану и ложусь на кровать. Спокойно, хорошо. По телу растекается приятное тепло. Рука болит, зато кроме нее не болит ни внутри, ни снаружи.
Позже приходит паника: что я скажу мужу? Как я допустила такую слабость? Как мне объяснить, что я не хотела, что я не успела поймать себя?
Ощущение собственной слабости давит сильно. Рассказывать о случившемся мучительно стыдно. Во второй раз мне повезло, что были люди, которым я действительно могла рассказать о том, что сделала, и понадеяться, что они не будут презирать меня. Сочувствие очень целительно».
Опыт селфхарма уже никуда не уйдет из моей жизни, как бы мне ни хотелось это забыть. Со временем я поняла, что это не слабость – это лишь неумение работать с собственными эмоциями. Обычно тот, кто занимается самоповреждением, желает не убить себя и не навредить, он просто старается избавиться от невыносимой эмоциональной боли, с которой не в силах справиться. Но всему можно научиться.
До защиты диссертации оставалось три месяца. Я пребывала в вечно спутанном и сумрачном сознании, держалась лишь на осознании, что все это скоро закончится. С моим врачом мы заранее договорились, что после того, как я защищу диссертацию, я лягу в стационар на восстановление. Это было необходимо потому, что госпитализировать меня следовало заранее, дабы потом не оказаться в глубочайшей депрессии. Однако мне еще надо было закончить начатое.
На работе каждый день меня преследовал изнуряющий стресс. Руководство было недовольно тем, что у меня все еще не готовы документы к защите, и я чувствовала себя вечно виноватой, хотя никакой моей вины в этом не было.
Я стала очень плохо спать. Просыпалась по много раз за ночь, не могла вовремя проснуться, с трудом засыпала. Иногда впадала в ажитированные состояния, когда пыталась делать много дел одновременно.
Иногда случались приступы тяжелейшей депрессии. Однажды я лежала на кровати, которая располагалась у нас в отделенной шкафом зоне, и почувствовала, что мне очень плохо. Болит все тело. Каждая его клетка. Но я не могу пошевелиться. Я посылаю импульс в руку, в ногу – но ничего не происходит. Я пытаюсь открыть рот и позвать мужа на помощь – но рот не открывается, а голоса нет. Я была заперта в собственном теле без возможности говорить и двигаться на протяжении пары часов. И, если бы ко мне случайным образом не подошел муж, то оставалась бы в нем и дольше. Это была депрессия.
Бывали дни, когда я не вставала из кровати. Надо было помыть посуду, сделать дела – но я не находила в себе сил шевелиться. Однажды мой муж сказал в отчаянии: «Света, я больше не могу смотреть на то, как ты спишь!» Сколько боли было в его словах, но я ничего не могла поделать. Я не могла лечь в больницу в тот момент, я не могла бросить и не закончить уже начатое, перенести защиту было невозможно. Дата была уже назначена.
Со мной стали происходить странные вещи. Как-то раз к нам в гости пришли друзья. Я сильно устала (как обычно) и решила прилечь, пока они играли в настольные игры. Я начала дремать, и вдруг явственно почувствовала, как по мне ползают шмели. Я открыла глаза. Нет, их не было видно, но я их чувствовала! Более того, я знала, что это именно шмели. Не пчелы, не осы, а шмели. Я чувствовала кожей, как они перебирают маленькими лапками. И я знала, что они жужжат, но не слышала этого звука.
Я попыталась от них отряхнуться, но двигаться было тяжело. Провела одной рукой по другой – но это не помогло, шмели продолжали ползать. Это было не страшно, но очень необычно. Я знала, что они меня не ужалят. Я закрыла глаза. И вдруг все прекратилось.
Я сразу же сообщила врачу об этом странном случае, и он подтвердил, что это были тактильные галлюцинации. Еще одна очень хорошая причина лечь в больницу как можно скорее.
Иногда я внезапно теряла сознание. Так, я встала посреди ночи, чтобы выпить таблетки от боли в голове, и рухнула на руки мужу, поймавшему меня на обратном пути к кровати. Однажды я потеряла сознание в туалете, до смерти напугав Федю, который слышал, как я падаю, но не мог меня оттуда вызволить.
Все это превращалось в замкнутый круг, по которому я бродила, не в силах избавиться ни от депрессивных приступов, ни от периодов ажитации. Больше всего мне хотелось, чтобы это закончилось, но я знала лишь один способ избавиться от этого навсегда. И я знала, что к нему я никогда не прибегну, я слишком сильно люблю и своих родителей, и свою семью.
К счастью, меня миновал реальный опыт суицида. Но я строила очень много планов. И самое страшное, что чем реальней становился план, тем больше я держала его в тайне. Я знала, что если я решусь – об этом не узнает ни одна живая душа, пока дело не будет сделано.
Из дневника:
«Я столкнулась с проблемой суицида. Собственного. Не то, чтобы я не сталкивалась с ним раньше, просто никогда это не было настолько реальным для меня. Меня очень держат моя семья (во всех ее смыслах) и пожилые родители, которые на старости лет такого точно не заслужили. Но иногда прокрадывается мысль, что я лишний человек на этой земле, я битый пиксель. Меня надо убрать, ведь я несу и сею боль вокруг себя. И тогда в голове начинает строиться тихий план. Детали раскрывать не буду, зачем людям лишние идеи. Но я точно знаю, как я подготовлюсь. И когда я начинаю готовиться и никому об этом не рассказываю, через какое-то время, когда включается критическое мышление, мне становится действительно страшно. В состоянии до "включения головы" я способна на многое. Я даже могу начать прощаться. И мысленно, и реально. Но мне рано еще уходить. Я знаю это и я помню об ответственности и о своих собственных желаниях. Каков же рецепт спасения? Для меня это сон. Надо выпить лекарство и забыться. Утром все пройдет. Точно. Я точно это знаю. Это для меня работает».
Я совсем потерялась. Я ждала защиты и последующей госпитализации, и мой мир на этом заканчивался. Но вдруг случилось странное.
Я начала переписку с молодым человеком, назовем его Х, который приходился другом нашей семье, а точнее встречался с Фединой сестрой. Он был в том положении относительно меня и мужа, которое полностью исключало всякое романтическое взаимодействие.
Сначала завязалась переписка по какому-то незначительному вопросу. Я помню, что я по каким-то причинам хотела узнать мнение именно этого человека и первая написала ему. Он отвечал пространно, развернуто, очень длинными сообщениями, что вызывало интерес. Завязалось общение.
Оказалось, что Х не понаслышке знает, что такое депрессия, гипомания и вообще БАР. Наконец-то я могла поговорить о том, через что я прохожу, с кем-то, кто, как мне казалось, проходит через то же самое. Он использовал интересные метафоры в своей речи, и мне они казались очень точными, прямо-таки идеально подходящими под описание того, что со мной происходит. Я стала общаться с Х в интернете все чаще. Писала, когда погружалась в то или иное состояние, и неизменно получала сочувствие, понимание и ощущение, что я не одна.
Можно спросить: «А как же муж? Неужели он не понимал?» Нет, он не понимал. Он обладал довольно стабильной психикой и не мог представить, что у меня внутри. Он бесконечно сочувствовал мне, эмоционально меня поддерживал, делал все для меня, что было в его силах, всегда был рядом. Но он не понимал. Кроме того, за пять лет отношений он довольно сильно устал. Я не все время была больна, но я даже представлять не хочу, как сложно ему было переживать мои госпитализации, мои обмороки посреди ночи, страх за то, что я могу покончить с собой. Усталость накапливалась.
Я чувствовала поддержку. Если обернуться назад, то становится ясно, что я все придумала себе сама, но тогда мне казалось, что наконец-то я нашла понимание.
Однажды мы встретились пообщаться, и он ненароком задел рукой мою руку. Я поежилась и отстранилась. Казалось, проскочила искра, и я испугалась – я же замужем, да и этот человек по своему статусу относительно нашей семьи – очень плохой вариант для искры. Я пришла к своему психотерапевту и рассказала об этом – она похвалила меня за то, что у меня, несмотря на смешанное состояние, присутствует инстинкт самосохранения и я не иду в опасные авантюры. Я успокоилась. Да, все под контролем.
Последнее время я не могла расслабиться. Ничего не помогало, сон меня только выматывал, но не давал отдыха. Я постоянно плакала от нервного напряжения. Чтобы получить хоть небольшое расслабление, я стала прибегать к алкоголю. Я знала, что это запрещенный прием.
Я не видела выхода из ситуации. Мне не помогало ничего, и я чувствовала, что если я хоть чуть-чуть не выдохну, то просто перестану контролировать свою жизнь. Небольшая доза алкоголя позволяла мне немного отвлечься и расслабиться. К тому же, я говорила себе, что прекращу, как только защищу диссертацию. Я боялась менять схему, потому что свалиться перед защитой я не могла. Алкоголь казался единственным решением.
Однажды я позвала Х посидеть после работы вместе. Он согласился, у него как раз были небольшие неприятности, и он сказал, что разговор по душам ему бы не помешал. Я сказала мужу, что встречусь с Х поболтать, и мы пошли немного выпить.
Мы сидели и говорили обо всем на свете. На улице была ночь, а я пребывала в смешанном состоянии – начался период неконтролируемо скачущих мыслей, ажитации и активности. Я не помню, о чем мы говорили. Но было ощущение, что мы знакомы всю жизнь, так легко шла беседа.
Прошел час, прошел второй. Нам было интересно друг с другом. Х как будто бы был со мной на одной волне, поддерживая мое внутреннее состояние своим. Я летала в облаках среди молний – он летал со мной вместе.
Случайно рука коснулась руки. Он попросил меня пересесть к нему, чтобы лучше было друг друга слышно. Ни о чем не думая, я пересела. Одно движение – и мы слились в бесконечном поцелуе. Я рухнула в пропасть со всей высоты своего полета и потеряла разум.
Я пришла домой в пять утра. Муж спросил меня: «Неужели вам вместе так интересно?» «Да, очень. Но я думаю, беспокоиться не о чем», – сказала я. И поняла, какая это глубокая ложь.
Наш роман был очень бурным. Мы встречались несколько раз в неделю и не могли насмотреться друг другу в глаза. Он писал мне сообщения, в которых описывал, какая я невероятная, писал, что я лучше всех его понимаю и что мы созданы друг для друга. Я сохраняла все наши переписки и в экстазе перечитывала их. В голове у меня было абсолютно пусто, но пульс всегда был выше среднего. Я ходила в приподнятом настроении, но толком не могла ни на чем сосредоточиться.
Я абсолютно не могла прийти в себя. У меня отключились защитные механизмы, и я падала все глубже и глубже в свою пропасть. Я начала путаться в своих чувствах. Я была влюблена в Х, но одновременно очень сильно любила мужа. Я начала испытывать к нему еще большую привязанность, чем раньше, и мыслей о том, чтобы от него уйти к Х, у меня не было. Скорее, я удивилась бы, если бы меня кто-то спросил об этом.
Иногда мне казалось, что у меня множатся личности. Я была то в одном состоянии и настроении, то потом резко в другом. Сейчас свое состояние я помню как постоянный полет в черной пропасти, со вспыхивающими в небе звездами, которые озаряли мое падение.
Наступили последние несколько дней перед защитой. Я начинала сильно нервничать. Бодрости не придавали и собрания в лаборатории, на которых меня разносили в пух и прах. До этого на предзащите мне устроили настоящую казнь, и я боялась, что это может повториться. Я была не столько расстроена, сколько подавлена от осознания собственной незначимости, ведь мне постоянно указывали на гору ошибок, которые я допустила. Я удивлялась, почему мне никто не сказал об этих ошибках раньше, но возмущаться было уже поздно. Я жила как заключенный, отсчитывающий дни до казни. Защищаться мне предстояло в Оболенске.
Вечером перед защитой я поймала странное параноидальное состояние, мне казалось, что я должна срочно еще раз проглядеть всю презентацию и обязательно в сто первый раз отрепетировать речь. Нормально уснуть в тот день я не смогла.
Я стою перед огромным залом, в котором сидят ученые, собравшиеся здесь, чтобы судить меня. Судить о том, насколько я состоялась в науке. О том, достойна ли я быть ученым. Этот день был целью моей жизни на протяжении последних пяти лет, и вот он наступил. Я внешне спокойна, но внутри меня трясет.
Мой кошмар длился два часа. Несмотря на то, что я успешно рассказала свою часть, кому-то из комиссии пришло в голову придраться, и началось бурное обсуждение. Я раз за разом повторяла свои аргументы, но меня как будто бы не хотели слышать. Я не сдавалась, отступать было некуда.
Всех попросили удалиться для вынесения решения. Я стою за дверью рядом с папой и своим научным руководителем. Она отчитывает меня за то, что я была недостаточно настойчива. Но у меня нет сил ее слушать, с моей точки зрения я сражалась как лев, и тогда я была уже точно на последнем издыхании.
Из зала выбежала научный секретарь и шепнула мне на ухо: «Все хорошо, черных шаров нет! Все хорошо!» Дальше все происходило как будто бы не со мной. Я вошла в зал, села. Научный секретарь начала читать заключение. Время длилось бесконечно…
«По заключению комиссии Бозровой Светлане Викторовне присуждается научная степень кандидата наук…» Все крутится. Я выхожу сказать слова благодарности, но на сцену поднимаюсь как будто бы не я.
Выходя из зала, я бросилась на шею мужу. «Я кандидат наук, ты представляешь, кандидат наук!» Сама я в это верила с трудом. Получилось, у меня получилось. Да, много слез, много работы, впереди госпитализация, но я дошла, дошла до цели! Пусть я лежу теперь на финише, но научная степень – моя.
Банкет прошел как в тумане. Я помню тосты, благодарности и очень довольное, как у чеширского кота, лицо моего папы, светящееся гордостью. Вот оно, вот для чего я старалась. Я так хотела, чтобы мной гордились. Вот оно.
После защиты я чувствовала себя исключительно плохо. Мое смешанное состояние переходило в устойчивое депрессивное, и я постоянно плакала. Мне хотелось вредить себе, и я с трудом сдерживалась, находясь в эмоциях неприязни к себе и какой-то вселенской боли, от которой я никуда не могла деться.
Физически мне тоже становилось все хуже и хуже. Один раз я потеряла сознание, зайдя в туалет. Издалека до меня доносились крики и стук мужа, который услышал, как я упала. Он долго стучал, а я не могла сообразить, что мне надо сделать, чтобы открыть дверь. Когда наконец-то у меня это получилось и я вывалилась в коридор, он с трудом сумел привести меня в чувства. Оказалось, упало давление. Такое повторялось несколько раз и до смерти пугало Федю, которому каждый раз приходилось меня реабилитировать.
На Новый год мне стало совсем худо. Мы должны были ехать к моим родителям на праздник, но я плакала весь день и никак не могла успокоиться. В результате я легла спать, а мой муж пошел гулять с подругой, с которой играл в одной музыкальной группе. Я была рада, что ему есть с кем провести время и отвлечься от моей болезни и моих слез.