36

Первым, что бросилось Фиби в глаза, стала одежда инспектора. Его куртка для игры в крикет, когда-то белая, а теперь серая, явно видала лучшие дни, как и мешковатые брюки цвета хаки. Обут он был в пару плотных туфель примечательного желтовато-коричневого оттенка с растрескавшимися передками и носками, подбитыми металлом. Не хватало только пробкового шлема. В руке у него была замусоленная книга, переплетённая в выцветшую зелёную ткань. Он держал её близко к лицу. Ему стоило бы надеть очки для чтения.

Когда девушка с ним заговорила, он резко подпрыгнул и вскочил на ноги, закрыв книгу, но зажав пальцем место, на котором остановился. Его плащ начал соскальзывать на пол, оба наклонились вперёд, чтобы его подхватить, и чуть не столкнулись лбами.

К зоне вылета двинулись уже вместе.

– Что читаете? – спросила Фиби.

Он посмотрел на книгу, которую держал в руках, как будто видел её впервые в жизни.

– Тацит, – ответил он. – «Анналы».

– И как, хорошая?

– Хорошая? Полагаю, да. Написано немного суховато. Впрочем, здесь пока про Тиберия. – Он указал пальцем на зажатую ранее страницу. – Я всё ещё на нём.

– А-а, – протянула Фиби. – Тиберий. Ну да. Ясно.

Он не носил обручального кольца. Может быть, он, как изящно выразилась бы её подруга Изабель Гэллоуэй, держит курс к подветренной стороне Промежножного мыса? – Фиби потребовалось мгновение или два, чтобы уразуметь суть этого речевого оборота. Изабель была актрисой и разбиралась в таких вещах. Фиби надеялась, что он не «из этих».

Казалось, полёт будет длиться целую вечность. Над Бискайским заливом они попали в турбулентность, и Фиби с опаской подумала, что придётся воспользоваться бумажным пакетом для рвоты. Всё, о чем девушка могла думать, пока самолёт то взмывал, то ухал вниз, было яйцо всмятку, которое она съела на завтрак, и морщинистый слой молочной пенки на поверхности кофе, за чашку которого она заплатила в баре аэропорта, да так и не выпила. Как только они достигли побережья Испании – как же далеко внизу была земля! – самолёт сделал крутой вираж, и её внутренности виражировали вместе с ним. Страффорда полностью поглотили ужасы правления Тиберия.

В поезде стало получше, хотя и шума там было побольше. Грохоча со страшной силой, он полз, извиваясь, по выжженным склонам холмов, то и дело ныряя в глубокие зеленеющие долины. Она часами не могла оторвать взгляда от окна, очарованная знакомой чужеродностью пейзажа. В вагоне крепко разило чесноком, пóтом и ещё чем-то, чему она так и не смогла подобрать название. Фиби предположила, что это просто запах Заграницы.

* * *

На место назначения они прибыли поздно ночью. Её поразила мягкость ночного воздуха. Город лежал в тиши под куполом звёзд. В воздухе пахло морем. Дома так не пахло.

Квирк встретил их на вокзале с уже заказанным такси. Подошёл к Фиби, поцеловал. Она уловила лишь еле различимый запах спиртного. Видимо, он держал себя в руках. До сих пор Эвелин оказывала отрезвляющее влияние на его образ жизни, но то дома. Фиби надеялась, что отец не использует нахождение за границей как предлог для возврата к старым привычкам.

На голове у Квирка было надето не что-нибудь, а панама. Купленная, надо полагать, по настоянию Эвелин. Фиби твердила себе, что смеяться ни в коем случае нельзя.

– Это чудесно! – воскликнула она.

Он пожал плечами:

– Это же просто шляпа.

– Да, но ты в ней такой красивый! – Это была ложь. Теперь она заметила, что у Квирка перебинтована рука. – А что это с тобой случилось?

– Устрица покусала.

Страффорд отступил назад, и теперь Фиби повернулась и протянула руку, чтобы вытолкать его вперёд, чем на мгновение живо напомнила Квирку свою покойную мать.

– Это инспектор Страффорд, – бодро сказала девушка, как будто он был выставлен на продажу, а она рекламировала его покупателю. – Мы летели вместе в самолёте, а потом ехали на поезде. Он читает Тацита!

Двое мужчин осторожно пожали друг другу руки. Квирк холодно принялся разглядывать детектива. В прошлом им несколько раз доводилось взаимодействовать друг с другом, в силу профессиональных нужд, но близко они не сходились.

– Приветствую вас, Страффорд. Вот ведь неожиданная встреча!

– Долго пришлось ждать? – спросила Фиби.

– Мне сообщили, что ты опоздаешь, – сказал Квирк. – Я велел таксисту не уезжать.

Он выглядел сердитым. Бывали моменты – впрочем, не такие уж и многочисленные, – когда Фиби побаивалась отца. В нём таилась свёрнутая пружина, что при малейшем предлоге могла распрямиться и нанести удар. Его прошлое было змеёй, и эта змея всегда была готова выползти из норы.

– Пошли, – коротко сказал он, разворачиваясь.

Таксист, смуглый, толстый и слегка попахивающий, принял у Фиби и Страффорда чемоданы и засунул их в багажник. Инспектор придержал заднюю дверь, и Фиби, сверкнув лёгкой улыбкой благодарности, проскользнула мимо него и села. Он закрыл дверь и обошёл машину с другой стороны. Квирк сидел спереди, рядом с водителем, держа шляпу на коленях. Сзади он казался монолитной глыбой – большой, квадратной, молчаливой. Водитель завёл двигатель, и такси, визжа шинами, умчалось в ночь.

Фиби пожалела, что приехала. Она злилась на Квирка. Он уговорил её сюда прилететь, а теперь пребывал в одном из своих припадков уныния и не нашёл для дочери ни одного ласкового слова. Нога Страффорда касалась её ноги. Фиби не была уверена, насколько он отдаёт себе в этом отчёт. Сдвинулась на свою сторону и стала смотреть в окно. Некоторое время они на большой скорости ехали вдоль реки, затем резко свернули, прокатились по мосту и въехали на узкую мощёную улочку.

– Это Старый город, – сказал Квирк, не оборачиваясь. – А вон там набережная.

Бары всё ещё были открыты, мигали разноцветными огнями, звенели еле слышной гитарной музыкой.

«Ох, зачем я только поддалась на уговоры, зачем только приехала?» – с беззвучным стоном подумала Фиби.

37

Отель оказался приятным сюрпризом. Она ожидала увидеть нечто унылое и выцветшее, но уж точно не это элегантное заведение. Квирк согласился, что гостиница и впрямь неплоха, и даже выдавил улыбку.

Когда они вошли в вестибюль, Фиби поискала глазами Эвелин, но Квирк сказал, что та, вероятно, устала от столь долгого ожидания и пошла спать. Фиби подумала, что поезд вообще-то опоздал не по её вине.

– О, а мне так не терпелось с ней увидеться – сказала она.

В обычной ситуации не дождаться их приезда означало бы проявить невежливость, но Эвелин – случай особый. А всё-таки жаль, что её здесь нет. Она оказывала смягчающее воздействие на мужа, который, как подозревала Фиби, немного её побаивался.

Страффорд отступил, опасаясь вставать между отцом и дочерью. О бурном нраве Квирка ходили легенды.

– Как насчёт рюмочки на сон грядущий, – сказал Квирк. Это был не вопрос.

Чемоданы ушли вместе с носильщиком. Администратор, до нелепости красивый, оказался высоким и худощавым мужчиной с напомаженными смоляными волосами, гладко зачёсанными назад, и аккуратными чёрными усиками. На лице его застыло выражение презрения.

Фиби и Страффорд расписались в книге регистрации жильцов, отдали свои паспорта, и Квирк повёл их в бар. Они были там одни. На полке за стеклом стояла большая, искусно детализированная модель парусника. Они сели за низкий столик. Снаружи доносился слабый звук мягко падающей волны. Также Фиби почему-то ощущала, что всё вокруг залито лунным светом, хотя она и не заметила луны по дороге. От чужеродности всего окружающего голова шла кругом, но в то же время в поле зрения не было ничего такого, чего бы девушка не узнала: пепельница на столе, мягкий ковёр под ногами, глянцевая темнота в окнах – всё было как дома.

Из сумрака вынырнул, кланяясь и улыбаясь, пожилой официант. Фиби попросила бокал вина.

– Тут есть местное белое вино, которое тебе понравится, – посоветовал Квирк. Сказал официанту что-то, чего она не расслышала. Страффорд взял только минеральную воду, и Квирк не смог скрыть презрения. Себе он заказал «Джеймисон».

Страффорд побарабанил пальцами по подлокотнику кресла и равнодушно огляделся. Фиби подумала, что ни разу в жизни не встречала столь бесстрастного человека. Это в нём наверняка говорит его протестантское происхождение, сказала она себе и тут же ощутила укол вины.

Официант подошёл с напитками, маленькими стеклянными пиалами с крекерами и оливками, а также рулетиками из сырой ветчины на зубочистках.

Фиби пригубила глоток вина. Оно играло крошечными пузырьками. Они попали Фиби в нос, и ей пришлось сдержать чихание.

Она обернулась к Квирку:

– Итак – Апрель жива, и ты её видел.

Лишь сейчас она впервые упомянула в разговоре подругу. Квирк возмущённо вскинулся.

– Я думаю, что это она, – сказал он, защищаясь. – За этим ты здесь и нужна – подтвердить, что я прав, или наоборот.

– Ты же вроде говорил, что ужинал с ней вместе с Эвелин? Ты сказал ей, что знаешь, кто она такая?

Квирк не ответил, только поджал губы и отвернулся, как будто она обвинила его в какой-то детской оплошности.

Фиби сделала всего несколько глотков вина, но внезапно почувствовала головокружение. Поставила свой бокал и не особо уверенно поднялась на ноги.

– Я себя нехорошо чувствую, – пожаловалась она. Квирк нахмурился, как будто с неодобрением. Теперь уже её можно было уподобить непослушному ребёнку. – Это всё перелёт. Думаю, мне пора спать.

Страффорд, благовоспитанный до рези в зубах, тоже встал, выпутываясь из объятий кресла так, словно разматывал отрезок особенно гибкой верёвки. Фиби прошла мимо него и направилась к лифту.

Опять словно из ниоткуда возник старый официант. Опередил девушку, открыл дверь лифта, с улыбкой проводил её внутрь и вошёл следом. В кабинке им двоим едва хватало места. От старика несло пылью и кухонными полотенцами. Он стоял, наклонившись к ней с застывшей улыбкой, и что-то быстро говорил, как она предположила, на испанском – или у басков свой собственный язык? Его голос походил на шелест сухих листьев, скользящих по тротуару. Пока древний лифт с лязгом поднимался, они мельком видели следующие друг за другом этажи – каждый с идентичным коридором, ведущим вдаль. Голова закружилась ещё сильнее.

У официанта был ключ от её двери, так что старик поспешил вперёд и открыл её номер. Снова двинулся следом, почти наступая на пятки. Она нашла кошелёк, сунула ему не глядя какую-то монету – неизвестно какого номинала – и, к её облегчению, официант удалился, покачивая головой и что-то подобострастно бормоча. Последним, что увидела Фиби, когда он медленно закрыл за собой дверь, стала его улыбка, зависшая в воздухе, как у Чеширского кота.

С секунду она стояла посреди комнаты, приложив руку ко лбу. Подумала, что у неё, возможно, начинается лихорадка. В голове по-прежнему стучали колёса поезда. Она была плохой путешественницей. Снова раскаялась в том, что приехала сюда, – почти с надрывом.

Фиби выключила свет и отдёрнула занавеску. Фонари вдоль набережной светились серым, как головки одуванчиков. За ними тёмным блестящим пятном разливалось море, вспыхивая то и дело фосфоресцирующим барашком на гребне волны. Окна домов на окружающих холмах сияли жёлтым. Странно было думать, что за каждым из этих окон есть люди, с которыми она никогда не встретится, никогда их не узнает, сотни, тысячи, бесчисленное множество людей. Её обуревала непроницаемая загадка чужих жизней. То, что она приняла за окно, на деле оказалось толстой стеклянной дверью длиной до пола в тяжёлой деревянной раме. Она открыла её, вышла на узкий балкон и положила руки на кованые перила. Ночной воздух был прохладен, но приятен. Фиби глубоко втянула в лёгкие запах моря.

Если Апрель не умерла, то ведь она где-то есть, сейчас, в этот самый миг, что-то делает, о чём-то думает, живёт своей жизнью…

Внезапно, к своему ужасу, Фиби расплакалась.

* * *

Внизу же Квирк подозвал скрипучего официанта и заказал ещё виски. У Страффорда ёкнуло сердце. Этот день, такой долгий и полный испытаний, вычерпал из него все силы. Он подумал о номере, ожидающем его наверху, – обезличенном, нетребовательном, о пространстве, которое ничего о нём не знало. Подумал о высокой широкой кровати, о гладких простынях и прохладной бочине подушки под щекой.

– Не уверен, что понимаю, зачем вы здесь, – сказал ему Квирк, закуривая ещё одну сигарету. – А вы?

– Меня попросил приехать главный суперинтендант Хэкетт.

Квирк холодно ухмыльнулся.

– Попросил? Он же ваш шеф, нет?

Он раскраснелся и вспотел, сидя в своём мятом льняном сюртуке и замшевых туфлях, сгорбившись в кресле с бокалом в одной руке и сигаретой в другой, а ткань рубашки натянулась на пуговицах на животе… Как-то раз Страффорда загнал в угол сенокосного участка разъярённый бык. Тогда он тоже не чувствовал страха.

– Вы же встречались с мисс Латимер ранее, не так ли? – спросил он, чтобы не молчать.

Квирк внимательно изучал пепельную головку своей сигареты.

– Однажды, в Дублине, много лет назад. Она была с Фиби. Стояла ночь, шёл дождь. – Он пожал плечами. – Может, я ошибаюсь, может, это вообще не она и ваше путешествие пропало даром. Ну что ж, по крайней мере, – он кисло усмехнулся, – хоть позагораете.

Страффорд вежливо улыбнулся.

– Вы сказали, что помните её, что знаете, кто она такая?

Квирк покачал головой.

– Вряд ли это то, о чём станешь говорить за ужином в шикарном ресторане. «Кстати, я знаю, что это вы, и вижу, что вы не умерли».

Он отхлебнул виски. Страффорд почувствовал запах алкоголя – его дуновение доносилось до него через стол, резкое и в то же время тошнотворно-сладкое.

– Вы знаете, почему она сбежала и переехала сюда?

– Может, ей было скучно?

Страффорд откинул прядь волос с глаз, затем сложил руки ладонью к ладони и зажал их между коленями. Квирк пристально посмотрел на него.

– Вы же в курсе о Латимерах, правда? – спросил он.

Конечно же, Страффорд знал о Латимерах. История этого скандала на регулярной основе передавалась из уст в уста вверх и вниз по коридорам каждой редакции газеты, суда и полицейского участка в Ирландии.

– Конор Латимер, отец, застрелился, – продолжал Квирк. – Это было в сорок седьмом. Большой был скандал, и его, конечно, замяли – трагическая случайность, ужасная потеря, как обычно. Оказалось, Конор много лет посягал на собственных детей – на обоих, на Апрель и на брата. Что, вероятно, объясняет, почему они оба так повели себя после смерти отца. – Он поднял стакан и всмотрелся в оставшуюся четверть дюйма виски, в котором дрожал янтарный огонёк. – Апрель забеременела от брата – вы знали об этом? Постаралась прервать беременность, чуть не истекла кровью в процессе. – Он скривился. – Хорошенькая история семейной жизни, а? А вы ещё спрашиваете, с чего бы это девушка сбежала за границу!

Страффорд остро осознавал, что вокруг находится огромное тёмное пространство спящего отеля, а снаружи – ночь и тёмное море. Он действительно очень устал. Квирку очевидным образом не терпелось затеять ссору. Инспектор прекрасно понимал, каков источник его злобы. Патологоанатом боялся, что выставил себя дураком. Даже если женщина, которую он встретил, действительно Апрель Латимер, не лучше ли было промолчать? Вероятно, он был как минимум слегка нетрезв, когда звонил дочери, и вот теперь ему пришлось столкнуться с последствиями. Он сказал:

– А вы меня недолюбливаете, не правда ли, Страффорд?

Страффорд вздохнул.

– Вы мне безразличны. Да и вообще, какая разница?

Он задумался, сколько Квирк выпил сегодня вечером перед тем, как отправиться на вокзал. Глаза патологоанатома заволокло туманом, белки вращались медленно, веки набухли.

– Как вам моя дочь? – спросил он.

Страффорд хотел что-то сказать, но помедлил. Он завидовал пьющим. Это, наверно, похоже на то, когда надеваешь маску. В маске, которая прикрывает лицо, ты можешь говорить всё, что хочешь.

– Доктор Квирк, мне приказали – не попросили, нет, – приказали сопровождать вашу дочь в этой поездке. Точно не знаю зачем, как я уже сказал. Как вам прекрасно известно, пути старшего суперинтенданта Хэкетта неисповедимы. И вот я здесь.

Наступила тишина, затем Квирк допил остатки виски и встал. Страффорд удивился, увидев, как твёрдо он держится на ногах. Возможно, он вовсе не был пьян, возможно, просто притворялся. Это, надо думать, была маска иного рода.

– Извините, – коротко сказал он, застёгивая среднюю пуговицу летнего пиджака. – Не хотел вас провоцировать.

Страффорд улыбнулся.

– Вы меня ни на что не спровоцировали.

– Ну тогда ладно.

Квирк повернулся и пошёл через вестибюль. Инспектор подождал секунду, затем последовал за ним. Дверь лифта открылась, загрохотав, словно груда костей. Они вошли в клетку и встали бок о бок, сцепив руки перед собой, как пара скорбящих по пути на похороны. Лифт дёрнулся и пришёл в движение.

– Это она, – сказал Квирк, устремив взгляд прямо перед собой. – Это Апрель Латимер.

– Уверен, что вы правы. А вот и мой этаж. Спокойной ночи, доктор Квирк.

Он вышел в коридор. Начал закрывать створки, но Квирк остановил его, подняв руку.

– Вы вооружены?

– Что?

– Вы при оружии? У вас есть пистолет?

– Нет, – сказал Страффорд. – Зачем он мне?

– У меня дурное предчувствие. Хотел бы я, чтобы мне никогда не попадалась на глаза эта чёртова девка…

Страффорд улыбнулся и пожал плечами.

– Ясно.

…А посреди ночи он проснулся и долго задавался вопросом, для чего солгал про пистолет.

38

Терри Тайс ни разу в жизни не летал на самолёте. Ему и в голову не приходило бояться, пока он не оказался пристёгнут к сиденью, а земля в маленьком иллюминаторе рядом с ним не начала набирать скорость, когда они помчались по взлётной полосе. Теперь же он внезапно – и основательно – присел на очко. Эта штуковина с пропеллерами, прикреплёнными к крыльям, эта безумная многотонная металлическая машина, до отказа набитая людьми, на полном серьёзе собиралась оторваться от земли и подняться в воздух.

Это было неправильно. Это было противоестественно.

Пистолет лежал в чемодане в багажном отделении. Это была ещё одна причина для беспокойства. А что, если чемодан придётся открыть на таможне, когда он прибудет в Испанию? Он разрезал подкладку и спрятал кобуру с пушкой под ней. Найти её там будет легче лёгкого.

Колёса самолёта стучали по стыкам взлётной полосы всё быстрее и быстрее, тук-тук-тук-тук-тук!

Хотелось отстегнуть ремень безопасности, вскочить и крикнуть, чтобы мотор остановили и дали ему сойти. Вместо этого он сидел, остолбенев, не в силах открыть рот или поднять руку, чтобы позвать на помощь, хотя помочь тут было нечем. Примерно такое же ощущение, надо полагать, испытывает человек, выведенный на расстрел: напротив тебя строй солдат с винтовками у плеча, а твой мозг силится переварить тот удивительный факт, что через мгновение они не отбросят оружие и не разразятся хохотом над шуткой, которую всё это время над тобой разыгрывали, а наоборот, по крику командира в крагах и фуражке с блестящим козырьком нажмут на спуск и прошьют тебе грудь дюжиной рваных дыр. Или, во всяком случае, одиннадцатью дырами – вроде как один из патронов всегда холостой?

Затем последовал рывок и толчок, мир наклонился, и они оказались в воздухе.

Терри закрыл глаза и с усилием выдохнул. Откинул голову на спинку сиденья. Он всё ещё очковал, но животный ужас последних нескольких минут начал утихать. Может, он и выживет. Может, эта фиговина всё же не рухнет на землю.

Позже, когда они достигли отметки, которую пилот назвал в объявлении из кабины «крейсерской высотой», самолёт мягко опустил нос, а затем будто неподвижно завис в воздухе. Ему предложили выпить. В ассортименте были чай или кофе, вино или крепкий алкоголь. Терри предпочёл бы пиво. Попросил чаю. Ему дали поднос с бутербродами на пластиковой тарелке, кусок пирожного, стаканчик воды и конфету, завёрнутую в хрустящий фантик. Эти предметы, такие домашние и знакомые, вернули ему спокойствие. Они служили связью с землёй, страховочным канатом к жизни.

Он съел пирожное, выпил чай. Выглянул в окно и увидел ровное, неподвижное море, которое казалось покрывалом из бесчисленных крошечных хлопьев блестящего олова. Всё выглядело каким-то нереальным – и побережье, медленно убегающее вдаль позади, и гряда пушистых белых облаков, неподвижно плывущая на горизонте, и солнце, неуклонно сияющее где-то за пределами видимости. Ещё одним успокаивающим фактором оказалась неподвижность. На этой высоте всё будто зависало, и скорость полёта не чувствовалась никак. Его просто несло.

У стюардессы был курносый нос, а пахло от неё духами «Вечер в Париже». Когда она проскользнула мимо него по проходу, Терри залюбовался её лодыжками и аккуратно сбитыми булочками. Шов на одном из её чулок был кривым, и при виде этого что-то внутри него, последние полчаса парализованное испугом, вдруг шевельнулось, подняло голову и издало неуверенный тихий писк. Плоть, духи, девичьи чулки. Жизнь!

Через некоторое время стюардесса вернулась и предложила ещё чаю. Он подумал, не спросить ли её, останется ли она на ночь в Мадриде. Но что толку, если даже и да? Когда они приземлятся, ему придётся ехать прямо в город, на железнодорожный вокзал – название было записано на пустой странице в конце книги, которую Терри по-прежнему читал, – и найти поезд, который отвезёт его на север, к побережью, к тому самому побережью, над которым они вскоре пролетят.

Это будет состав со спальными вагонами. Он забронировал себе купе первого класса. Провести ночь с двумя или тремя кукарачами, уложенными на койках над ним и под ним, среди запаха потных подмышек и нестиранных носков? Нет уж, спасибо, сеньоры! Терри ценил своё личное пространство.

После долгого снижения самолёт приземлился. Таможню Терри миновал на одном дыхании, поймал такси, дал указания, как добраться до вокзала. Воздух был плотен от незнакомой духоты. Всё пахло по-иноземному. Что ж, так ведь и должно пахнуть на чужой земле?

В поезде выспаться не удалось. Слишком шумно и слишком жарко. В пункт назначения он прибыл, когда уже приближался рассвет. Солнце, тусклое, как серебряная монетка, было окутано туманом и ещё не давало тепла. Терри стоял посреди оживлённого перрона с чемоданом в руке, ошеломлённый и потерянный. Ему было нехорошо. Накануне вечером он съел на ужин в вагоне-ресторане какую-то рыбу с рисом, и его желудок решил взбунтоваться. Где-то в предрассветные часы его разбудило урчание в животе. Всё тело била дрожь, на коже выступил пот. Когда Терри добрался до сортира в конце покачивающегося коридора, там оказалось занято. Он стоял у двери, босиком, в брюках и куртке поверх пижамы, опасаясь возвращаться в купе, потому что тогда придёт кто-то другой и прошмыгнёт в кабинку раньше него. К этому времени ему уже конкретно так поплохело. Кишки ходили ходуном, о том, что происходит у него внутри, думать и вовсе не хотелось, к тому же он вовсе не был уверен, с какой стороны содержимое его брюха полезет наружу первым.

Наконец он услышал журчание сливного бачка, и из сортира появилась толстая старуха в шёлковом халате. Терри проскользвнул мимо неё, и она смерила его недовольным взглядом. Он захлопнул за собой дверь пинком каблука.

Рухнул на ещё тёплое сиденье, дыша ртом, чтобы не чувствовать амбрэ, которое оставила после себя старая сука. Должно быть, имела неосторожность поужинать тем же самым блюдом.

Кишки опорожнились. О, крестные муки Христовы!

Теперь, здесь, стоя в свете утренней зари на вокзале, Терри пытался собраться с мыслями, стараясь не думать о рыбе, жирном рисе и толстых старухах. Он так глубоко задумался, что застыл на месте. Проклинал себя за то, что не забронировал номер в гостинице заранее. Где бы остановиться? Он огляделся, нет ли поблизости какой-нибудь стойки или киоска – можно было бы обратиться к продавцу, а тот позвонил бы куда-нибудь и снял ему номер. Однако в поле зрения были только кафе, тумба для газет и бар, который уже был открыт: несколько старичков в рубашках с короткими рукавами сидело на плетёных креслах за круглыми металлическими столиками, попивая кофе из небольших чашек и, судя по всему, какой-то спиртной напиток из крошечных стаканчиков. Может, ему тоже стоит сесть и заказать себе рюмочку того же самого? Это могло бы успокоить желудок… Впрочем, нет, от мысли о выпивке его тут же начало мутить.

Терри вышел наружу, на дымный свет – теперь солнце жарило сквозь туман не на шутку, так что его яркие лучи слепили глаза – и направился к стоянке такси. Очереди не было, что пришлось очень кстати, так как такси на стоянке оказалось только одно. Водитель сидел, скрестив руки, запрокинув голову на спинку сиденья и разинув рот, и дрых крепким сном. Терри постучал костяшками пальцев по стеклу, и парень проснулся, словно от толчка – можно было подумать, что кто-то выстрелил из пистолета у него над ухом. Выкарабкался из машины, ухмыляясь, взял чемодан Терри, закинул его на заднее сиденье и снова сел за руль.

– О’кей, мистер, – сказал он, – куда ехать?

Терри довольно быстро удалось втолковать таксисту, что ему нужно где-то остановиться.

– Не вопрос, мистер, не вопрос. Я вам найду, нет проблем.

Они поехали по городу подозрительно окольным путём – Терри догадался, что водитель наворачивает круги, чтобы накрутить плату за проезд, но у него не было сил протестовать, – и наконец резко остановились в каком-то узком проулке. Было много шума, кричали люди, гудели машины, а из открытого окна где-то наверху ревела музыка из радиоприёмника или граммофона. На балконах первого этажа было развешано бельё. На одном из них какой-то карапуз в грязной майке вытянул шею за металлические перила и лыбился ему сверху.

Так называемый отель оказался высоким и узким, втиснутым клином в пространство между соседними зданиями по обе стороны. В тусклом и вонючем коридоре на очень низком стуле за чем-то вроде стойки сидел толстяк со шрамом. Ему явно пора было побриться, а из-под треугольного выреза расстёгнутой на груди рубашки торчал большой клок блестящих чёрных волос. Под мышками у него виднелись большие круглые пятна пота. Он назвал сумму оплаты в испанских деньгах, заставил Терри расписаться в гроссбухе, вручил ключ и маленькое сложенное вдвое полотенце для рук и вновь уткнулся носом в газету.

Терри поднялся по крутой лестнице, при каждом шаге колотясь коленями о чемодан. Когда он добрался до первой площадки, открылась одна из дверей, и появилась парочка: женщина в блузке и парень в обтягивающем костюме, который отвернулся и бочком спустился по лестнице, в то время как женщина прислонилась к дверному проёму, скалясь ему вслед. Когда Терри проходил мимо, она состроила ему глазки.

Позже он сказал себе: какой же он идиот, не сразу понял, что заселился вовсе не в отель, а в публичный дом. Эх, как бы смеялся Перси! Впрочем, на дне Темзы Перси было давно уже не до смеха.

Сказать по правде, заведение оказалось вовсе даже не плохим. Девочки были дружелюбны, а ещё имелся мальчик, или, может, карлик, который за несколько песет сгонял в соседний ресторан и принёс порцию горячей еды, завёрнутую в газету. Еда тоже была вполне годной, хотя и немного жирноватой. Там были штучки, похожие на миниатюрные сэндвичи, скреплённые зубочистками, – вот они и правда пришлись Терри по вкусу. Он спросил у недомерка, как они называются, но слово было непроизносимым. В любом случае, они были вкусными. Короче, с голоду он явно не околеет.

Тем же вечером, когда он лежал на кровати, курил и читал свою книгу – Пинки, похоже, попал в переплёт, все расспрашивали об убийстве, которое он совершил с бандой, а полиция вынюхивала его след, – в дверь тихо постучали. Терри был в трусах, рубашке и носках.

Её звали Пепита – вернее, так она представилась. Росточку крохотного, по его прикидкам – не выше полуметра, но выглядела так, что глаз не оторвать: густые, чёрные как вороново крыло волосы, блестящие чёрные глаза и махонькие кофейные ручки, которые вызвали у него мысли о каком-то маленьком мохнатом зверьке вроде белки или какой-нибудь из тех луговых собачек, что он видел как-то в журнале в приёмной у дантиста.

С первой попытки у Терри ничего не получилось. Малышка не возражала, удовлетворённо прижалась к нему и принялась поигрывать короткими светлыми волосками у него на затылке. Он уже мысленно называл её не Пепитой, а «Малышкой», так же, как Пинки из книги был «Малышом». Правда, она, эта бедная неудачница, вовсе не походила на Пинки. Она была проворной и весёлой, широко улыбалась и выказывала своеобразный ум. От неё исходил прекрасный запах, мускусный и пикантный, как будто её кто-то приправил, как приправляют пищу. Терри был очень чувствителен к запахам.

Свет в окне над ними сгустился и стал тёмно-синим – или нет, не тёмно-синим, а скорее густо, жгуче-синим. Он принялся водить пальцами вверх и вниз по спине Малышки, пока та не попросила его остановиться, потому что ей стало щекотно. Он прислушался к звукам на улице и через некоторое время задремал.

…Когда он проснулся, Малышка спала, положив голову ему на грудь. Из уголка её рта вытекла струйка слюны, упала на его кожу и уже успела засохнуть. В номере наверху снова заиграл давешний радиоприемник, или граммофон, или что там ещё. Терри показалось, что он узнал мелодию, хотя до сих пор вся местная музыка звучала для него одинаково.

Он разбудил Малышку, и на этот раз всё прошло в лучшем виде. Она дала ему понять, жестами, а не словами, что не будет брать с него плату. Он всё равно сунул немного денег в её сухой маленький кулачок. Для шлюхи она была на высоте. Малышка назвала его «Тирри» и сказала, что у него красивые глаза. Глаза? Да чего там, глаза как глаза, не лучше, чем у других. Странные существа эти женщины, сказал он себе, причём не в первый раз. Встал и посмотрел на своё отражение в куске замызганного зеркала, висящего на крючке у окна. Однажды ночью, нажравшись в сопли и пребывая в скверном расположении духа, Перси сказал Терри, что у него глаза, как у хорька. Он не знал, как удержался от того, чтобы не устроить этому старому жирному алкашу хорошую взбучку, которую тот вполне заслуживал.

Они остались с Малышкой на всю ночь и съели еду, которую доставил шкет. У Малышки была рабочая смена, но она закончила пораньше и вернулась в комнату. Он был готов ко второму акту, но она улыбнулась, заявила, что устала, и слегка коснулась пальцами его щеки.

Утром Терри немного прошвырнулся по городу. Райончик, в котором он остановился, был не из самых презентабельных, но имелись там и приятные глазу места, особенно на набережной и вдоль реки. В полдень Терри вышел на площадь, на одной стороне которой стояло здание с пушками и безобидным на вид каменным львом. Заглянул в какой-то бар, сел за столик под каменной аркой и заказал пива. Светило солнце, и воздух прогрелся ровно до нужной степени, был тёплым, но не слишком. Весна…

У него почти выветрилось из головы, за что ему заплатили денег и с какой целью он сюда приехал.

* * *

Терри допил пиво, бросил несколько монет на стол и направился обратно в «лупанар» – так по-испански назывался бордель, как его научила Малышка, хихикая и краснея. В номере переоделся в свои бежевые брюки и мокасины с золотыми пряжками. Ещё в Дублине он прикупил специально для поездки новую рубашку – в красно-синюю полоску и со свободными рукавами. Он не был в ней уверен, особенно в полосках. Боялся, что она сделает его похожим на испанского танцора или, того хуже, на педика. Снял её, потом передумал и снова надел. Какая, в сущности, разница? Уж если на то пошло, все испанские мужчины выглядят немного мутно благодаря своим узким брюкам, удлинённым каблукам и подведённым усам!

Сегодня на улице было ещё шумнее, чем вчера вечером. Казалось, на гулянье высыпал весь народ. Эти люди не останавливались ни на минуту, сновали повсюду и тараторили друг с другом, как попугаи. Двигаясь среди них, Терри чувствовал, что его несёт вниз по речной стремнине между отвесными высокими скалами.

Внезапно, к своему облегчению, он вышел к реке. План города сообщил, что она называется Урумеа, если только это не было просто испанское или баскское слово, означающее реку вообще. Она петляла через весь Сан-Себастьян, пронизывала его везде и всюду, словно кишечный тракт этого города.

До стоянки такси идти пришлось довольно долго. Он показал водителю смятую квитанцию о сделанной ставке, на обратной стороне которой написал печатными буквами название больницы. Такси рвануло с обочины так внезапно, что Терри отбросило прямо на сиденье. Он выругался. Водитель, должно быть, услышал знакомое слово, потому что весело покосился на него в зеркало заднего вида и рассмеялся.

Больница находилась на склоне невысокого холма. У неё была черная крыша, увенчанная рядом куполов, и терракотовые стены, а с фасада – белые колонны и балкончики. Некоторое время Терри ходил взад-вперёд перед воротами. Думал, что где-нибудь поблизости наверняка найдётся бар, но такового, похоже, не имелось. Выше по дороге был отель, но он выглядел слишком пафосно. Такие места нервировали его.

У него не было плана. Он никогда не строил планов. В этом смысле Терри был суеверен. Всё всегда складывалось само собой – или, может быть, у него была фартовая рука? Однако его знаний хватало, чтобы понимать: удачи не существует, это просто слово. Если верить в удачу, то придётся верить и во всё то, во что верил Пинки, – в Бога, Деву Марию, святых, ад, вечные муки и прочую лабудистику. Нет, нету на свете никакой удачи, никаких совпадений, никаких фартовых рук, только сила воли и решимость. Плюс – нужно сохранять хладнокровие. Что бы ни происходило, следует сохранять хладнокровие и не суетиться. Той ночью на причале с Перси он проявил суетливость – ну вот и сами видите, что случилось.

На повороте дороги он заметил старомодную кованую скамейку и присел отдохнуть. Жара утомляла. Отсюда Терри ясно видел ворота больницы. Он не ожидал, что мишень вот так просто возьмёт и выйдет на улицу. А даже если и выйдет, он, вероятно, не узнает её на таком расстоянии. Сказать по правде, он не был уверен, что узнает её, даже если встретится с ней лицом к лицу. У него была только её фотография, переданная вместе с пачкой денег тем же самым жидёнком, у которого он прикупил в Дублине пистолет. Студийный снимок, дело рук профессионала. Она стояла в бутафорском подобии беседки рядом с бутафорской колонной и на фоне рисованной декорации. Худосочная дамочка с тонким лицом, маленьким ртом и костлявыми плечами, туго обтянутыми тканью дорогого на вид платья. Фотография, надо думать, была сделана в день её рождения или по какому-то другому поводу, повод же имел место как минимум лет шесть или семь назад, и за это время она наверняка изменилась. Женщине достаточно сделать новую причёску и нанести другой макияж, и она будет выглядеть как совершенно другой человек.

Терри решил, что нужно позвонить в больницу и спросить о ней. Можно было бы сказать, что он приехал сюда на отдых и что кто-то сказал ему разыскать её. Ухмыльнулся про себя. «Здравствуйте, мисс Латимер, вы меня не знаете, но один парень в Дублине попросил меня передать вам вот это…»

Стоял погожий день, солнце грело лицо и тыльную сторону ладоней. Небо просветлело и приобрело нежный оттенок голубизны, подобный цвету скорлупы птичьего яйца, а в воздухе витал аромат какого-то цветка или кустарника, который напомнил ему об остром, смуглом, маслянистом запахе Малышки.

Да, в пользу Испании можно было сказать многое. Он не прочь пробыть здесь несколько месяцев. Может, стоило бы подыскать тут какого-нибудь решалу с кое-какими деньжатами в кармане, вроде Перси Антробуса. Насколько он слышал, здесь жило много англичан. Это было место, куда можно отправиться, когда дома становится слишком жарко. Был один парень, тоже еврей, который устроил налёт на ювелирную лавку в Хаттон-Гардене. Кто-то на него стукнул, ему пришлось смыться, и он выбрал Испанию в качестве укрытия. Звали его Соломонс, но все называли его Солли. У Реджи Крея имелась по этому поводу шутка, что-то там про Коста-дель-Солли. Вокруг полно ребят вроде него. Да, можно будет и так. В случае чего…

Подъехал автобус, он остановил его и сел. Возникла накладка из-за того, что у него не оказалось нужной суммы за проезд, и в конце концов Терри просто швырнул горсть монет водителю на колени и зыркнул на него взглядом, который заткнул ему рот. Шины гудели, катясь по извилистой дороге. К счастью, автобус направлялся в центр города, и вскоре Терри узнал площадь со зданием с двумя пушками, где останавливался ранее, чтобы выпить пива. Можно было снова вернуться в прежнее заведение и пропустить ещё стаканчик. Спешить некуда. Времени было завались. В работе, которую он выполняет, нет места спешке. Спешка может оказаться фатальной.

Фатальной! Ловко сказано. Встреча с ним тоже теперь может в любой прекрасный день стать кое для кого фатальной. Терри усмехнулся и неторопливо пошёл через площадь, залитую утренним светом.

39

Утренний завтрак в «Лондресе» показался Фиби некой нелепой пародией на нормальную жизнь, хотя при других обстоятельствах фарсовые аспекты этого события доставили бы ей удовольствие. Все вчетвером – Квирк и Эвелин, Страффорд и она сама – чинно сидели за столиком у окна в столовой, словно актёры какой-нибудь комедийной пьески о состоятельной семье из среднего класса, отдыхающей за границей. Даже свет из окна бил в глаза с какой-то неправдоподобной силой, как будто его источником являлось не солнце, а целая батарея продуманно расставленных дуговых ламп на софитах. Когда они только вошли и официант принялся рассаживать их по местам, Фиби заметила, что многие другие гости подняли на неё глаза и расплылись в тёплых и, кажется, одобрительных улыбках, словно отдавая дань покрою сценических костюмов квартета и убедительной манере игры. Её и Страффорда можно было бы принять за недавно поженившуюся пару – в ней всё ещё сохранялось нечто от молодой невесты, он вполне сошёл бы за любящего мужа постарше, в то время как Квирк и Эвелин, по-видимому, приходились родителями кому-то из них, скорее всего, ей.

Уже накануне вечером она убедилась, что между Страффордом и её отцом не наблюдается никакой симпатии. Этим утром Квирк был подавлен, опустил голову над тарелкой и говорил мало. Эвелин же, словно в попытке уравновесить его угрюмость, трещала без умолку.

– Дорогая моя, – сказала она Фиби, – сразу после завтрака надо обязательно сходить подобрать тебе платье.

– Правда? – с улыбкой ответила Фиби. – А с этим что не так, позвольте спросить?

– Здесь это твоё чёрное облачение совершенно не к месту. – Эвелин взглянула на Квирка, улыбнулась, и не получив от него ответа, вновь обернулась к падчерице. – В нём тебя примут либо за молодую вдову, либо за дуэнью. На тебе должно быть что-то солнечное и яркое. Я присмотрела неподалёку один магазинчик, там-то мы и выберем для тебя что-нибудь такое, что идеально подойдёт для Испании.

Страффорд словно не слушал. Он пил кофе и рассеянно смотрел на набережную и проходящих мимо людей. Стояло свежее, ясное утро, ночная роса высыхала на земле большими бесформенными пятнами. Воздух будто чем-то промыли, так что дома на Санта-Кларе у устья залива казались гораздо ближе, чем были на самом деле, а каждая их архитектурная деталь резко бросалась в глаза.

Детектив тоже осознавал нелепость положения, в которое попал, хоть и не по своей вине. Квирк, насколько было видно, либо страдал от похмелья, либо силился довести себя до очередного приступа ярости – а вероятнее всего, и то, и другое. Как его жена терпела такого мужа? Она была такой спокойной, такой приятной, такой забавно-ироничной. Инспектор пересёкся с нею взглядом, когда они входили в столовую, и был убеждён, что она ему подмигнула.

Страффорд предполагал, что ему нужно будет встретиться с женщиной, которую Квирк считал Апрель Латимер. Что ей сказать? Как он должен себя вести? Хорошие манеры, образцом которых служил его отец, были для Страффорда отнюдь не пустым звуком. Умение держать себя в обществе – один из признаков истинного джентльмена, а он – никто иной как джентльмен, как по замыслу, так и по природе. Он знал, что люди считают его педантом. Что ж, ну и пусть.

Кофе остыл. Детектив снова посмотрел за окно – открывающийся за ним утренний пейзаж мог вполне сойти за акварель Рауля Дюфи. Ну вот кому, кроме людей вроде Квирка, придёт в голову сидеть с такой мрачной миной посреди столь райского многоцветья бежевых, белых и прозрачно-голубых оттенков?

Страффорд остро ощущал присутствие Фиби. Набрал в лёгкие побольше воздуха и уловил запах её тщательно вымытой кожи. Согласно его опыту, который, как первым признал бы он сам, был невелик, все легковозбудимые девушки пахли одинаково. Было ясно, что она, со своей стороны, не слишком много думает о нём.

Теперь Фиби отложила салфетку и встала.

– Я собираюсь позвонить в больницу, – объявила она.

Квирк поднял голову и уставился на дочь. Она уставилась на него в ответ. Зачем она здесь, если не для того, чтобы встретиться с женщиной, которую он считал Апрель Латимер?

– Ах, а как же наша экспедиция по магазинам? – воскликнула Эвелин.

У Фиби имелась небольшая, но, похоже, неразрешимая проблема: она не знала, как обращаться к жене своего отца. Когда-то она работала у Эвелин в качестве секретарши – именно так Квирк впервые познакомился с Эвелин, – и тогда та была для Фиби просто «доктором Блейк». Однако теперь доктор Блейк стала её мачехой. Почему-то Фиби никак не могла заставить себя называть эту сдержанную, немного пугающую, благодушную женщину средних лет по имени, даже если она вышла замуж за её отца. Это была форменная головоломка.

Страффорд тоже поднялся на ноги. Фиби вопросительно посмотрела на него. Неужели он собирается сопровождать её по пути к телефону и ждать, пока она сделает звонок? Она снова задалась вопросом, почему старший суперинтендант Хэкетт настоял на том, чтобы отправить его с ней. Вряд ли ей был нужен телохранитель, да и Страффорд в любом случае едва ли подходил на эту роль.

– Я позвоню у себя из номера, – сказала она, развернулась и собралась уходить.

– Подожди, – сказал Квирк. – Куда это ты намылилась?

– Я же говорю – позвоню в больницу и попрошу позвать доктора… как ты там сказал её зовут?

– Лоулесс. Доктор Анджела Лоулесс. Ну и что ты ей скажешь?

– Не знаю. Предоставлю слово ей.

Квирк отвёл глаза. Она увидела, что у него позеленевший вид человека, который решил в необдуманный момент устроить некий сложный розыгрыш, а потом обнаружил, что сам же стал его жертвой.

Фиби ушла.

– Интересно, дорогой, – мягко сказала Эвелин мужу, – ты когда-нибудь прислушивался к тому, как разговариваешь с людьми?

Страффорд прочистил горло.

– Думаю, мне, пожалуй, стоит прогуляться.

Он с трудом выбрался из кресла, встал и направился к залитой солнцем входной двери. Квирк посмотрел инспектору вслед, заметив его странно неровную, извилистую походку, и нахмурился. Ему бы не помешало выпить, но даже для него было ещё слишком рано. Эвелин тоже наблюдала за Страффордом, который остановился и обернулся взглянуть на Фиби, поднимающуюся в лифте.

– Боже мой, они так одиноки! – воскликнула она. – И так тщательно стараются не замечать того, что находится на самом виду!

– Да ладно? – подозрительно спросил Квирк. – И что же это?

Пепел от его сигареты упал ему на колени, и патологоанатом раздражённо стряхнул его на пол.

– Ох, Квирк, дорогой! Для такого умного человека ты так мало знаешь. Они же, как…

– Как небо и земля, вот насколько они похожи.

– Нет-нет. Они как те штуки, как же они называються, предметы, которые притягивают металл.

– Магниты.

– Да-да, вот именно! Они как два магнита, повёрнутые не той стороной и отталкивающиеся друг от друга. – Она продемонстрировала это руками. – Всего один небольшой поворот, и…

Эвелин хлопнула в ладоши и рассмеялась. Квирк нахмурился ещё сильнее. Ему совсем не понравилось, как это прозвучало. Фиби – и этот светский хлыщ?

– А как же насчёт твоего племянника? – спросил он. – Разве они с Фиби не…

– На самом деле нет. Пауль – хороший молодой человек, очень смышлёный и амбициозный. Он способен совершить выдающееся мировое открытие. Но Фиби – не для него, а он – не для Фиби.

– Господи Иисусе, – сказал Квирк и откинулся на спинку стула. Не в последнюю очередь его смятение было вызвано тем фактом, что именно благодаря его посредничеству дочь и этот чёртов инспектор сыскной-мать-её-полиции Страффорд вообще познакомились друг с другом.

* * *

В коридоре по пути в номер Фиби испытала ощущение невесомости, как будто земное притяжение вдруг ослабило хватку. Это длилось всего секунду или две, а затем она без явных усилий прошла сквозь слой какой-то вязкой субстанции и снова заземлилась, снова стала сама собой. Но даже когда она добралась до двери в комнату и вставила ключ в замок, это своеобразное ощущение подвешенности не покинуло её полностью. Это было одновременно тревожно и слегка волнующе. Девушка чувствовала себя так, как чувствуешь, когда ваза выскальзывает из рук и прежде, чем упасть на пол и разбиться на тысячу осколков, на мгновение словно зависает в воздухе.

В номере Фиби неподвижно встала посреди комнаты, пытаясь восстановить равновесие. За открытым окном виднелось бледно-голубое дневное небо. Тюлевая занавеска шевелилась, и её край со слабым скребущим звуком скользил взад и вперёд по ковру.

Телефон стоял на тумбе рядом с кроватью.

Его приземистый, самодовольный чёрный корпус словно бросал ей вызов: «А ну-ка попробуй подойди!» К телефонам она испытывала ту же антипатию, что и к отелям. «У меня так много общего с отцом», – сокрушённо подумала Фиби. Подняла трубку. Мужчина-оператор, бодрый и бойкий, бегло заговорил с ней по-английски, и это по какой-то причине её возмутило. Он попросил повесить трубку, сказав, что перезвонит позже. Фиби положила трубку. Прикосновение к бакелиту, тяжёлому, гладкому и холодному, заставило её вздрогнуть.

По дороге сюда ей пришло в голову, что вся эта суета вокруг «доктора Анджелы Лоулесс» и того, кем она является или не является на самом деле, может быть не более чем тщательно просчитанной уловкой отца, призванной разлучить её с Паулем Фиртелем. Она вполне допускала, что Квирк на такое способен, так как он бывал весьма коварен, когда задумывал какой-то план. Он всегда относился к Паулю с неодобрением, хотя тот был племянником его жены – а может, как раз-таки по этой причине? Его недоверие не имело никакого отношения к тому, что Пауль еврей, это Фиби знала наверняка. Нет, в случае с Квирком дело всегда коренилось исключительно в личной неприязни.

Она упала на кровать, крепко прижав руки к матрасу по обе стороны от себя, и задумалась. Затем снова схватилась за телефонную трубку, намереваясь отменить звонок в больницу. Однако на этот раз Фиби попала на другого оператора, чей английский оставлял желать лучшего, так что ей не удалось толком объясниться, и в конце концов она повесила трубку. Она была взбудоражена. Напомнила самой себе птицу, бьющуюся в сети, бесцветной, как воздух.

Телефон зазвонил, да так резко, что Фиби подпрыгнула, а пружины матраса под ней откликнулись собственным дребезжанием. Она сняла трубку. Это был первый оператор, сообщивший, что соединяет её с больницей. Затем женский голос заговорил с ней по-испански. Запинаясь, Фиби ответила по-английски: «Будьте добры, я хочу поговорить с доктором Анджелой Лоулесс».

Она ждала, закусив губу. Чувствовала каждое биение собственного сердца.

На линии раздалось шипение, а на заднем плане – звуки разговоров. Где-то вдалеке зазвонил электрический звонок. Затем она услышала приближающиеся шаги. Резиновые подошвы двигались по резиновым плиткам пола.

– ¿Sí? – раздался другой женский голос. – ¿Quién es este, por favor? [50]

– Простите, – сказала она, – я не говорю по-испански. Меня зовут Фиби Гриффин. Я хочу…

Линия оборвалась.

40

Терри Тайс, отдыхая на пляже неподалёку от «Лондреса», закуривал сигарету. Спичку он держал в сложенных чашечкой ладонях, потому что с моря дул бриз. Терри сидел на большом полосатом полотенце, положив локти на колени, и лениво щурился на залив. На нём были бежевые брюки и всё та же полосатая рубашка с большими рукавами, в которой он до сих пор не был уверен на все сто процентов. Он не видел смысла в пляжах и даже не снял штиблет, не говоря уже о носках.

Терри чувствовал, что привлекает излишнее внимание своими белыми руками и ещё более белыми голенями. Даже ребёнком он избегал побережья, а когда всё-таки оказывался там, единственным удовольствием для него было рушить песочные замки, которые строили другие дети.

Люди здесь казались такими глупыми, особенно туристы – толстые женщины, бледные как куски сала, и мужчины с засученными манжетами брюк и косынками из платков на головах для защиты от солнцепёка. А ещё были настоящие мужики, все как один напрягающие мускулы, словно считали себя Джонни Вайсмюллерами. Что же до плавания, то вот уж натурально занятие для лохов. Представьте себе, каково барахтаться там по шею, когда все вокруг орут и брызгаются водой друг другу в лицо, или стоять, уперев руки в бёдра, да с тем самым отсутствующим выражением на лице, которое моментально выдаёт, что человек мочится в море!

Малышка валялась рядом с ним, одетая в блестящий чёрный купальник, который делал её немного похожей на белька. Она лежала на животе, повернув лицо набок, а щеку уронив на тыльную сторону ладоней, – спала или, по крайней мере, дремала, прикрыв глаза.

Она была красоткой, не признать этого Терри не мог. Кожа её отливала тёмным золотом, была тёплой и слегка шершавой на ощупь. Особенно же его завораживали Малышкины волосы – такие чёрные, такие матово-блестящие. Ни у кого прежде не видал он таких волос, разве только у некоторых цыганок с запада Ирландии, когда жил там, в Каррикли. Они приходили каждый сентябрь, продавали самодельные жестяные банки для сбора ежевики.

Одна из них как-то раз с ним заговорила – крупная костлявая женщина, закутанная в шаль. Он едва понимал, что она говорит, такой у неё был сильный акцент: «Бла-аслови тя Бох, сынок, дай те щасья и долгих лет жизни!» А затем будто бы из ниоткуда нарисовался кто-то из братьев и сказал ей, чтобы она убиралась туда, откуда пришла, пока он не вызвал полицию. Самому же Терри отвесил подзатыльник – просто за то, что тот слушал её речи. Терри оглянулся на женщину, которая шла по прибрежной тропке, босиком, ярко сверкая и громыхая жестяными банками, нанизанными на руку, и охватила его вдруг по ней такая тоска, будто она украдкой привязала его к себе огрызком резинки, а та всё тянулась да тянулась, истончалась да истончалась, покуда цыганка не свернула за поворот и не скрылась из виду, а резинка не оборвалась.

Может, у него у самого текла в жилах цыганская кровь? Если да, то Терри был бы вовсе не против. Это были суровые ребята, крепкие и жёсткие, такие не позволят катить на себя бочку. Однажды они заявились в Каррикли целым табором и выкрали оттуда молодого парнишку, одного из своих, которому не стало житья от брата Харкнесса. Они кричали Харкнессу, чтобы тот вышел, снял свой белоснежный воротничок и встретился с ними лицом к лицу, но тот благоразумно не высунул носа на улицу. В конце концов вызвали полицию, и цыгане разбежались, умыкнув под шумок и своего парнишку. Всё училище ликовало, а на следующий день за завтраком, обедом и чаем на столах в трапезной не появлялось ничего, кроме чёрствого хлеба и ржавой воды. Это должно было преподать им всем урок, да только урок этот пропал даром. Они уже усвоили более важный урок, который заключался в том, что путь к свободе возможен.

Вот и Малышка немного смахивала на цыганку, особенно синеватыми кругами под глазами и жилистыми тыльными сторонами своих проворных маленьких ручек.

Она была родом из селения откуда-то в середине полуострова, где, как предполагал Терри, земля выжжена солнцем и окрашена в жёлто-бурый цвет. Вот почему она так любила бывать у моря. При любой возможности выбиралась на пляж и растягивалась на своём одеяле, зажмурив глаза и изогнув уголки губ в никому не видимой улыбке. Терри ни разу в жизни не видал никого столь счастливого, столь довольного. Она никогда ни на что не жаловалась, даже когда кто-то из её клиентов закатывал скандал или какая-нибудь из других девчонок в доме ввязывалась с ней в драку и дёргала её за волосы. Малышка и сама была грозным бойцом, и все знали, что от её острых кулачков следует держаться подальше.

Одна из особенностей отдыха у моря состояла в том, что курить там было куда вкуснее. Наверное, это как-то связано с содержащимся в воздухе озоном. Что такое озон, точно сказать он не мог, но люди постоянно о нём говорили, так что это явно было что-то хорошее.

Он думал. Терри любил думать, любил решать задачи, разрабатывать планы. Сейчас вопрос заключался в том, как попасть в больницу, чтобы найти доктора Как-её-там да рассмотреть её хорошенько. Нужно было убедиться, что перед ним тот, кто надо. Перси Антробус однажды дал ему неточное описание мишени, одного черномазого из Бермондси, и в итоге Терри прирезал не того парня. Сработал неаккуратно и, хуже того, непрофессионально. Стоило тогда двинуть Перси по морде, но на морду Перси, такую всю дряблую, щекастую и вообще, отчего-то просто-напросто не поднималась рука. Для выстрела-то она поднялась прекрасно – но не для того, чтобы двинуть по морде…

Терри вновь направил мысли на решение главной проблемы. Верно, можно было внаглую зайти в больницу и спросить её в регистратуре. Что его остановит? Но какую назвать причину, зачем бы ему понадобилось её увидеть? Да и регистратор запомнит его лицо. Это не будет иметь большого значения, так как к тому времени, как его начнут искать, он уже давно смажет лыжи. И всё равно, это было слишком рискованно. Не говоря уже о неряшливости. Он гордился тем, что никогда не оставлял следов, когда делал свою работу. «Таинственный убийца вновь наносит удар» – вот это как раз про него. Ему ещё раз представился образ раздутого трупа Перси, покачивающегося в маслянистых водах Лондонского Пула. К этому времени он уже по-любому всплыл. Терри понимал, что его не следовало кончать. Он позволил горячности взять верх над собой, а это всегда означало неприятности.

Он затушил сигарету в песке. Внизу, у кромки волн, маленький смуглый ребёнок визжал по какому-то своему поводу и в ярости молотил ножками по воде. Мамаша – по крайней мере, Терри догадывался, что это его мамаша, – схватила его за руку и встряхнула, от чего тот только завизжал ещё громче. Надо бы издать закон, согласно которому люди смогут заводить детей только по специальной лицензии. На кой они им вообще сдались? Миллионы этих мелких захребетников повсюду, куда ни ткни, – писаются, вопят как резаные свиньи, а их колотят мамаши с папашами, которые изначально вовсе не хотели их заводить, или, по крайней мере, не хотели заводить детей, когда их делали, да только уже поздняк метаться. Много вообще было изменений, которые ввёл бы Терри, дай только ему волю. Да, многое было бы по-другому, окажись он у руля…

К морю шла девушка в полосатом купальнике. У неё был красивый задок, высокий и округлый. Она нырнула в волны плавно и уверенно, как… да, именно, как тюлень! Не будь на свете детей, не было бы и таких милых девушек, как она, вот так подумал Терри. Он наблюдал, как она плывёт строго по прямой, едва оставляя рябь на гладкой поверхности моря.

Сам он так и не выучился плавать. Ни разу не выпало возможности. Как и со многими другими вещами. Таков уж один из недостатков сиротства – тебя никто ничему не учит. Приходится осваивать всё самому. Что ж, он не так уж плохо справился. Нашёл себе профессию, нет? Кто-то однажды спросил его, чем он зарабатывает на жизнь, и он ответил: уборкой хлама. Воспоминание это вызвало у него ухмылку. Это ведь какая-то девчонка поинтересовалась у него в клубе на Грик-стрит. Когда он ответил ей так, она как-то странно на него посмотрела и через минуту отодвинулась. Видать, подумала, что он мусорщик.

Книгу Терри взял с собой на пляж. Он почти добрался до конца. Пинки собирался грохнуть Малышку, но до этого не дойдёт, это было ясно как день. Даже в таких книгах, как эта, девчонок никогда не мочили – писатели были слишком брезгливы. Скорее всего, такая участь выпадет самому Пинки. В кармане у него по-прежнему лежал пузырёк с кислотой. Эта деталь звучала неправдоподобно. Если всю дорогу таскать кислоту с собой, она обязательно прольётся.

Мужчины из книги называли женщин двумя словами: «выдергами» и «фляндрами». Терри где только ни бывал, но ни разу не слышал, чтобы кто-то назвал женщину какой-либо из этих кличек. Может, писатель этот и сам их выдумал. Тип из пафосных кругов, пытающийся показаться своим в доску простым парнем. Нет, приятель, не выгорело!

Свет на пляже был слишком ярок для чтения – страница сверкала на солнце, как лист белого металла с ползущими по нему муравьями. Он снова посмотрел на море. Девушка в полосатом купальнике куда-то подевалась. Развернулась и вышла из воды незаметно для него – или заплыла так далеко, что скрылась из виду? Всё на пляже казалось каким-то сплющенным. Звуки тоже были другими – либо очень резкими, либо очень глухими. Чуть левее собака облаивала волны. Лай доносился до него словно звук хлопков по воздуху каким-то плоским предметом или выстрелов из пистолета.

Что и вернуло его к его проблеме: как попасть в больницу и убедиться, что Как-её-там – действительно та, кто ему нужен. Как же её звать-то? Что-то на букву «Л». Терри записал имя у себя в блокноте, но забыл его в гостинице. Взял книгу и открыл внутреннюю заднюю сторону обложки, где кусочками скотча вклеил её фотографию – ту, где она опиралась на бутафорскую колонну, одетая в это своё кружевное платье.

Лоулесс – вот оно, вот как её зовут! Анджела Лоулесс. Или, по крайней мере, под таким именем она здесь жила.

Он оперся подбородком на руки и рассеянно посмотрел на залив. Сегодня море окрасилось в приятные глазу цвета, синий, какой-то сине-зелёный, а ещё блестяще-серебристый оттенок, похожий на окрас рыбьей чешуи. Малышка рядом с ним за последние десять минут ни разу не пошевелилась. Терри посмотрел на неё. Она явно уснула. Спала она вообще часто. Трудилась много – Малышка была востребована среди клиентов. Странно, но он не возражал против того, что она делает это самое со всеми этими парнями. Терри презирал их, но в то же время жалел какой-то странной жалостью. Правда была в том, что он не получал особого кайфа от того, что сам предавался с ней этим утехам. В этом было что-то механическое. Она занималась этим с двенадцати лет, и в ней не осталось никакой воли к борьбе. Она была – как бы сказать? – пассивной. Тогда как ему нравилось ощутить немного сопротивления. Впрочем, он проникся к ней симпатией. Она была жесткошёрстной, как терьер. Выращенной в суровых условиях, как и он сам. Терри и его малышка-терьерочка.

Интересно, сколько ей лет? Она сказала, что ей двадцать один, но ведь они всегда врут как дышат. Он дал бы ей меньше, восемнадцать или около того. Не то чтобы это имело значение. Он не знал собственного возраста. Однажды в приюте ему показали какую-то бумагу, как утверждалось – его свидетельство о рождении, но документ был явно чужой, на нём и имя-то стояло другое. Если кто-то об этом спрашивал, он отвечал, что родился 12 декабря, в тот же день, что и Фрэнки Синатра, Синеглазый Старик собственной персоной. Не знать настоящей даты было стыдно. Это как бы подытоживало всё, в чём его обделили по жизни, всё, что у него отняли. Если бы он когда-нибудь выяснил, кто его родители, уж он бы знал, что делать. «Привет, мам, привет, пап». А потом – бах! бах!

Он вздохнул. Было скучно – ну да и фиг с ним. Этот пляж не походил на те, что дома. Здесь можно было часами сидеть, ничего не делая, а тебя так и не начинал колотить озноб.

Простейший способ попасть в больницу – заболеть. Терри не болел ни дня за всю свою жизнь. Конечно, мог бы притвориться, но врачей-то ведь так запросто на арапа не возьмёшь! У них там какие-то анализы, тесты. Надо бы заиметь хотя бы температуру, или пятна на коже, или сломать что-нибудь. Так что этот вариант отпадал. Другой способ – чтобы там оказался кто-то, кого Терри мог бы навестить. Никто не обратит на него внимания, пока он будет ходить по коридорам с букетом цветов в одной руке и коробкой шоколадных конфет в другой: «Как ты себя чувствуешь сегодня, милая? Тебе не больно?»

Он снова окинул взглядом Малышку – её тонкие загорелые руки, её хрупкие, ломкие запястья…

41

Квирк сказал Фиби, что поедет в больницу с ней, но она ответила «нет», будет лучше, если она отправится туда одна. Затем он предложил, чтобы её сопроводила Эвелин. Это предложение она тоже отвергла.

– Хотя бы позвони заранее и скажи ей, что придёшь, – посоветовал Квирк.

– Один раз я уже позвонила, и она повесила трубку. С чего бы ей поступить как-то по-другому, если я позвоню ей снова?

Они сидели в гостиничном баре, который она уже считала центральной штаб-квартирой команды искателей Апрель. Квирк заказал выпивку, хотя была ещё только середина утра. По крайней мере, он пил вино, а не что-то покрепче, – белое вино он считал даже не настоящим напитком, а всего лишь чем-то вроде прохладительного, тонизирующего средства, чтобы взбодриться после завтрака.

– Но что ты подумала, судя по звуку её голоса? – спросил он. – Ты определила, что это она? В смысле, Апрель?

Квирка невозможно было не пожалеть. Он смотрел на Фиби встревоженным, просительным взглядом маленького мальчика, который серьёзно наврал и теперь умоляет старшую сестру прикрыть ему спину. Неуклюже повязанный комок бинта на левой руке делал его ещё более уязвимым.

– Не знаю, она это была или нет, – сказала Фиби, смягчая тон. – Она произнесла всего несколько слов по-испански, полагаю, спросила, кто я такая. Я назвала своё имя, и линия оборвалась.

Эвелин была там же – сидела с ними за столом и не обращала на них никакого внимания. Она вязала что-то бесформенное из серой шерсти. Страффорд спустился раньше и некоторое время слонялся по первому этажу, после чего вышел наружу и сел за столик под навесом в обнимку со своей книгой. Его Фиби тоже стало жалко. У него не было реальной причины находиться здесь, и он, очевидно, сознавал свою удручающую ненужность.

Фиби вздохнула. Она сердилась. Чувствовала себя обманутой, одураченной, помимо воли втянутой в какой-то мутный проект. После того как женщина из больницы так бесцеремонно повесила трубку, девушка долго сидела на краю кровати, уставившись на раздражающе неразговорчивый телефон. Она по-прежнему не могла отделаться от мысли, что отец подстроил всё это, лишь бы отдалить её от Пауля, хотя чем больше она об этом думала, тем менее вероятным это казалось. Квирк был кем угодно, но уж точно не ревнивым папашей.

– И что же ты будешь делать? – допытывался он теперь.

– Просто приду в больницу и потребую встречи с ней.

– А с чего ты взяла, что она согласится на встречу с тобой, если даже не пожелала говорить с тобой по телефону?

– Скажу, что не уйду, пока она не выйдет ко мне. Скажу… скажу, что к тебе в руку попала инфекция и мне нужно проконсультироваться с ней.

– Так меня лечила не она, – возразил Квирк.

– Ладно, я что-нибудь придумаю. Просто посижу там столько, сколько потребуется. В конце концов они сдадутся и скажут, что ей придётся выйти и поговорить со мной, хотя бы для того, чтобы от меня избавиться.

Тут Эвелин вдруг подала голос, напугав их обоих – они почти забыли, что она тоже здесь.

– Дорогая моя, мне изначально не стоило позволять твоему отцу звонить тебе, но то, что ты здесь, – это так приятно! Почему бы вам с мистером Страффордом не выйти прогуляться по набережной? Сегодня такой чудесный день. Можешь сходить в больницу и поискать эту женщину в другой раз.

Фиби не ответила и раздражённо отвернулась. Она уловила искру надежды, загоревшуюся в глазах у Квирка, – он явно тоже предпочёл бы, чтобы она «вышла прогуляться» с этим дылдой, который, как было видно через окно, развалился снаружи в тени с этой своей книгой, каковую похоже, никогда не выпускал из рук.

– А ведь ещё нужно присмотреть тебе платье, – продолжала Эвелин, не прекращая вязать. – Как раз вдвоём можем и отправиться на поиски!

Непоколебимое спокойствие Эвелин способно было вывести из себя. Казалось, она живёт внутри изоляционной капсулы, сделанной из какого-то прозрачного, но гораздо более тонкого, чем стекло, и совершенно непроницаемого вещества.

Фиби поднялась на ноги, сжимая сумочку в руках с таким решительным видом, словно это была перчатка, которую она собиралась бросить.

– Я еду в больницу, – объявила она.

Подошла к стойке, отдала ключ и попросила администратора вызвать такси. Затем вышла на залитую солнцем улицу, подняв руку, чтобы прикрыть глаза от яркого света. Квирк вышел следом за ней. Он выглядел взволнованным. Так ему и надо, подумала Фиби.

– Прости меня… – начал он.

– За что ты извиняешься? – резко спросила она. – Я же здесь – ты добился своего.

– Слушай, я просто…

– Ой, хватит об этом, а?

У Фиби разболелась голова. Квирк протянул руку, чтобы коснуться дочери, но она сделала вид, что не заметила, и отодвинулась подальше.

Чёрт, сказала она себе. Чёрт, чёрт, чёрт!

Где же это такси?

Она отделилась от Квирка и подошла к Страффорду, который сидел под навесом, сосредоточенно корпя над книгой.

– Знаете, вам и правда стоило бы отправиться домой, – сказала она.

Детектив поднял на неё глаза, изображая удивление. Откинул свесившуюся прядь волос со лба, и в этот момент стал один в один как Пауль. Захотелось дать ему пинка по голени.

– Почему вы так говорите? – спросил он.

– Ну вообще-то от вас здесь не особенно много толку.

С секунду он обдумывал эту мысль, глядя куда-то мимо неё в сторону моря. Затем снова посмотрел на Фиби и улыбнулся.

– Но ведь сказано, что кто-то должен быть на страже. Бодрствовать кто-то должен.

Фиби моргнула. Они ожидала от Страффорда совсем другого ответа, да и вообще не ждала ничего похожего. К своему ужасу, девушка почувствовала, что её лицо заливается краской.

– Это… это цитата? – пробормотала она.

– Да. Из Кафки.[51]

– О-о…

Совершено внезапно она увидела инспектора в новом свете, одновременно мрачном и ярком. Потрясённая, не совсем понимая причину своих действий, отвернулась и быстро пошла прочь от него, как ей самой показалось – нетвёрдым шагом.

Кто-то должен быть на страже. Именно этого она так жаждала!

Через дорогу по ступенькам, ведущим с пляжа, поднималась молодая пара. Девушка – хорошенькая, с губами, накрашенными кричаще-алой помадой, была одета в свободное льняное платье и шла босиком. Молодой человек, идущий за ней, нёс пляжное полотенце и соломенную корзину. У него также имелась книга, заметила Фиби, в мягкой оранжевой обложке. На нём были бежевые брюки и туфли с пряжками. Она нахмурилась и принялась наблюдать за ним.

Подошёл Квирк и встал рядом с ней.

– Ты что, его знаешь? – спросил он.

– Странно, кажется, я его уже где-то видела.

– Он не из этих мест. – Квирк замолк. – Парень из приюта.

Фиби повернулась к отцу:

– Что? Откуда ты знаешь?

Он пожал плечами.

– Мы своего брата на раз отличим.

Наконец подъехало такси. Швейцар поспешно шагнул вперёд и открыл Фиби дверь. Она села. Такси уехало.

Теперь Квирк приблизился к тому месту, где сидел Страффорд.

– Вам стоит отправиться следом за ней, – сказал он.

Страффорд посмотрел на него с притворным удивлением.

– Что?

– Отправиться следом за ней, – повторил Квирк и издал нечто вроде смешка. – Вам надо будет сказать: «Следуйте за этим такси», прямо как в настоящем детективе.

Страффорд захлопнул книгу и встал.

– Чего именно вы от меня ожидаете?

– Не знаю. Присмотрите за ней.

– Послушайте, доктор Квирк, я и правда думаю…

Квирк жестом велел ему замолчать.

– Просто не спускайте с неё глаз, хорошо? Я же говорил вам, у меня дурное предчувствие. Вот и такси, смотрите-ка – ловите его!

Страффорд поднял руку, и такси резко выехало из полосы движения, вильнуло через дорогу и остановилось, дымя выхлопной трубой. Инспектор замешкался – он чувствовал себя так, будто подол его пальто угодил в шестерёнки некоего неумолимого и быстро движущегося механизма. Забрался на пассажирское сиденье. Окно было опущено. Квирк положил руку на дверную коробку.

– Послушайте, – тихо сказал он, – я на вас рассчитываю.

Страффорд кивнул, хотя и не совсем понимал, в чём именно заключается его задача.

Квирк отступил. Таксист крутанул руль. Девушка в пляжном платье двинулась дальше, а за ней тронулся и молодой человек с полотенцем и соломенной корзиной. Они шли в сторону Старого города.

* * *

Квирк вернулся в отель. Эвелин, сидя за столом, как ни в чём не бывало продолжала вязать. Улыбнулась мужу. Он сел и вздохнул. Вино, оставшееся в его бокале, было прохладным. Жена наблюдала за ним.

– Я и ещё выпью, если захочу, – сказал он.

Она подняла бровь.

– Я что-то сказала?

– Да тебе и не нужно ничего говорить.

– Заказывай всё что хочешь, дорогой мой. Я не стану пытаться тебе помешать. Разве я хоть раз так делала?

Он откинулся на спинку стула и положил раненую руку на колени. Повязка придавала ему отдалённое сходство с боксёром на излёте изнурительного боя.

– Ты обеспокоен, – сказала Эвелин. – Ты боишься, что эта молодая женщина не та, за кого ты её принимаешь?

– Конечно же та, – отрезал он. Затем отвернулся и снова вздохнул. – Не знаю. Сначала-то я был твёрдо уверен, но теперь…

Эвелин высвободила нить шерсти из клубка, лежащего на полу у её ног.

– Как хорошо, что Фиби здесь, – заметила она, сосредоточившись на вязании.

– Думаешь, я всё это выдумал только для того, чтобы заманить её сюда, так? – сказал он. – Может, так оно и есть. Как ты любишь говорить, я ничего не знаю ни о себе, ни о том, что я делаю.

Эвелин щёлкнула языком.

– Нет-нет, – возразила она, качая головой, – я такого не говорю. Я не люблю строить догадки, так как сама знаю очень мало.

Квирк посмотрел на залив. Каким невинным казалось море при взгляде издали, своего рода огромным игрушечным бассейном, в котором можно было безбоязненно плескаться, плавать или ходить под парусами. Он предположил, что зимой здесь наверняка бывают штормы. Трудно поверить, в такой-то погожий день. Фигуры проходящих снаружи людей по пояс скрывались подоконником. Они напомнили ему картину Сёра, на которой изображена воскресная толпа, чинно предающаяся всевозможным увеселениям на поросшем травой острове посреди Сены. В этой сцене было что-то неизъяснимо зловещее – как и в этих кукольных половинах фигур, скользящих мимо окна. Квирк почувствовал, как в животе пузырём вздулось и зашевелилось беспокойство.

– Зачем ей понадобилось приезжать сюда и скрываться, этой Апрель Латимер? – спросила Эвелин.

Квирк всё ещё следил за окном и проходящими мимо людьми. Можно подумать, они скачут на деревянных лошадках, мелькнула у него мысль.

– Её родня – опасные люди, – сказал он.

– А-а, этот несчастный молодой человек, её брат, который покончил с собой! Я была бы рада узнать, что он её не убивал. – На горизонте, за Санта-Кларой, появился корабль – белый с синей полосой. – Знаешь ли, у разума есть свой собственный разум. Он делает вещи, которых мы не осознаём. Он устанавливает связи, порождает фантазии. Это тайный мир, в который мы погружаемся, когда видим сны.

– Это не фантазия, – упрямо сказал Квирк.

Он огляделся в поисках бармена, своего старого приятеля.

– Ты обеспокоен, – снова сказала Эвелин.

Опять она со своими фокусами, опять читает его мысли… Эвелин приостановилась, чтобы пересчитать ряд стежков, проговаривая числа себе под нос. Считала она всегда по-немецки: «Зибцен, ахтцен…» Затем снова взялась за спицы.

– В приюте, в котором я жил, был один старый брат-христианин, – сказал Квирк (он никогда не произносил названия «Каррикли», если мог этого избежать). – У него шатались зубные протезы.

– Да ты что?

– Так вот, они издавали такой же звук, как ты, когда вяжешь. – Спицы замерли. Жена посмотрела на него. Квирк отвёл глаза. – Нет, зря я совершил этот звонок, – сказал он. – Зря вызвал сюда Фиби. Не стоило втягивать её в это дело.

– Почему? Почему ты так думаешь?

Он снова посмотрел за окно, на весенний приморский день, лучащийся ярким светом. Где-то далеко играл духовой оркестр: едва слышимая музыка доносилась колеблющимися волнами.

– Не знаю.

Он заметил официанта и подал ему знак.

– Этот детектив, – сказала Эвелин, – как его, ещё раз, зовут? Я забыла.

– Страффорд.

– Страффорд. Он защитит Фиби. Я ему доверяю.

Подошёл официант, улыбаясь и что-то бормоча. С ним заговорила Эвелин:

– Мой муж желает очень большой бокал белого вина. А я буду травяной чай.

Квирк проследил, как старик шаркает прочь. На нём были красный жилет, белая рубашка с явно засаленным воротом и тёмные брюки, провисшие мешком на заду.

– Этот инспектор Страффорд не очень-то меня впечатлил.

Эвелин отсчитала ещё один ряд.

– У него есть оружие, – сказала она и перекусила нить.

– Оружие?

– Да, пистолет. Я видела его у него под пиджаком.

– Какой у тебя острый глаз, моя дорогая!

Он подумал о молодом человеке и его миниатюрной подруге, похожей на куклу, что поднимались по ступенькам, ведущим с пляжа. Берегись ребят из приютов!

– Нет, – повторил он, встревоженно нахмурившись, – не стоило мне совершать этот звонок.

Эвелин снова считала стежки – «…цвай, драй…» Тут она прервалась и сказала:

– Однако ты это сделал, дорогой.

42

Хлопнув дверью такси, Фиби развернулась и остановилась, чтобы рассмотреть фасад больницы с белыми колоннами. В целом здание выглядело слишком радостным и ярким, чтобы служить пристанищем для хворых. Оно напомнило ей игрушку, которая была у неё в детстве и состояла из набора разноцветных деревянных кубиков, переставляя которые на разные лады, можно было собрать бесконечное множество разнообразных миниатюрных дворцов. Квирк подарил его на Рождество, насколько помнила Фиби, – тогда он ещё выдавал себя за любящего дядюшку. За этот и другие обманы она его давно простила. Приходилось довольствоваться кубиками жизни – непрошеным подарком, который нельзя вернуть в магазин и обменять на что-нибудь получше.

Она поднялась по ступенькам и толкнула высокую двустворчатую дверь.

Монашка за стойкой регистрации была одета в бледно-серую рясу с целлулоидными манжетами и жёстким воротничком, а также в смешную маленькую белую шапочку, увенчанную парой накрахмаленных белых крылышек, словно у бабочки.

– Я к доктору Анджеле Лоулесс.

Монашка, словно отвечая на вызов, энергично покачала головой и исторгла из себя поток испанских слов. Фиби, опешив, попыталась снова заговорить. Прежде чем она успела выдавить хоть слог, зазвонил телефон на столе, и монашка ответила. Где-то в дальних уголках больницы задребезжал электрический звонок – Фиби узнала тот самый звук, который слышала ранее на заднем плане во время телефонного разговора. Монашка оставила его без внимания, только повысила голос вплоть до того, что начала прямо-таки кричать в трубку. Тем временем Фиби достала блокнот для записей, нацарапала на пустой странице в конце «ДОКТОР АНДЖЕЛА ЛОУЛЕСС» и показала монахине. Звонок всё не умолкал. Монашка положила руку на трубку и нетерпеливо сказала, указывая за плечо Фиби:

– Ahí está ella.[52]

Та обернулась. В дальнем конце приёмного отделения, у входа в длинный, залитый светом коридор, стояла молодая женщина в белом халате, очевидно врач, и разговаривала с ещё более юной медсестрой, повёрнутой спиной к Фиби. Стройная, узкоплечая, с тёмными, коротко подстриженными волосами. Её лодыжки казались слишком хрупкими, чтобы поддерживать даже такое невесомое тело.

Медсестра увидела, что Фиби смотрит на неё, и что-то сказала женщине, стоящей перед ней. Звонок прекратился, оставив после себя слабый, затухающий в воздухе металлический отголосок. Монашка положила трубку и снова обратилась к Фиби – как и прежде, по-испански. Фиби не уделила ей внимания.

Через стекло дверных створок она увидела, как к зданию больницы подъехало такси и из него вышел Страффорд. Девушку охватило головокружительное чувство, будто всё вокруг стремительно движется к безмолвному гигантскому столкновению, похожему на события, происходящие в межзвёздном пространстве.

Женщина в белом халате оглянулась через плечо. На мгновение показалось, что она сейчас развернётся, поспешит по коридору и растает в его ослепительном, ледяном сиянии. Однако она улыбнулась – печально, криво; на лице отразились воспоминания.

* * *

Они отправились в отель дальше по склону холма – уродливый белый многооконный куб, окружённый деревьями. По дороге они молчали. Фиби подумалось о том, как Лот уводил жену из Содома – один взгляд назад, и всё рухнет.

Внутри отель оказался обширным, светлым и кричаще-современным, наполненным необычайно стерильным воздухом – можно было подумать, будто это другая, обновлённая версия больницы ниже по дороге. Они сидели в баре на высоких табуретах у длинного и низкого панорамного окна. Место вгоняло в трепет своей просторностью, стальными стульями и столами на стальных ножках. Из самого центра потолка подобно застывшей лавине низвергалась футуристическая люстра, сделанная из бесчисленных осколков матового стекла. Девушки были единственными посетительницами. Глядя вниз через окно, они видели кроны деревьев, исчерна-зелёные в ярком солнечном свете, и, дальше по склону, чёрную крышу больницы.

– Твой папаша узнал меня в тот раз, – сказала Апрель Латимер. – Я это сразу поняла. – Она тихонько и невесело рассмеялась. – Вот надо же было ему из всех приморских городов во всем мире приехать именно сюда!

Фиби хотелось рассказать столь многое, задать так много вопросов, что она не знала, с чего начать.

– Он позвонил мне той ночью, когда вы встретились с ним за ужином в ресторане, – сказала она. – Сначала я не поверила, что это ты.

– А потом, значит, поверила?

– Не знаю. Я так хотела, чтобы это правда оказалась ты, что решила, будто этого не может быть.

Апрель посмотрела куда-то за верхушки деревьев. На ней были белая блузка с застёгнутыми на запястьях рукавами, узкая чёрная юбка и чёрные же туфли на плоском каблуке. Она почти не изменилась. Менее всего изменилось её лицо, оставшись таким же, каким его помнила Фиби, – бескровным и узким, с острым подбородком и большими, живыми тёмными и блестящими глазами. Однако в её пластике читалось что-то новое, некая прежде невиданная изломанность. Фиби всегда немного побаивалась подруги, в том смысле, что та вгоняла её в трепет. Никогда не знаешь, что выкинет Апрель в следующую секунду.

Пружинная дверь за стойкой открылась, и воз-

ник бармен, вытирая руки кухонным полотенцем. Он был молод, смугл и гибок, как танцор. Увидев Апрель, обменялся с нею кривой, заговорщической улыбкой. Апрель заказала джина.

В поле зрения, поднимаясь в гору, появился Страффорд. Увидев его, Фиби залилась краской. Стоит ли рассказать Апрель, кто он такой? Однако она ничего не сказала, только пронаблюдала, как детектив свернул к воротам отеля. Ну вот чего он за ней увязался? Его присутствие только всё усложнит!

Бармен поставил перед Апрель заказанный напиток. Она что-то сказала ему по-испански, и он лениво пожал плечами и вернулся за дверь. Из бокала торчал миниатюрный зонтик из гофрированной бумаги, прикреплённой к зубочистке.

– Расскажи мне, что случилось, – попросила Фиби. – Пожалуйста.

Апрель достала из кармана юбки тюбик помады и начала наносить её на губы, с прищуром глядя на своё отражение в зеркале за стойкой. Кроваво-малиновая помада превратила её бледное лицо в дикарскую маску. Затем зажала между губами салфетку, оставив на бумаге их идеальный отпечаток.

– В каком смысле «что случилось?» – спросила она.

– Почему ты сбежала и разыграла собственную смерть?

Апрель рассмеялась.

– Сбежала?

– Ну а что, разве нет? Все думали, что ты умерла. Оскар…

– Что ж, как видишь, я жива и здорова.

Это было сказано так резко, что не оставляло пространства для возражений. Апрель убрала помаду, выудила зонтик из стакана и прицельно метнула его на барную стойку. Выпила.

– Неужели ты ничего не хочешь? – удивилась она. – Выпей сангрии – её пьют все туристы.

– Нет, спасибо, – отказалась Фиби. – Я только что позавтракала.

– Вот как? Боже мой, а вот я никогда не завтракаю.

Бармен снова появился в дверях. Увидел бумажную салфетку с отпечатком губ, лежащую на стойке. Апрель заметила, что он смотрит на неё, подняла её и бросила ему с очередным сухим смешком. Та упала на пол, и он наклонился, чтобы её поднять. Апрель отвернулась. С секунду бармен с каменным лицом рассматривал её профиль, а затем снова ушёл, захлопнув за собой дверь пинком каблука.

– Почему ты так ужасно с ним обращаешься? – спросила Фиби.

– С Гонсалем? Так он не против – время от времени я с ним сплю. – Апрель задумалась на мгновение, затем сказала: – В какой же я выпала осадок, когда увидела в больнице твоего старика. Глазам своим не поверила! Кстати, где я с ним познакомилась?

– Однажды ночью мы выходили из «Шелбурна», а он как раз заходил. Чуть не сбил нас с ног. Я представила тебя, а он сморозил какую-то глупость.

– Вот оно что! И какую же?

– Не помню. Какую-то из своих пьяных любезностей.

Апрель заливисто рассмеялась.

– Чудненько! – воскликнула она. – Что, пытался меня закадрить?

– Ну, ты же была со мной, знаешь ли.

– Разве это его остановило бы? Насколько помню, в то время у него была весьма неоднозначная репутация. – Апрель опустила палец в свой напиток и размешала его, звеня кубиками льда. – А ведь он вполне себе ничего, – задумчиво произнесла она и пососала палец. – Во всяком случае, для мужчины своих лет.

Она сделала ещё один глоток и посмотрела на себя и Фиби в зеркало, стоящее перед ними.

– Мне нравится твоё платье, – сказала она. – Для Испании – самая тема.

Фиби улыбнулась.

– Да, знаю. А моя мачеха говорит, что мне надо купить что-нибудь яркое.

– Яркое? Тебе?! – Апрель состроила одну из своих улыбчивых гримас, приподняв уголок рта. – Не представляю тебя в таком виде. – Она опустила голову – ну вылитый зяблик, подумала Фиби, этот некрупный острый носик, эти бледные, суженные ноздри! – и снова отпила из бокала. Он был почти пуст. – Что она за человек, эта женщина?

– Кто?..

– Доктор Как-её-там – твоя мачеха. – Она смолкла и рассмеялась. – Разве мачехи существуют на самом деле? Я думала, они только в сказках бывают…

– Эвелин – так её зовут.

– Она напомнила мне какую-то из тех больших каменных голов на горе Рашмор. Не могу вспомнить, какую именно. А она злая? Считается ведь, что мачехи всегда злые…

– Это только в сказках. Она очень милая.

– Они пригласили меня на ужин. Тебе рассказали, да? Было кошмарно – поблагодари бога, что ты пропустила это мероприятие.

Грудь Фиби сдавило неизъяснимым горем.

– Апрель, я не знаю, что и сказать, – выдавила она. Девушка чувствовала, что сейчас расплачется. Делать этого было нельзя – Апрель только посмеётся над ней. – Я тебя не забыла. Я думала о тебе всё время.

– Хотя я и умерла?

– Для меня ты не умирала. В глубине души я всегда откуда-то знала, что ты жива. – Фиби почувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы. – Хорошо тебе тут? В смысле, здесь, в Испании?

Апрель пожала плечами.

– Ты же знаешь меня, Фибс. Мне нигде не нравится. А работа в больнице меня устраивает, я делаю что-то полезное.

– Отец сказал, что ты пришла на ужин с… с каким-то другом.

– А-а, с Джерри! Да-да. Херонимо Крус. Мой папик. Это он меня сюда и устроил.

– Как ты с ним познакомилась?

– Много лет назад он приехал в Ирландию выступать с докладом в хирургическом колледже. Потом я его захомутала, и мы переспали у него в отеле. В «Расселе». Тем вечером он организовал мне там чудесный ужин и поклялся в вечной любви. Я поддерживала с ним связь. Как выяснилось, мне в этом смысле крупно повезло. Он, конечно, древний, но мне нравятся мужчины постарше. Если бы всё сложилось иначе, я бы, наверно, попыталась замутить с твоим папашей за ужином в тот вечер. – Она искоса взглянула на Фиби и усмехнулась. – Жуть, правда? Бывших нимфоманок не бывает.

– А этот доктор Крус – он хороший человек? – спросила Фиби.

Она ожидала, что Апрель только посмеётся над таким неловким вопросом, но смеха не последовало.

– Он очень возвышенный и высокоморальный, – сказала та после минутного раздумья. – Думаю, отчасти эта возвышенность передается и мне – вернее, надеюсь. Он делает меня лучше, чем я есть. Чего ещё можно желать?

– А ты… в смысле, вы?..

– Живём ли мы вместе? Полагаю, да. – Её лицо на мгновение помрачнело. – Он окружает меня заботой. Видит бог, мне это нужно. – Она замолчала и вытянула шею, чтобы рассмотреть что-то через круглое окошко в двери за стойкой. Крикнула что-то по-испански, подождала немного, затем зачерпнула горсть арахиса из миски на стойке и начала бросать орешки один за другим в дверь. Появился Гонсаль. Арахис на полу хрустнул под его туфлями. Бармен хмуро уставился на Апрель, его и без того смуглое лицо потемнело от гнева. Апрель не обратила на это внимания, только покачала бокалом на подставке, показывая, что его нужно наполнить повторно. Фиби неуверенно улыбнулась бармену, но тот даже не обернулся в её сторону. Схватил бутылку с полки за стойкой и наполовину наполнил бокал джином. Апрель снова заговорила с ним, на этот раз медовым голоском, хлопая ресницами и изображая роковую красотку. Он ничего не ответил и снова ушёл.

– Не надо было мне пить, – сказала Апрель и рассмеялась. – Вот унюхают перегар в моём дыхании да уволят из больницы, и всё, придётся искать другого папика, чтобы он устроил меня на новую работу!

Фиби и не заметила, как Страффорд просочился в бар. Теперь она увидела, что он сидит за столиком в дальнем углу с чашкой кофе и листает свою книгу в зелёном переплёте. А Апрель преуспела бы во времена Тиберия, подумала она.

– Ты когда-нибудь думаешь вернуться домой? – спросила она у подруги.

Апрель уставилась на неё.

– В Ирландию? Шутишь! В любом случае, я бы не смогла, даже если бы захотела.

– Почему?

Бармен снова вышел из дверей, положил на стойку небольшой сложенный бумажный пакет и подтолкнул его вперёд кончиком пальца. Апрель поспешно забрала его и спрятала под блузкой.

– Gracias, cariño, te amo,[53] – вкрадчиво проворковала она и послала бармену воздушный поцелуй. Он взглянул на Фиби и иронично вздохнул. Когда он удалился, Апрель повернулась к Фиби и подмигнула. – Моя маленькая любовная записка, – прошептала она.

– Объясни мне, почему ты не можешь вернуться домой, – сказала Фиби.

Апрель приняла рассеянный вид и пожала плечами.

– Не могу, вот и всё. – Она отпила из бокала и поморщилась. – Боже мой, это чистый джин! – воскликнула она и хихикнула. – Да меня же разнесёт! – Она переглянулась с Фиби через зеркало. – Кстати, извини, что повесила тогда трубку, – сказала она, вовсе не выказывая раскаяния. – Ты ведь меня шокировала. Голос из прошлого. – Она озорно улыбнулась – и на секунду перед Фиби предстала более юная Апрель, та, которую она знала в стародавние времена. Которые были не такими уж и стародавними – сколько же лет прошло с тех пор, как они виделись в последний раз, четыре года? Казалось, впрочем, что утекло гораздо больше.

– Объясни мне, почему ты не можешь вернуться, – настаивала Фиби. – Сделай для меня хотя бы это.

Апрель снова угрюмо уставилась на дно бокала.

– Ты не знаешь, что за люди моя родня, – сказала она. – Наш дом, наш так называемый дом – Боже! Оскар называл его «Шато Дезеспуар» [54]. Я узнала, что это значит, только когда начала изучать французский в школе. Он был старше, понимаешь, и знал, что происходит, гораздо лучше меня. То есть я и сама знала, что происходит, – господи, да ведь отец делал это с нами обоими, со мной и Оскаром по очереди. Потом, когда папа умер, мы с Оскаром, так сказать, продолжили великую семейную традицию уже вдвоём.

– Он тебя насиловал? – спросила Фиби.

Апрель посмотрела на неё с жалостью.

– Оскар? О-о-оскар?! Ха! Уж если на то пошло, дело обстояло ровно наоборот. Не то чтобы я желала его, понимаешь. Это была… одержимость. Однажды я пыталась тебе это объяснить, но ты, конечно, не смогла понять, о чём речь. В нашей безумной семейке всякий был чем-нибудь да одержим. Насколько я знаю, Оскар и моя мать, возможно, тоже предавались утехам. Прямо жизнь в кроличьей норе! Мне всё это, конечно, казалось совершенно обычным делом. Можешь себе представить, я никогда не знала ничего другого. Единственное, что меня действительно беспокоило, так это секретность – нам строго-настрого запретили что-либо кому-либо рассказывать, а не то, сказал папа, мы с Оскаром оба окажемся в исправительном учреждении.

Фиби оглядела зал. Страффорд сидел, с головой погрузившись в чтение – или казался таковым.

Апрель осушила напиток и поставила бокал на стойку.

– Бедняга Оскар, – сказала она.

– Да, – согласилась Фиби. – Бедняга Оскар. Ты же знаешь, я была там в тот день, когда он…

Апрель внезапно просияла, вскинула голову и ухмыльнулась.

– Он сделал это на машине твоего отца, верно? Съехал с Хоут-Хеда? На «элвисе», так? Боже, как же я смеялась, когда об этом услышала. – Рассмеялась она и теперь, тряся головой. – Он всегда был дрянным водителем, наш Оскар.

– Ох, Апрель… – пробормотала Фиби.

– Ну а чего тут охать? На том свете моему брату куда лучше, чем на этом. Его земная жизнь была сущим адом. К тому же, папа ведь подал ему пример, не так ли? А после этого стало ещё хуже. Когда отец семейства вышиб себе мозги и этот источник мучений иссяк, Оскару пришлось иметь дело со мной.

– Чувствуешь ли ты себя… я имею в виду…

– Виноватой? Это с чего бы мне чувствовать себя виноватой? Он сделал всё сам, я не имела к этому никакого отношения. – Она замолчала. – Такие люди, как ты, вы все никакого понятия не имеете… Мир, этот мир… – Она осеклась и медленно покачала головой из стороны в сторону. Затем нахмурилась. – О, господи, – сказала она, – кажется, меня немного повело.

– Объясни мне, почему ты не можешь вернуться. Пожалуйста.

Апрель негромко рыгнула.

– Упс, – хихикнула она, прикрывая рот пальцами. Затем помрачнела. – Что ты сказала?

– Я просила тебя рассказать мне, почему ты не можешь вернуться домой.

– Ладно, – вздохнула Апрель, облокотившись на стойку. – Ладно, Фибс, дорогая, так и быть, расскажу.

43

Не так уж много имелось на свете вещей, которых боялся Терри Тайс, но одной из них была скука. А скучно ему становилось, к несчастью, быстро. Возвращаясь с пляжа, Терри едва успел переступить порог лупанария, как ощутил смутное нетерпение. Затылок у него пульсировал – светлая кожа легко обгорала под испанским солнцем, – а между пальцами ног забился песок, что было необъяснимо, так как Терри всё время, пока был на пляже, не снимал носков.

Малышка с порога набросилась на него, принялась тереться и всё пыталась залезть рукой ему в брюки, но он её оттолкнул.

– Отвянь, – прорычал он. – Я тебе что – долбильный станок?

Чертовски ненасытной она была, эта девка, – неужто не упахивалась за рабочий день? Впрочем, «долбильный станок» – это было ловко сказано! Звучало как «рубильный станок», а потому было смешно. Ей-то, конечно, что одно, что другое, один фиг ведь не поняла из сказанного ни бельмеса.

Он закурил сигарету, отошёл и угрюмо сел у открытого окна. Улица внизу, как обычно, была полна суеты и трескотни. У него уже голова раскалывалась от местного солнца. Малышка что-то сказала ему по-испански, задала ему какой-то вопрос, а когда он не повёл и ухом, впала в ярость и напустилась на него с криком. Такой Терри видел её впервые, и было это то ещё зрелище. Он откинулся на спинку стула, скрестил руки и ухмылялся, не говоря ни слова. Это уже завело её не на шутку, она бросилась на Терри и попыталась его ударить, что было грубой ошибкой.

* * *

Забавная штука – человеческая кость. Однажды Терри видел рентгеновский снимок своей руки – случилось ему как-то её повредить, когда он работал на Джека Камера. Джек, которого прозвали Кляксой за родинку на левой щеке, держал после войны в Ист-Энде букмекерскую контору. Крепким он был евреем, этот старый Клякса. Работёнка, которая пошла не по плану, оказалась последней, которую Терри выполнил для «Сорок третьих», Кляксиной группировки – в день, когда его выписали из больницы, по телефону сообщили, что мистер Камер в его услугах более не нуждается. Нечестно вышло – получить перелом руки, можно сказать, производственную травму, а затем оказаться уволенным. Да только с Кляксой рамсить не станешь, если только не хочешь оказаться сидящим на полу в сыром подвале с распоротым брюхом да подбирать руками вывалившиеся кишки.

На рентгеновском снимке его рука выглядела призрачной: кость выделялась серой тенью на глянцево-чёрном негативе, или как он там называется, а переломы были видны как маленькие тонкие паутинные линии. Врач отдал ему рентгеновскую пластинку на хранение, но Терри её где-то посеял.

Это оказалось так же просто, как сломать сухую палку – крутанул разок хорошенько, да и дело с концом.

Малышка в крик, но Терри зажал ей рот рукой, повалил навзничь на кровать и придавил грудь коленом. По правде говоря, он и сам диву дался не меньше её. Ему не нравилось действовать импульсивно, но такая уж штука этот импульс, сначала сделал, потом подумал – видали, что сталось с Перси на пристани той памятной ночью? Да и потом, разве она не спровоцировала его, завизжав вот так, а затем напустившись на него с кулаками?

Теперь она держалась за запястье и издавала из-под его руки хнычущие звуки, как кошка или новорождённый младенец, глаза её были плотно закрыты, а из-под век сочились крупные блестящие слёзы.

– Утихни, милая, – сказал он, обнажая зубы и сильнее прижимая колено к её груди. – Утихни, сейчас же!

Впоследствии Терри понял, что действовал вовсе не импульсивно, что, сам того не зная, подстрекал Малышку, пока она не вышла из себя и не дала ему повод сделать то, что он сделал. Удивительно, как иногда мозги работают сами по себе. Можно сказать, у разума есть свой собственный разум. Хе-хе! Надо запомнить! Не то чтобы на свете был кто-то, кто бы это оценил…

Деде, волосатый парень, который вручил ему ключ и маленькое полотенце в первый день и который оказался владельцем притона, поднял шум и пригрозил, что позовёт своих «амигос» и сломает Терри пару запястий, просто чтобы тот знал, каково это. О Малышке Деде не особенно-то и пёкся, но он и так был в стеснённом положении: одна из шлюшек на днях подхватила триппер и ушла на больничный, а двух других он отправил в отпуск до тех пор, пока туристический сезон не разыграется на полную катушку.

Терри божился, что это был несчастный случай, что Малышка споткнулась и упала на запястье. Знал, что она не станет ему противоречить. Он убедился: хоть она и говорит только по-испански, а сечёт, чтó он с ней сделает, если она его сдаст, – сломанное запястье ей тогда покажется сущей мелочью. Насчёт несчастного случая Деде явно не поверил, но решил забить и пошёл вызывать скорую.

Малышка плакала не переставая, ревела и ревела всю дорогу до больницы. Что ж, за это её винить явно не стоило. Терри живо помнил, каково было ему со сломанной костью, когда работа на Камера пошла не по плану. Водитель то и дело косился на него в зеркало, но ничего не сказал. В таком состоянии Терри был не тем человеком, с которым хотелось бы связываться.

В больнице медсестра увела Малышку, чтобы обработать ей запястье, в то время как Терри устроил допрос с пристрастием какой-то не в меру любопытный седой врач по фамилии Крус. Терри закосил под беспомощного иностранца, притворившись, будто не знает, что именно произошло, поскольку Малышка не говорила по-английски, а он не говорил по-испански. Это несчастный случай, сказал он. Она споткнулась и упала. Он помогает ей только потому, что ему её жалко. Крус был очень подозрителен. Он, вероятно, знал, что в месте, адрес которого дал ему Терри, располагался лупанарий. Однако он не мог доказать, что Терри в чём-либо провинился, и в конце концов ушёл, сказав, что Малышка будет находиться «под наблюдением», а Терри может позвонить позже и справиться об её состоянии.

Вот так просто всё оказалось.

* * *

А могло бы выйти даже проще, потому что, как выяснилось, вовсе не было нужды ломать бедной мелкой сучке запястье. В загруженной больнице тебя никто не заметит, если ты не врач или не выглядишь так, будто тебе нужна медицинская помощь. Он обошёл здание, стараясь не торопиться, но и не казаться слишком расслабленным. Поднялся на лифте на второй и третий этажи и побродил по коридорам, пахнущим антисептиком и готовой едой. Даже заглянул в некоторые из палат – в одной из них медсестра в форменном халате сидела рядом со стариком, лежащим в постели, и Терри готов был поклясться, что она дрочит ему под одеялом.

Тем не менее он знал, что таким способом до мишени ему не добраться. Она могла быть где угодно – у неё мог быть выходной. Придётся всё же пойти в регистратуру и спросить её по имени. Что он и сделал.

Монашка, или кто там сидел у них за регистрационным столом, вылупилась на него так, словно он прилетел по меньшей мере с Марса. Она не могла понять, что он говорит. Интересно, она и правда была такой тупой или притворялась? В конце концов, он ведь просто назвал нужную фамилию.

– Лоу-лесс, – снова произнёс Терри, говоря очень медленно и изо всех сил стараясь держать себя в руках, – док-тор Ан-дже-ла Лоу…

И тут он увидел её. Через стекло входной двери было видно, что она стоит на улице с двумя другими людьми. Одна была фляндрой примерно того же возраста, другой – долговязым типом со светлыми волосами. Сегодня утром Терри их обоих уже где-то видел, но не помнил, где именно. Затем оба развернулись, и она вошла в больницу. Он живо отошёл от стола, а монашка так и осталась сидеть, таращась на него, как на инопланетянина. Дотопал до зелёной доски из гипсокартона, висящей на стене, и сделал вид, что читает прикреплённые к ней объявления. Вошедшая женщина была одета не как врач, но по её уверенному виду Терри понял, что она и не пациентка. Она остановилась у стола и расписалась в какой-то книге или чём-то вроде того. Кажется, женщина немного нестойко держалась на ногах. Может, выпила? При такой бледной коже она явно не была испанкой. Точно она! Мишень выглядела не так, как на фотографии, но Терри всё равно узнал её по тёмным волосам, узкому лицу и острому подбородку.

Теперь она повернулась к столу спиной и двинулась по длинному побеленному коридору, в конце которого через большое матовое стекло окна ярко бил солнечный свет. Она была немного кривоногой, что ему нравилось в выдергах. Это словечко, «выдерга», он взял на вооружение, да и «фляндру» тоже. Он вообще интересовался словами и завёл привычку собирать новые. Перси как-то сказал ему, что он «немного коннессёр». Старик, как обычно, говорил с сарказмом, но в его шутке крылось больше правды, чем ему казалось. Терри и впрямь был коннессёром, в определённых вещах, особенно теперь, когда узнал от Перси, как правильно произносится это слово и что оно значит.

Выдерга и фляндра отличались друг от друга, представляли собой два разных типажа. Первая была бой-девкой, острой на язык, лёгкой на подъём и вообще готовой на любой кипиш. Другая скорее походила на леди. Забавная штука. Как узнать, кто из них кто? У него вроде получалось. Эта вот, к примеру, явная выдерга, а другая, та, с которой он видел её снаружи, в чёрном платье с белым воротничком – та, по ходу дела, фляндра.

Терри размышлял, что же делать. Изнутри его обуревало то самое трепетное чувство, которое возникало всегда, когда мишень попадала в поле зрения. Он двинулся за ней. Проходя мимо регистратуры, заприметил на стойке папку с зажимом, которую кто-то, должно быть, оставил там и забыл. Монашка по-прежнему висела на телефоне и не обратила на него внимания. Он плавным движением взял папку и пошёл дальше, глядя в неё исподлобья и изображая врача. Увидел, как женщина остановилась в дальнем конце коридора и вошла в дверной проём.

К нему приближалась мужская фигура, одетая в белый халат, – надо полагать, настоящий врач. Терри прошёл мимо, не взглянув на него, сосредоточенно уставившись в папку и хмуря брови, словно читал результаты анализов – и новости были скверными. Подошёл к двери, за которую вошла женщина, толкнул её и проскользнул внутрь.

Это была кладовая. От пола до потолка высились полки, а на полках громоздились коробки с таблетками и прочим, и склянки с какими-то лекарствами, и рулоны бинтов, и корпия, и лейкопластырь.

Ствол! Чёрт возьми – Терри забыл захватить его с собой!

Выдерга полусидела на краю металлического стола, повернувшись к нему задом. Он молча стоял спиной к двери. Похоже, она не услышала, как он вошёл. Что она делала? На столе лежал развёрнутый листок сложенной папиросной бумаги. Левый рукав её блузки был закатан, а вокруг её руки выше локтя была туго обмотана резиновая трубка. На глазах у него она поднесла к свету шприц, постучала по его цилиндру ногтём, а затем ввела иглу под углом во вздувшуюся вену на внутренней стороне локтевого сгиба.

Терри ощутил досаду. Почему? Какое ему дело до того, что она торчуха? Ну это же было совершенно неважно. И всё же он разочаровался. Почувствовал себя охотником, выследившим наконец зверя, за которым крался по пятам, и обнаружившим, что тот уже подбит.

Она вытащила иглу, закрыла глаза и медленно запрокинула голову назад, открыв гладкую белую шею. Терри услышал её вздох. Затем, хотя он не двигался и не издал ни звука, она внезапно открыла глаза, повернула голову и посмотрела прямо на него.

Почему, ну почему он не взял пистолет? Все было бы кончено за секунду, и она, вероятно, даже ничего бы не почувствовала. Две пули в грудь и одна в голову, бах-бах-бах, таково было правило, которому следовали все профессионалы.

Он всё ещё сжимал в руках папку. Та была сделана из какого-то жёсткого, тонкого металлического листа с острыми краями. Терри взвесил его в руке. Годится. Он был хорош в импровизации. Двинулся вперёд.

Женщина сказала что-то по-испански, а затем, сообразив, что он не понял, перешла на английский.

– Кто тебя прислал?

Дурман начинал действовать, и её голос прозвучал смазано, но по глазам было видно, что она по-прежнему на стрёме. И она была зла. Глаза блестели. Зрачки сжались до размеров булавочных головок.

Он улыбнулся.

– Всё путём, Апрель, – тихо сказал он. – Я прибыл передать тебе кое-что от ребят из Дублина.

Она наблюдала за ним, но при этом становилась всё более окосевшей, и её глаза начали терять фокус. Нужно было всего-то подождать несколько секунд, пока её не покинет боевой дух.

– Вот уроды, – пробормотала она.

Она двигалась так быстро, что застигла Терри врасплох. Он колебался не больше полусекунды, но этого времени хватило, чтобы она протянула руку, схватила с полки перед собой мензурку с широким горлом и одним движением запястья – на мгновение он подумал о Малышке – выплеснула её содержимое ему в лицо. Жидкость была бесцветной и имела знакомый, слегка смолистый запах. Терри увернулся, но оказался недостаточно проворен, и вещество обрызгало ему подбородок и шею.

Сперва он почувствовал только влажность и прохладу, которая вскоре превратилась в тепло. Он пошатнулся вперёд, занеся папку, словно клинок. Отвёл руку назад, готовый обрушить на женщину рубящий удар. Она зашла за стол, упёрлась руками в его край и толкнула его на Терри по полу, выложенному резиновой плиткой.

Капля жидкости, которой она в него плеснула, упала на мягкую ткань чуть ниже левого глаза. Вот тут-то и зародилась боль. Затем его подбородок и шею будто охватило пламя. Он издал вопль, мощь которого удивила даже его самого.

Глаз. Неужели вещество попало в глаз? Сколько Терри себя помнил, он боялся ослепнуть. Часто видел это во сне и всегда просыпался, дрожа в холодном поту.

Мишень сгорбилась за столом, по-прежнему держась за его край, и смотрела на него, как на дикое животное. Почему наркотик не срабатывает?

Он бросил папку, поднёс руки к лицу и почувствовал ладонями ужасный жар. Кислота разъедала кожу. Он собрался нанести жертве сильный удар, но та отпрянула, оказавшись вне его досягаемости.

Господи, какая боль!

Он выругался, развернулся, побежал к двери и рывком распахнул её.

Вода.

Терри побрёл по коридору. Его преследовал запах собственной ошпаренной плоти. Что это за кислота? Явно не серная, всё не настолько плохо… Фенол, подумал он. Да, эта вонь ему знакома.

Нашёл туалет. Толкнул дверь, а та ударилась о стену и отрикошетила с такой силой, что он чуть не упал. Наклонился над раковиной и открыл кран с холодной водой. Сначала вода усилила боль, затем наступило охлаждение. Фенол. Могло быть и хуже. Он видел, на что способна настоящая кислота. Одной из девчонок Реджи Крэя плеснули как-то целую бутыль соляной кислоты прямо в рожу. Он наткнулся на неё пару лет спустя. Она смахивала на Чарльза Лотона в роли Квазимодо в «Горбуне из Нотр-Дама», только хуже.

Ствол. Он возьмёт ствол и найдёт её. О да, он её найдёт!

44

Терри думал, что Малышка упадёт в обморок, когда увидит его. Она встала с кровати, на которой лежала на боку, поглаживая перевязанное запястье. Лицо её было серым от боли, а на лбу и верхней губе выступили капли пота. Она начала что-то ему втирать, но он оттолкнул её и подошёл к зеркалу, висящему у окна. Выглядело всё хуже, чем в больнице. Кожа на подбородке и шее приобрела синюшный оттенок, а на ней пестрели пятна порошкообразной белой субстанции, которую не удалось смыть.

Он налил в раковину воды, намочил одну из своих рубашек и прижал мокрую ткань к лицу. Сел на край кровати. Дышалось тяжело, а время от времени воздух и вовсе застревал в горле и выходил наружу с каким-то сдавленным всхлипом. Малышка всё причитала и причитала, плакала и рвала на себе волосы пальцами здоровой руки. Что-то похожее, наверно, можно было увидеть в кино. Терри бы её отдубасил, если бы чувствовал себя не таким выбитым из колеи. Однако он берёг энергию для Латимеровской сучки.

Вопрос был в том, где её искать. Будет ли она всё там же, в больнице? В какой-то момент ей наверняка нужно будет домой. Город невелик. Он дождётся темноты, затем обмотает лицо шарфом или чем-то ещё и выйдет на охоту. Конечно, она может жить за много миль от города, но Терри почему-то так не думал. Эта выдерга явно не из тех дамочек, какие обитают в увитых розами загородных коттеджах.

Обратится ли она в полицию? Очевидно, не сразу – уж явно не на хмельную голову да со следами от уколов вдоль обеих рук. А может, и вовсе связываться не станет. Торчки – они ведь, как правило, обходят мусоров стороной.

Он снова подумал о паре, с которой видел её возле больницы. Её дружки, по крайней мере, та фляндра в чёрном платье, это уж точняк. Может, она двинет к ним. Только кто они такие? На вид – туристы. По-любому остановились в каком-нибудь фильдеперсовом отеле. А таких здесь не так уж много…

Рубашка согрелась на его горящей коже. Он подошёл к раковине и снова намочил её под краном. Малышка сидела на стуле у окна, баюкая перевязанное запястье на коленях, точно младенца. Терри сгрёб её в охапку, подцепил за костлявое плечо и поднял на ноги. Она испуганно отшатнулась, сверкнула белками глаз и принялась бормотать какую-то тарабарщину, похожую на молитву.

– Заткнись! – крикнул он. Сунул горсть банкнот в её маленькую коричневую лапку и сделал вид, что пьёт из стакана. – Виски, – сказал он. – Понимаешь? Виски! Пить! Spirito!

Она торопливо кивнула и выбежала из комнаты. Ему было всё равно, вернётся она или нет. Впрочем, выпить очень хотелось. Крепкие напитки он употреблял только тогда, когда у него что-то болело, или когда не спалось, или когда призраки прошлого поднимались из бездны и пытались его напугать.

Терри снова сел на кровать, закинул ноги на одеяла, прижал пару подушек к изголовью, откинулся на них и закрыл глаза.

Подбородок пульсировал. Ему было плохо, но не то чтобы нестерпимо. В Каррикли ему случалось получать куда более серьёзные травмы, однако он выжил.

Он стиснул зубы и крепился, словно под пыткой.

* * *

Малышка всё же вернулась и принесла ему бутылку, завёрнутую в бумажный пакет. Он не смог разобрать этикетку. Это было не виски, а какое-то сладкое, липкое пойло. Не важно, Терри всё равно выпил – прямо из бутылки. Он уже начал чувствовать себя лучше. Всё будет путём.

Алкоголь заструился по жилам, делая свою работу. Терри сделал ещё несколько глотков из бутылки, затем закупорил её и поставил на дальнюю сторону маленького столика, стоящего у кровати. Ему нужна была ясная голова.

Сильнее боли, в некотором смысле, Терри жгло чувство, что его оскорбили. Да, оскорбили. Не только она, обдолбанная сука, плеснувшая ему в лицо веществом из мензурки. Все они были в деле – и торчуха, и та тощая в чёрном платье, и тот сонный на вид длинноногий доходяга с растрёпанными волосами, и другие, ибо Терри знал, что непременно должны быть и другие, с которыми он ещё не сталкивался. Все они плюнули ему в душу, это был один большой коллективный плевок, который жёг его самоощущение так же, как кислота жгла тело.

Малышка принесла эмалированный таз, чистую тряпку и начала мыть его обожжённую кожу. Они сидели рядом на кровати, а таз стоял между ними. Забавно, правда, подумал он, оба сидят здесь и страдают от боли, у него горит лицо, а у неё ноет запястье. Она насыпала в воду колотого люда, и холодок ощущался приятно, почти как анестезия. Лицо всё ещё сводило болью, но та либо утихала, либо он постепенно учился с ней справляться.

Ожогов и ошпариваний Терри всегда боялся. Однажды ночью в одном кабаке на Грик-стрит он оказался в гуще потасовки, переросшей в перестрелку, и поймал пулю, которая прошла навылет через мясистую часть руки чуть ниже левого локтя. Он даже не понял, что в него стреляли, пока всё не закончилось, а трупы не выволокли в переулок и не запихнули в фургон пивовара, чтобы увезти и закопать. На следующий день он не мог пошевелить рукой и беспокоился, что маслина могла повредить нерв или что-нибудь ещё. Один из врачей из компании Ронни, алкаш с вечной каплей на кончике носа, подлатал его, велел держать руку на перевязи и неделю или две избегать нагрузок. Три ночи подряд Терри не мог уснуть из-за боли, но его это не волновало. Дыра в руке заживёт, никто и не заметит, а вот ожог на лице оставит след на всю жизнь.

Малышка снова набросилась на него с мокрой тряпкой, но он оттолкнул её руку и встал с кровати. Настроение изменилось. Он был зол. Рубашка на спине пропиталась влагой. Он снова посмотрел на себя в зеркало у окна, повернувшись боком, чтобы лучше разглядеть подбородок. В нескольких местах коснулся кончиками пальцев вздувшейся и раздражённой кожи. Может, она затянется, может, не оставит шрамов. В крайнем случае, можно будет сделать пересадку кожи – в наше время пластические хирурги способны творить чудеса…

Терри сел в плетёное кресло у открытого окна. Улица внизу, как всегда, полнилась людьми. Неужели этим долбаным кукарачам никогда не надоедает носиться по всему городу как угорелые и кричать друг на друга?

Малышка что-то говорила ему из-за спины, задавала какой-то вопрос, судя по интонации, но он оставил его без внимания.

Закурил сигарету. От горячего дыма запершило в горле. Он подумал о том, не отпить ли ещё из бутылки, но не стал. Оставайся трезвым. Оставайся начеку.

Чёрное платье, белый воротничок, бледное северное лицо. Где же он её видел, где же?

Терри достал пистолет из тайника, где спрятал его сбоку под матрасом. Немецкая модель тридцать второго калибра, не шедевр, но достаточно точная и мощная. Конечно, не идёт ни в какое сравнение с той красоткой, которая канула на дно Ирландского моря…

Он принялся застёгивать кобуру под левой рукой, но тут Малышка положила ладошку ему на плечо и что-то нараспев зашептала на ухо. Так, она же не пытается снова уломать его на перепих? Пару часов назад Терри намеренно сломал ей запястье, а теперь у неё опять зачесалось? Он повернул голову вбок и посмотрел на Малышку. Наклонившись над ним, она одарила его лукавой, влажной улыбкой, взяла сигарету у него из пальцев, поднесла её к своим блестящим, набухшим губам, медленно затянулась дымом и выпустила его обратно через уголок рта. Терри покачал головой. Нет, она и впрямь была ненасытна.

– Смотри, милая, сотрётся у тебя эта твоя штука между ног от такого частого использования, – сказал он ей и снова попытался оттолкнуть от себя. Затем замер и сосредоточенно сдвинул брови.

Лестница с пляжа, залитая солнцем набережная, высокий белый фасад отеля – и фляндра в чёрном платье с белым воротничком, ожидающая такси.

Ну да.

45

Квирк, разувшись, лежал на кровати, пытался читать Кальдерона – в английском переводе, конечно, – и не получал от этого процесса особого удовольствия. Зачем, интересно, испанскому драматургу понадобилось помещать действие пьесы в Польшу? «Жизнь есть сон», что верно, то верно. Зазвонил телефон на тумбочке, и он схватил трубку ещё до того, как закончилась первая трель. Эвелин спала на боку, повернувшись к нему спиной, и шёлк её платья туго обтягивал лопатки. Квирк боялся, что она проснётся – её сон был для него магическим состоянием, которое надлежало блюсти и оберегать от любых помех, – но ему не стоило беспокоиться. Чтобы разбудить эту женщину, требовалось гораздо больше, чем какой-то звонок телефона.

Раздался голос Фиби.

– Она здесь, – сообщила девушка. – Спускайся и встреть нас в баре.

Он повесил трубку и сел неподвижно, слушая тихое, медленное похрапывание жены. Надевая туфли, увидел её спящее лицо, отражённое в зеркале на задней стороне открытой двери ванной комнаты. Повернулся и наклонился к ней, втайне надеясь, что она проснётся ровно настолько, чтобы он смог её поцеловать. Платье, надетое на ней, было его любимым – бледно-кремовое, крепдешиновое, усыпанное крупными алыми цветами пионовидных роз. Он внимательно рассмотрел бисеринку плоти в центре её верхней губы, гладкую плоскость лба, пергаментно-бледные веки, испещрённые крошечными фиолетовыми прожилками. Последним, что увидел Квирк, когда вышел в коридор и осторожно закрывал за собой дверь, стала тюлевая занавеска, лениво вздымающаяся под дуновением ветра, точно парус украшенного гербом галеона.

Дверь с резким щелчком закрылась у него за спиной.

Воспоминание об этом мгновении, уже ускользающем от него вкупе со вздутой занавеской, солнцем в окне и морем цвета индиго, простирающимся до размытого горизонта, никогда не изгладится у него из памяти.

* * *

Они сидели втроём, сбившись в кучу за столиком в дальнем углу бара. Проходя мимо модели трёхмачтового судна под стеклянным колпаком, Квирк провёл пальцем по верхнему краю деревянной рамы, как бы на удачу. Вероятно, модель тоже воображала, что вот-вот отправится в плавание…

Когда он приблизился, Фиби тупо взглянула на него, словно не узнав родного отца. Страффорд тоже, подняв глаза, кажется, привык к его присутствию лишь через некоторое время. Что с ними? Они выглядели так, словно у них на глазах произошла автокатастрофа.

Где-то играла музыка – тихо, негромко.

– Что ж, доктор Лоулесс, – сказал Квирк, пытаясь придать тону каплю непринуждённости, – вот мы и встретились вновь, при других обстоятельствах.

Апрель Латимер сидела в той же позе, в которой он увидел её в тот, самый первый раз, в баре под аркадой, – ссутулив худые плечи, сдвинув колени и соприкасаясь костяшками пальцев сжатых на груди кулаков. Однако она уже не была тем же самым человеком. Как будто животное, давно пропавшее и наполовину одичалое, ползком вернулось домой в поисках пропитания и убежища, злясь на себя и на мир за то, что его так унизили.

Она пробормотала что-то невнятное и отвернулась. Лицо её было напряжено, а кожа приобрела пепельный оттенок. Квирк заметил, что у неё мелко и часто дрожат руки. Увидел, что рукава её блузки плотно застёгнуты на запястьях. Посмотрел в глаза и обратил внимание на зрачки, похожие на две крохотные чёрные звёзды. Всё стало ясно.

– Кто-то напал на неё в больнице, – поспешно сказала Фиби. – Она плеснула ему в лицо кислотой.

Квирк медленно сел. Голос в голове, показавшийся чужим, резко спросил: «Что ты наделал?» Но почему?

– Кто это был?

Он адресовал вопрос Апрель Латимер, но за неё ответила Фиби.

– Тот тип, которого мы недавно видели вон там, – указала она на окно. – Он тогда поднимался с пляжа. «Парень из приюта». Он собирался её убить – верно, Апрель?

Апрель отрешённо обернулась к ней, глядя словно сквозь завесу слипшейся паутины. Действие наркотика, что бы уж там она не приняла, выветривалось, Квирк видел это вполне отчётливо. Её узкие плечи поникли.

– Его явно кто-то прислал, – сказала она. – Кто-то явно приказал ему…

В этот миг произошло одновременно две вещи. Страффорд внезапно встал, бросил через вестибюль взгляд на вход и сунул руку в карман пиджака. Позади них раздался голос.

– Ой, смотрите-ка, – весело воскликнула Эвелин, – ну что за счастливая семейка!

Она шла к ним от лифта в своём платье в пионовых розах.

– Ложись! – крикнул Страффорд, и все недоуменно уставились на него.

Детектив вытянул правую руку и сжимал что-то в кулаке. Возникло ощущение, что он на сцене, а невидимая публика сидит, затаив дыхание.

Выстрел прозвучал оглушительно, как удар грома.

Через вестибюль двигался худенький, похожий на куклу молодой человек в полосатой рубашке и бежевых брюках, которые были ему слишком коротки; на полпути он вдруг остановился и теперь медленно опускался на колени. У него в руке тоже был пистолет.

На мгновение Фиби подумала, что это действительно некое представление – какое-то глупое реалистичное шоу, которое персонал отеля устроил для развлечения гостей.

– Стоять! – громко сказал Квирк, не понимая, на кого именно он кричит. Он всё ещё сидел, раненая рука была занесена, как дубинка, а другая так сильно сжимала подлокотник кресла, что костяшки пальцев побелели как мел.

Человечек, стоящий на коленях на полу, пытался заговорить. Лицо его выражало изумление, смешанное с яростью. Левую половину подбородка и ту же сторону горла покрывала синевато-багровая сыпь. Его щека с другой стороны была разорвана, обнажая кровавое месиво из выбитых зубов и раздробленной кости. Пуля влетела туда и пошла вверх, прошив мягкое нёбо и застряв у основания мозга. Правый глаз выпячивался в глазнице, а теперь медленно выскользнул наружу, свесившись на блестяще-фиолетовой ниточке ткани.

Эвелин сделала шаг к нему.

– Бедное дитя, – сказала она странно мягким, приглушённым голосом, – моё бедное дитя!

Она протянула ему руку. Его единственный глаз смотрел на неё с чем-то вроде недоумения. Как будто юноша знал её или кого-то похожего на неё. Он поднял пистолет и выстрелил, а затем рухнул ничком.

Эвелин вопросительно повернулась к Квирку, как будто он её окликнул, чего тот не делал. Затем опустила взгляд на кровавое пятно, что растекалось по передней части её платья, подобно головке цветка, раскрывающейся среди других алых цветов, напечатанных на шёлке. Веки её затрепетали, и она, разведя руки в стороны в изящном, томном жесте, осела на пол.

Крики, беготня; старик в ярко-жёлтом галстуке за дальним столиком всплеснул руками и произнёс: «Ох! Ох!»

Квирк опустился на одно колено. Эвелин лежала на боку, положив щеку на руку. Именно такой он видел жену в постели наверху, когда бросил взгляд на неё и движущуюся занавеску. Её глаза были закрыты, но теперь она их открыла – открыла и, кажется, улыбнулась.

– Вот видишь, любовь моя, – прошептала Эвелин, – она была права, эта твоя монахиня. Всякий смех обернётся плачем.

Квирк попытался что-то сказать, но она слабо махнула рукой. И в последний раз ей удалось оставить последнее слово за собой.