17

Фиби Гриффин стояла у большого зеркального окна смотровой площадки в дублинском аэропорту и беспокоилась из-за погоды. Густая призрачно-серая дымка снаружи прямо-таки вдавливала высокие стёкла. Возможно, она пыталась проникнуть внутрь, спрятаться от холода.

Когда Фиби была маленькой, отец приводил её сюда по воскресеньям после обеда посмотреть, как взлетают и приземляются самолёты. Она заворожённо наблюдала за тем, как размытые серебристые пятна замедляют вращение – и после остановки двигателей из них постепенно начинают проступать контуры пропеллеров. Странно было представлять их там, в небесной выси, час за часом прорезающими голубоватый воздух. Такая скорость, такая хрупкость! Отсюда самолёты казались крохотными – крохотными, стойкими и отважными.

В то время, в детстве, она ещё думала, что Квирк приходится ей дядей, и правду ей довелось узнать лишь через много лет. Когда они приезжали сюда вместе посмотреть на самолёты, он оставлял Фиби одну минут на двадцать, а то и больше, и возвращался с блеском в глазах и странным запахом изо рта. Она ясно помнила тот миг, когда поняла, что во время своих отлучек Квирк, конечно же, сидит в баре. Бар был открыт постоянно, потому что находился в аэропорту, а она служила ему предлогом, чтобы ездить сюда и таким образом обходить воскресные ограничения на торговлю спиртным, действующие в городе. Интересно, сколько рюмок виски успевал он опрокинуть за двадцать минут? Она думала, как отец сидит там с вороватым и взволнованным видом, поднимает стакан за стаканом и старается не пересечься взглядом со своим отражением в зеркале за стойкой. Ей было жаль его. Как предположила Фиби, он думал, что в аэропорту, в условиях текучки прибывающих и отбывающих пассажиров, никто не узнает его и не обратит на него никакого внимания. Он будет в безопасности.

Фиби не возражала против того, что отец использует её таким образом. В конце концов, это не причиняло ей никакого вреда. Из них двоих в бедственном положении находился именно Квирк.

Он всегда окружал её заботой, в своей неловкой, чересчур жизнерадостной манере. Летом покупал ей мороженое, а зимой – шоколадные батончики. Зимой самолётов было мало – туристы не рвались в холод и сырость. Иногда, когда Квирк уходил на свои тайные попойки, она спускалась и бродила по аэропорту одна, присматриваясь к людям. Однажды ей улыбнулась маленькая чернокожая девочка примерно её же возраста. Девочка была с родителями. Тогда Фиби ещё ни разу не видела чернокожих.

Сейчас она приехала сюда, чтобы встретить Пауля. Его рейс из Цюриха уже задержали на час. Интересно, разрешат ли ему вообще приземлиться? И если нет, то куда его перенаправят? Скорее всего, в Шаннон или вовсе куда-нибудь в Англию. Будь Пауль здесь, а не где-то в небе, он бы коснулся пальцами её локтя и сказал, улыбаясь, чтобы она возвращалась домой и ждала его там. Пауль был воплощением предупредительности. Этому стоило бы радоваться, но вместо этого его беспрестанная забота немного раздражала.

Да и вообще, была ли это именно забота, а не что-то другое, как будто заверявшее его в том, что он всегда контролирует ситуацию?

Фиби уже выпила три чашки чая и съела две сосиски в тесте. Первая показалась вкусной, возможно, потому, что Фиби была голодна, но съесть вторую стало серьёзной ошибкой. От неё у девушки разболелся живот, а ротовую полость заволокло противным пенистым налётом, похожим на слизь.

Металлическая цифровая строка на табло прибытия где-то высоко за спиной прогрохотала новым набором изменений. Фиби нетерпеливо обернулась, но нет, прилёт рейса из Цюриха всё ещё ожидался поздно, в полдень. Она снова устремила взгляд на дымку. Когда дымка перестала быть дымкой и превратилась в полноценный туман? За час ожидания ни один самолёт пока ещё не взлетел и не приземлился. Она разрывалась между желанием увидеть Пауля здесь и сейчас и беспокойством, что пилот не выдержит и решит рискнуть и сесть, но заблудится из-за плохой видимости – и самолёт разобьётся.

Фиби посмотрела на часы и подумала, что они, похоже, встали. Однако этого не произошло – копьевидная секундная стрелка скользила по циферблату с каким-то приводящим в ярость самодовольством. Было всего пять минут двенадцатого. Если снова будет задержка, она пойдёт в бар и выпьет, а люди, особенно женщины, пускай себе неодобрительно косятся на неё, если им так уж этого хочется. Юным леди без сопровождения не подобало сидеть, скрестив ноги, на высоких табуретах в аэропортовских барах и распивать джин. Такими вещами занимались только девушки совершенно определённого сорта.

Пауль летал на конференцию в Цюрихе, посвященную кампании по сдерживанию эпидемии оспы на Африканском Роге.

Ожидая его, Фиби испытывала слегка виноватое чувство превосходства над окружающими людьми. Здесь были и жёны бизнесменов, похожие на кукол, в белых перчатках и шляпках-таблетках, и деревенские пары, провожающие своих сыновей или дочерей в эмиграцию, и мужчины с суровыми лицами и картонными чемоданами у ног, возвращающиеся работать на английских стройплощадках, а рядом с ними – их заплаканные супруги с пятью или шестью кричащими детьми, уцепившимися за фалды пальто. Все эти люди, даже эти избалованные жёны, выглядели такими неэлегантными по сравнению с её молодым человеком!

Пауль ездил на международные конференции и выступал на всевозможные важные темы перед избранной публикой. Одевался в строгие костюмы и мягкую фетровую шляпу и носил под мышкой тонкий чёрный портфель. Кроме того, он говорил с едва уловимым австрийским акцентом, который можно было принять за шепелявость, и пускал стайки мурашек вдоль её позвоночника, заключая её в объятия, зарываясь лицом ей в волосы и без умолку бормоча ласковые слова, даже когда Фиби зажмуривала глаза от бессмысленности его речей и чувствовала себя неловко за него. Пауль был очень серьёзным молодым человеком – и тем не менее временами вёл себя удивительно глупо, сам того не желая и не отдавая себе в этом отчёта.

Вчера поздно вечером звонил отец. Воспоминание о том, что он ей сказал, висело у девушки над сердцем тёмным сгустком страха. Фиби предположила, что отец пьян, – она на это надеялась, хотя по голосу этого было сказать нельзя. То, о чём он рассказал ей по телефону, было безумием, чистой воды безумием.

Фиби села на один из исключительно неудобных трубчатых металлических стульев, которые были расставлены в ряд, лицом к смотровому окну. Она не испытывала восторга перед столь модным в наши дни скандинавским дизайном. Что-то в наклоне их спинок напоминало ей о людях, которые сидят в первом ряду кинотеатра и бессмысленно глазеют в пустой экран.

Сидя перед этим ирреально выглядящим большим пустым квадратом стекла, на который давила снаружи дымка, Фиби почувствовала лёгкое головокружение. Встала. Вспомнила про сосиски в тесте, и желудок, казалось, перевернулся кверху брюхом, как снулая рыба в мутных водах пруда.

Она услышала доносящийся с улицы слабый гул и снова взглянула на часы. Не было ещё и половины двенадцатого. Нет, это пока не его рейс. Фиби ждала, стоя у окна, и вскоре увидела самолёт, заходящий на посадку. Его силуэт, похожий на металлическую стрекозу, внезапно возник из тумана, скользнул вниз и неуклюже опустился на взлётно-посадочную полосу. Шасси выбросили за собой два облака брызг, которые были белее окружающей дымки и походили формой на парашюты.

Внизу, в баре, какой-то мужчина даже не пел, а выл, со слезой в голосе выводя: «Вернись в Эрин, Мавурнин, Мавурнин!» [23] Голос его звучал очень пьяно. Она подумала об отце. Тот, по крайней мере, не драл глотку песнями, ни в пьяном виде, ни в трезвом. Это перешло бы все границы.

Табло у неё за спиной загрохотало опять.

18

Пауль, одетый в чёрное пальто и чёрный шарф, вышел быстрым шагом из багажного отсека; в одной руке он держал шляпу, в другой – портфель. Оглядел зал прибытия, а когда увидел Фиби, та не удержалась и возбуждённо замахала ему рукой, хотя и знала, что он не одобряет публичных проявлений чувств – да и проявлений чувств любого другого рода, собственно говоря, тоже. Впрочем, юноша всё равно улыбался. А улыбался Пауль нечасто – не потому, что был угрюм или злонравен, а потому, что тщательно отмерял и дозировал всё в этой жизни, даже улыбки.

Фиби протиснулась сквозь толпу ожидающих и встала прямо у металлической перегородки. Теперь она перестала махать и неуверенно опустила руку, снедаемая дурным предчувствием. Она понимала, что это всего лишь обман зрения, однако у неё возникло странное и тревожащее впечатление: Пауль вроде бы приближался к ней, но в то же самое время каким-то чудом пятился назад. Она испытывала неизъяснимое ощущение: казалось, будто он посылает впереди себя какую-то волну, некий физически осязаемый флюид сомнения и нежелания, да такой мощный, что на мгновение девушка запнулась, неуверенно замерев на месте. Это всё, конечно, из-за сосисок в тесте или из-за трёх чашек ужасно крепкого чая. Да, всё же стоило бы глотнуть немного джина, он бы успокоил нервы…

Пауль обогнул заграждение, без промедления подошёл и обнял её, упершись жёстким полем шляпы ей в спину между лопатками. Легко поцеловал её в обе щеки. Фиби этим не удовлетворилась, и, не считаясь с возможным неодобрением, привлекла Пауля к себе и припала своими губами к его губам. Почему мужчины вечно ведут себя так сдержанно и скованно, когда возвращаются после долгого отсутствия? Может, дело в застенчивости? Она никогда этого не понимала.

– Эта штука, табло, показала, что твой рейс задерживается, – выдохнула она, смеясь. – Что случилось?

– О, вообще-то мы должны были кружить над аэродромом, пока туман не рассеется. Не было никакого объявления, просто мы вдруг начали снижаться и через минуту оказались на земле. И вот я здесь.

Они шли к выходу. Фиби взяла его под руку. Затем остановилась.

– А где твой чемодан?

– Его несёт носильщик. Он будет ждать на стоянке такси.

На миг она почувствовала себя опустошённой. Ей никогда бы не пришло в голову нанять носильщика. Пауль же привык щёлкать пальцами, подзывая носильщиков, таксистов, официантов, барменов. Он не видел ничего примечательного в том, что ему немедленно оказывали помощь. Достигнет ли она когда-нибудь такого же уровня искушённости? И всё же, как ни странно, Фиби чувствовала, что в чём-то продвинулась далее него. Продвинулась – это слово использовал бы её покойный дедушка, судья Гаррет Гриффин. С неодобрением. Девушке не подобает быть «продвинутой». Это почти так же плохо, как быть «легкомысленной».

Они оказались у выхода.

– Может, посидим где-нибудь? – спросила Фиби. Пауль обернулся к ней с хмурой улыбкой. – В смысле, выпьем чего-нибудь покрепче… – Она запнулась, увидев его взгляд. – Или, может, просто по кофейку… Я ждала целую вечность!

Его улыбка исчезла, оставив лишь кислую мину.

– Прости, дорогая, – сказал он тем любезно-снисходительным тоном, которым иногда с ней разговаривал. – Как ты понимаешь, я не управлял ни самолётом, ни туманом, если уж на то пошло.

Фиби кивнула и поджала губы. Она ненавидела, когда Пауль общался с ней, как с маленькой девочкой или полной идиоткой. Уж идиоткой-то она точно не была! Она была не глупее его, только на свой лад. Он отсутствовал всего неделю, и всё же теперь, вернувшись, как будто в чём-то изменился. Неужели случилось нечто такое, из-за чего он находит её более надоедливой и раздражающей, чем раньше? Впрочем, нет, сказала она себе, нет, ей просто чудится.

– Неважно, – беспечно сказала она. – Поехали домой, ладно? Я купила торт.

Они вышли на стоянку такси. Там уже поджидал носильщик со скромным чемоданом Пауля – как он перебивался, будучи не дома столько дней и имея при себе так мало вещей? Он сунул мужчине в руку монету, а тот отдал честь и, отворачиваясь, взглянул на Фиби, а затем на Пауля – и ухмыльнулся. У девушки имелось название для этого взгляда – «ирландская инсинуация». Захотелось показать этому типу язык. Если она это сделает, что скажет Пауль? Наверно, ничего. Он этого, вероятно, просто не заметит, а даже если и заметит, то не поймёт. А когда Пауль чего-то не понимал, то не проявлял к этому явлению никакого интереса.

Таксист, черноволосый и слегка крысомордый парень, укладывал чемоданчик в багажник. Затем подошёл и открыл для Фиби заднюю дверцу. Когда она садилась внутрь, Пауль сказал ей через крышу машины:

– Вообще-то мне сразу же нужно в институт.

Он работал – или, как сказал бы он сам, был прикреплён – к Институту передовой медицины на Меррион-сквер.

– А-а, понятно, – протянула она, влезла в такси и устроилась на сиденье, положив сумочку на колени и глядя прямо перед собой. Фиби не упустила из виду напускную небрежность, с которой он это сказал. Она чувствовала себя дурой из-за покупки этого торта.

Они направились в сторону города. Туман превратился в мелкий, тёплый дождик. Фиби показалось, будто крошечные капли что-то шепчут в окно рядом с ней. Она закусила губу. Ничего важного между ней и Паулем сейчас не произошло, ничего конкретного, во что можно было бы ткнуть пальцем, и тем не менее она боялась, что вот-вот расплачется. Ощущение было такое, как будто внезапно распахнулась дверь, и прямо ей в лицо ударил порыв холодного воздуха. Неужели он собирается её бросить, как до него бросали другие? Если так, то с его стороны не было никакого предупреждения, никакого намёка.

А может, и были, только она не заметила? Может, он не знал ничего до того, как уехал? Может, встретил кого-то в Цюрихе, на конференции, какую-то одарённую и серьёзную девушку, под стать себе?

Она крепче сжала ремешок сумочки. Нет, только не плакать! Если она расплачется, Пауль сначала испытает шок, а потом – раздражение. Рыдающая женщина, как он однажды её заверил, вызывает у него только нетерпение. Когда женщины плачут, они плачут только для себя, вот что он сказал. Похоже, он тогда забыл, что она тоже женщина. А может, и не забыл. Может, Пауль точно знал, чтó говорит и кому он это говорит.

– Вчера вечером звонил Квирк, – сказала Фиби и услышала будто со стороны, как издаёт неровный, ломкий смешок. Говоря об отце, она всегда называла его по фамилии. Эта привычка осталась с тех пор, когда она ещё не знала, что Квирк приходится ей родным отцом.

Пауль смотрел в окно со своей стороны, поглаживая подбородок указательным и большим пальцами, как делал всегда, когда погружался в свои мысли. О чём это, задавалась Фиби вопросом, он думает?

– Твой отец? – отрешённо спросил он. – Он же в Испании, с танте Эвелин?

– С кем?.. А-а, да-да. – Она часто забывала, что женщина, на которой женат Квирк, родная тётка Пауля. Вообще она в принципе часто забывала о том, что отец на ком-то женат, причём женат уже много лет, настолько маловероятным это ей казалось даже сейчас. Иногда Фиби также забывала, что когда-то работала на Паулеву «танте Эвелин» в качестве секретарши, принимавшей посетителей на Фицвильям-сквер. Как же всё изменилось с течением времени!

– Они в Сан-Себастьяне, – сказала она.

– И как им там, нравится?

– Да… думаю, да. Трудно сказать.

– Твой отец был пьян, я так понимаю?

Как можно было произнести это таким холодным и безразличным тоном? Можно подумать, он спрашивает, какая там у них в Испании сейчас погода. Пауль знал историю саморазрушительного пьянства Квирка, равно как и то, сколь сильно Фиби тревожится, что отец в любой момент снова может угодить в этот ужасный водоворот, который каждый раз затягивал его всё глубже и в котором он может однажды пропасть с концами.

– Он сказал мне, что видел Апрель.

– Апрель?

– Мою подругу, Апрель Латимер.

– Но разве она не умерла? Разве её не убил её брат?

Опять эта холодная, отстранённая манера общения – можно подумать, он отвечает на вопрос из зала на каком-нибудь из своих международных съездов! Патологоанатом Квирк – и тот не говорил с ней в такой манере.

– Да. – Она отвернулась и принялась смотреть на залитый дождём город, размыто проплывающий за окном. – Только вот её тело так и не нашли.

«Возможно ли это? – задавалась она вопросом. – Может ли быть так, что Апрель жива?» Фиби не знала, что думать, что чувствовать. Это казалось невероятным, даже самая мысль о такой возможности причиняла чуть ли не физическую боль. Она считала Апрель Латимер своей лучшей подругой, хотя никогда не была уверена, чувствовала ли Апрель то же самое по отношению к ней. После телефонного звонка Квирка Фиби не спала полночи, снова и снова прокручивая в голове то, что он ей сказал, обдумывая все следствия этой новости. Насколько она знала, её подруга была мертва, как буквально, так и – для неё – метафорически; неужели теперь придётся выкапывать её обратно, причём совсем не в переносном смысле?

Нет, нет, Квирк, наверное, ошибается. Апрель не может быть жива. Разве это возможно?

Подруга была мятежной натурой, одержимой, помимо прочего, своим старшим братом, так же, как и он был одержим ею, за исключением того, что его одержимость с годами усугублялась до такой степени, что в конце концов он почувствовал: у него нет выбора, кроме как прикончить сестру. Но так ли это? Правда ли он её убил? Он ведь признался в убийстве Квирку и ей самой в то жуткое, жуткое утро, в автомобиле высоко на Хоут-Хед…

И всё же оставался один неоспоримый факт – тела не было. Апрель исчезла, но её трупа так и не нашли.

Пауль смотрел на девушку недоверчивым взглядом. Его мягкие шелковистые волосы были цвета мокрой соломы. Прядь их спадала на лоб, придавая ему мальчишеский вид.

Ей вдруг пришло в голову, что она немного ему завидует. Возможно, так было всегда. Шокирующая мысль, но от неё не получалось просто так отмахнуться. Пауль получил квалификацию всего восемнадцать месяцев назад, а уже публиковал статьи в научных журналах, ездил по всему миру на важные съезды и конференции, давал рекомендации целым правительствам. Её гениальный мальчик, как Фиби воспринимала его когда-то. Однако он больше не был мальчиком.

Областью его интересов являлась иммунология. У Фиби имелось лишь смутное представление о том, что такое иммунология, – она специально залезала в том «Медицинского словаря Блэка», принадлежащего Квирку, но этого слова там не оказалось. Если Фиби просила его рассказать ей о своей работе, как она нередко делала раньше, молодой человек только улыбался в своей раздражающе лукавой, отрешённой манере и плавно менял тему. Сама она училась на первом курсе медицинского факультета. Разве этого недостаточно, чтобы заслужить хотя бы толику его уважения?

– Квирк хочет, чтобы я к нему туда приехала, – сказала она.

Это, по крайней мере, привлекло его внимание.

– «Туда» – это куда? – с подозрением спросил он, внимательно глядя на девушку.

– В Испанию. В Сан-Себастьян. Это в Стране Басков, на побережье.

– Я знаю, где находится Сан-Себастьян, – сухо сообщил Пауль.

– Извини. – Фиби изобразила утрированное раскаяние. – Ты, наверно, бывал там уже не раз.

– Поверь, Фиби, мне не обязательно где-то бывать, чтобы знать, где это находится. – Он прервался, а затем продолжал: – Так он хочет, чтобы ты приехала туда, как ты говоришь? Он явно не может так сильно по тебе скучать.

На это она решила не реагировать. Пауль считал, что знает Квирка вдоль и поперёк, и никогда не упускал возможности выказать своё к нему презрение. Он знал не только о пьянстве Квирка, но также и о том, что Квирк годами притворялся, будто Фиби не его дочь. А кроме того, он был патологоанатомом, что, по невысказанному мнению Пауля – по крайней мере, ей он ни разу не говорил этого в лицо, – ставило её отца где-то на один уровень с мясником.

– Он хочет, чтобы я своими глазами увидела эту женщину, которую он там встретил, и сказала ему, действительно ли это Апрель. У него есть только смутное представление о том, как она выглядит – или выглядела. Он встречался с ней всего один раз, при мне, много лет назад.

– Тогда он тоже был пьян? – Фиби ничего не ответила, и Пауль ухмыльнулся. – С чего это он взял, что эта женщина – твоя подруга? – продолжал он с возмущением. – Что навело его на эту мысль?

– Думаю, она напомнила ему Апрель. Опять же, инициалы…

– Инициалы?

– Она сказала ему, эта женщина в Испании, что её зовут Анджела Лоулесс. Понимаешь? Анджела Лоулесс – Апрель Латимер. А. Л.

Как и Квирку, ей почему-то казалось, что это имя звучит неорганично. Так же, подумала Фиби, как звучит для неё слово «отец» в применении к Квирку.

Пауль покачал головой:

– Это настолько неправдоподобно, что просто смешно.

– А ещё эта женщина работает врачом, – сказала Фиби, – как и Апрель. Два совпадения – это уже чересчур, говорит Квирк.

– Что ж, совпадений не бывает, – отрезал Пауль. – Это как верить в фей. Подобные случайности происходят постоянно, просто мы их не замечаем.

Он говорил в той высокомерной, надменной манере, к которой Фиби уже привыкла, хотя бывали моменты, и сейчас как раз наступил один из них, когда это приводило её в тихую ярость.

– Ну вот ты же веришь в атомы, правда? – резко бросила она, – Хотя никогда их не видел.

Он усмехнулся.

– Если ты пытаешься спровоцировать ссору, моя дорогая, тебя ждёт разочарование.

Именно так, «моя дорогая», хотя и без сарказма, называла её доктор Блейк – его «танте Эвелин».

– Как ни назови, – сказала Фиби, отворачиваясь от него и сердито глядя в окно такси, – всё равно странно, что он столкнулся с человеком с такими инициалами и сразу же вбил себе в голову, что это Апрель Латимер. Квирк не из выдумщиков и в фей уж точно не верит.

Пауль откинулся на спинку сиденья и скрестил руки.

– Итак, значит, ты собираешься присоединиться к отцу в его погоне за призраками, – недоверчиво и насмешливо проговорил он.

По правде говоря, Фиби не собиралась никуда ехать, но в этот миг решила, что поедет. Какое право он имел поучать её и унижать отца? Она позвонит в авиакомпанию, как только вернётся домой. Она знала, что из Дублина в Мадрид летает рейс авиакомпании «Аэр Лингус», а в Бильбао, два раза в неделю – рейс авиакомпании «Иберия», ну а от Бильбао ведь рукой подать до Сан-Себастьяна…

Несмотря на раздражение – как это Паулю вечно удаётся оставить за собой последнее слово? – она почувствовала волнение. Какая погода будет в Испании в это время года? Мысленно Фиби уже перебирала свой гардероб и решала, какие из вещей подойдут для солнечного климата. Ведь в апреле там обязательно должно быть солнечно!

19

Пауль дал таксисту указание высадить его на Меррион-сквер, возле института. Спросил у Фиби, может ли он оставить ей свой чемодан. Она могла бы отвезти его в квартиру, а вечером он его заберёт. Пауль жил в крошечном домике своей танте Эвелин на Нортумберленд-роуд. Он переехал к ней на последнем году обучения на медицинском факультете и до сих пор обитал там. Фиби предложила ему переселиться к ней и пожить в её квартире на Бэггот-стрит, но видела, что эта идея вызывает у него оторопь. Её молодой человек был весьма консервативен во многих отношениях. Впрочем, столь развитое чувство приличия не мешало ему проводить ночи с ней на её жилплощади. Всякий раз, когда Фиби намекала (разумеется, без нажима) на это противоречие – она никогда не произносила слово «лицемерие», – он уклонялся от ответа, а у неё всегда хватало благоразумия оставить эту тему.

Фиби не могла не признать, что отчасти её Пауль – бесчувственный сухарь. Любовью он занимался ловко, отточенно, подходя к её телу как исследователь, словно врач, ищущий причину неизвестной болезни. Его характеру и поведению во многих аспектах была свойственна осмотрительность. Когда он выходил из её квартиры, то всегда делал крюк мимо окна и быстрым взглядом окидывал улицу, словно думал, будто бы там может дежурить оперативная группа из «Легиона Марии» [24] или что-то в этом роде, выжидающая момента, чтобы схватить его за шиворот, а затем осудить за неподобающий моральный облик в колонке газеты «Ирландский католик».

Безусловно, Пауль был внимателен к ней – уважителен, как, вероятно, сказал бы он сам, – но его щепетильные знаки внимания всегда вызывали у Фиби недовольство и даже слегка сердили. Не то чтобы она ожидала, что её молодой человек будет вести себя как Хитклифф [25] или лорд Байрон, но всё же хотелось, чтобы он иногда отбрасывал сдержанность и давал волю чувствам, пусть даже совсем немного. Периодическое проявление беззаботной весёлости ему бы явно не повредило. Она даже не возражала бы против некоторой толики жёсткости, хотя бы в постели, хотя бы изредка. Но нет. Пауль Фиртель неизменно крепко держал себя в узде.

Когда она приехала в квартиру, дождь всё ещё лил. Он был таким мелким и неслышным, что казался не более чем разведывательным, пилотным образцом настоящего дождя.

Фиби расплатилась с таксистом, открыла ключом входную дверь и поднялась по лестнице, таща чемодан Пауля.

Внутри квартиры было так же сыро, как на улице. Она чиркнула спичкой и включила газовый обогреватель. Ей нравилось тихое гудение, с которым загорался газ, и то, как легко, словно в танце, пламя разбегалось по ещё не разогретым нитям. Удивительно, как такие, казалось бы, обычные предметы быта способны создавать уют и дарить в своей скромной, ненавязчивой манере ощущение тёплой дружеской компании.

Фиби подогрела говяжьего бульона, наполнила им кружку и села у большого окна на кухне, крепко обхватив посудину обеими руками, чтобы согреться. Всё это время она пыталась выкинуть из головы вчерашний телефонный звонок отца, но теперь, когда сидела здесь одна, мысль о нём навалилась на неё с непреодолимой силой.

Квирк не казался пьяным. Возможно, подвыпившим, но точно не пьяным. Сказать по правде, он производил впечатление маленького мальчика, который обнаружил какое-нибудь редкое насекомое или особенно отвратительную ярко-зелёную жабу – и теперь с нетерпением ждёт возможности показать находку любому, кто готов на неё посмотреть.

– Как только мне пришло в голову, что это может быть Апрель, я понял, что это она и есть.

Отец настойчиво требовал от неё описать ему Апрель во всех подробностях, но какой толк в описании, каким бы подробным оно ни было?

– А как насчёт фотографии? – не унимался он. – У тебя есть её карточка?

Фиби была уверена, что карточка где-то есть, но даже если она сможет её найти, на то, чтобы доставить её Квирку, даже авиапочтой, уйдёт неделя. Он всё равно велел дочери её отправить.

– Какой она тебе показалась, эта женщина? – спросила Фиби. – Как она себя вела? В смысле, надо полагать, не одни же только её инициалы натолкнули тебя на мысль, что это Апрель. Ты же видел её всего один раз, той ночью в «Шелбурне», да и то ведь был…

Она осеклась.

– Да, знаю, я был пьян, – буркнул отец, словно отметая этот факт в сторону. – Но я помню, как она тогда выглядела. Загвоздка в том, что я не представляю, как она выглядела бы сейчас.

– Тогда к чему тебе её фотография? Она наверняка изменилась бы.

Фиби услышала, как он закурил сигарету, не выпуская трубки из рук. Это был его талант, один из многих, которым он любил с непринуждённым видом поражать наблюдателей, когда представлялась такая возможность. В Квирке, несмотря на всю его мрачность, имелось что-то от нестареющего мальчишки. И вот теперь он в Испании – идёт по следу девушки, которая, как предполагалось, умерла. Приключение будто прямиком из «Мальчишеской газеты» [26]!

– Она вела себя очень нервозно, – говорил Квирк, – нервозно и взволнованно. Сказать по чести, казалась напуганной до смерти. И ни разу за весь ужин не сняла солнечные очки.

– Может, у неё что-то с глазами?

– Вуаль она тоже ни разу не подняла.

– Вуаль? – Фиби радостно рассмеялась. – Ты же не хочешь сказать, будто она стала монашкой? Если так, то это точно не Апрель!

– Да нет, не вуаль, а эту испанскую кружевную штуковину, как она называется?

– Мантилья?

– Вот именно. Всё время сидела в ней, прикрывая волосы. Сначала я подумал, что она, видимо, боится, что её кто-то заметит – может, муж, хотя не знаю, как можно воображать, что тебя не узнает собственный муж, пусть даже в таком наряде.

– Ты же вроде говорил, что её муж был на ужине вместе с ней?

– Да нет же, это был не муж. Так, один тип по фамилии Крус, тоже врач, она работает с ним в больнице. Такой весь из себя пижон, намного старше неё. В общем, слишком располагающий к доверию, я бы сказал.

– В каком смысле?

– Во всех сразу.

– Он её… любовник, как думаешь?

– Вроде того, полагаю, да. Без понятия, как у них там принято строить отношения. Они там все католики, но у них всё не так, как у нас.

– О да, все эти южные страсти, – сухо сказала она.

– Дело в том, – сообщил Квирк, понизив голос, и Фиби представила, как он ещё сильнее сгорбился над телефоном, – дело в том, что она пыталась спрятаться именно от нас или, во всяком случае, от меня. Боялась, что я её узнаю, если подпустить меня достаточно близко. Так или иначе, она знала, что я знаю, что это она.

– Зачем тогда приняла ваше приглашение поужинать вместе?

Повисла пауза. Фиби услышала, как Квирк затягивается сигаретой. Наконец он сказал:

– Может, чтобы понять, правда ли я её узнал.

– Но ты же сказал…

– Знаю, знаю.

Ещё одна пауза, перебиваемая лишь дыханием Квирка.

– Всё это глупости, ты же понимаешь, – сказала Фиби. – Это тебе, наверно, жара ударила в голову.

– Это она, Фиби. Я знаю, что это она.

На то, чтобы убедить отца повесить трубку, ушла целая вечность. В какой-то момент она притворилась, что приехал Пауль и ей нужно сойти вниз и впустить его в дом, но Квирк не унимался. В конце концов, пока он уговаривал дочь приехать в Испанию, она повесила трубку сама.

Теперь она смотрела на серый весенний дождь, стекающий с ещё более серого неба. По крайней мере, подумала Фиби, на юг стоит съездить хотя бы ради тамошней кухни и вина.

Она встала из-за стола и пошла в гостиную с кружкой бульона в руке. Воздух в комнате был пропитан влажными парами газового обогревателя. Она стояла у окна, потягивала отвар и вспоминала свою пропавшую подругу.

Что, если догадка Квирка – это правда, что, если Апрель не умерла? Что, если Квирк действительно по чистой случайности наткнулся на неё? Она могла находиться где угодно, в том числе и в Испании. Это было бы вполне похоже на Апрель – уехать куда-то просто так, никому ничего не сказав, и начать жизнь с чистого листа. Она была странной девушкой. Дружила с Фиби, но та не питала никаких иллюзий на её счёт. В Апрель Латимер чего-то не хватало, какой-то эмоциональной связи с другими людьми и вообще с миром.

Её брат во всём походил на сестру. Оскар Латимер был успешным акушером – лучшим повивальным дедом в городе, как со смехом, бывало, говорил о нём Квирк. Потом Апрель исчезла, а Оскар признался в её убийстве, после чего и сам покончил с собой. Всю эту жуткую историю до известной степени замяли, и даже Квирку не удалось докопаться до всех подробностей. Труп Апрель так и не нашли. Любопытно, что этот факт никогда не казался Фиби особенно важным. В то время она предположила, что его увезли и где-то тайно захоронили члены семьи. Однако со временем её сомнения возрастали. Что, если убийство Апрель – лишь фантазия, по какой-то неведомой и безумной причине выданная Оскаром Латимером за правду?

Отношения между сестрой и братом производили впечатление чего-то пугающе нездорового. В детстве оба подвергались сексуальному насилию со стороны отца, знаменитого Конора Латимера, героя восстания 1916 года, а впоследствии – самого успешного в стране кардиолога. В результате, они, конечно же, на всю жизнь остались серьёзно травмированы, причём Оскар, как выяснилось, в большей степени, чем Апрель. О бедном Оскаре можно и впрямь было сказать, что он скончался от душевных ран.

Будучи ещё практически девочкой, Апрель заработала себе в городе дурную репутацию. Поговаривали, что она нимфоманка. Конечно, она спала со многими мужчинами – во всяком случае, так гласили слухи. И всё же Фиби, несмотря на все недостатки, относилась к подруге с большой симпатией – возможно, даже неоправданной, думала она иногда с уколом беспокойства, когда вспоминала эту дружбу, всегда имевшую какой-то лихорадочный характер.

Об истории насилия она не знала вплоть до смерти Оскара, когда тот раскрыл им с Квирком самую мрачную тайну своей семьи на мысе Хоут-Хед, прежде чем съехать на машине Квирка со скалы в море.

Между тем вялый дождик на улице усилился и превратился в полноценный ливень. Маленькой девочкой Фиби любила в такие дни сидеть у окна в доме своего дедушки Гриффина в Ратгаре и наблюдать за танцем крупных капель на асфальте. Она представляла себе, что это крохотные балерины, которые очень быстро приседают в реверансе, а затем падают через миниатюрные люки, спрятанные на сцене.

Что произойдёт, если Анджела Лоулесс действительно окажется Апрель Латимер? Квирк не оставит ситуацию, Фиби была в этом уверена. Но что же он сделает? Расскажет её родным? Дядя Апрель, Уильям Латимер, был членом правительства – ему придётся отправиться в Испанию и попытаться заставить племянницу вернуться. Если он это сделает и если Апрель согласится на его уговоры, неужели все эти ужасы снова разворотят? На сей раз замять скандал такого масштаба будет куда труднее. Так или иначе, возвращение Апрель к жизни наделает больше шума, чем её предполагаемая смерть.

Размышляя над этими вопросами, Фиби чувствовала, как внутри нарастает чувство беспокойства, окрашенного, помимо всего прочего, смущением. Ей словно рассказали о том, что её подруга совершила что-то ужасное и постыдное, а затем сбежала от последствий.

И всё это при том, что она, как считалось, благополучно мертва.

Благополучно.

Придя на ум, это слово заставило Фиби виновато вздрогнуть и прервать поток рассуждений. Однако она должна была признать, что не хочет иметь дело с подругой – уж явно не сейчас, после всего, что произошло, или всего, что она считала случившимся. Апрель была слишком тесно связана с болезненным прошлым. Пусть бы в нём и оставалась…

Фиби закрыла глаза и прислонилась лбом к холодному, липкому оконному стеклу.

Бедная Апрель.

20

Фиби стала искать фотографию с Апрель. Перебрала ящики и порылась в комоде у кровати, где хранила всякую всячину. Уже собиралась прекратить поиски, как вдруг вспомнила о старой коробке из-под обуви в шкафу. В неё Фиби не заглядывала годами. Коробка стояла на верхней полке, и чтобы до неё дотянуться, девушке пришлось встать на стул.

Она сдула с крышки пыль – какой же прелестной бывает пыль, когда лежит вот так, точно гладкий слой меха, тускло-лиловый и как будто даже бархатистый на ощупь! – и села на край кровати, поставив коробку на колени. Там оказались катушки ниток и лоскуты различных тканей, а также шляпная булавка с гранатом – единственное, что она сохранила с тех времен, когда работала у миссис Кафф-Уилкс в «Maison des Chapeaux» [27] на Графтон-стрит. И вот, наконец, под всеми остальными вещами обнаружилось то, что она искала.

Это был всего лишь моментальный снимок. Карточка с фотопозитивом, отпечатанная в изысканном стиле, с зубчатыми краями, по моде прежних лет. Уголок был оторван, а поперёк карточки от верхнего правого до нижнего левого угла шла неровная, белёсая линия сгиба.

Интересно, кто сделал снимок? Она предположила, что это наверняка был Джимми Майнор. К настоящему моменту он тоже умер. Джимми работал репортёром и в своё время был причастен к одному из «дел» Квирка.

На фотографии Апрель и она сама позировали в тени дерева у утиного пруда в парке Сент-Стивенс-Грин. Дерево – вроде бы каштан? – усыпано белыми цветами, так что снимок, похоже, сделан поздней весной или в начале лета. Всё залито ярким солнечным светом, а подруга стоит на краю тени дерева, приподняв одно плечо и прижавшись к нему щекой, в той самой кошачьей манере, которую так хорошо помнила Фиби. Тёмные, коротко остриженные волосы, бледный, острый маленький носик, широкий рот с тонкими губами и выступающий подбородок. Фактурное лицо с отчуждённым и загадочным выражением. Апрель никогда не была красавицей, но никто, казалось, не обращал на это внимания, особенно те, кто её вожделел, а таковых было много.

Чего, разумеется, никак не мог уловить фотоаппарат, так это вкрадчивой, слегка зловещей ауры, которой Апрель окружала себя и которая играла на её остром личике, подобно фосфоресцирующему свечению гнилого дерева. Также на фото не отобразилось и следа её мрачного чувства юмора, склонности к проказам и, прежде всего, ощущения подспудной неизбывной боли.

Да, Апрель была несчастна, всегда несчастна, несмотря на всю хрупкую бойкость манер и живость ума. И жестока, каковыми, по опыту Фиби, часто бывают травмированные люди.

В сознании возникла внезапная мысль – возникла и застряла, как сломанный ноготь, зацепившийся за шёлк. Если Апрель жива, то кого она хотела обмануть, разыграв трюк со своей предполагаемой гибелью? Возможно, у неё не оставалось выбора, кроме как исчезнуть. Возможно, она оказалась в опасности и бежала, спасая жизнь. Но кто же мог желать ей смерти и почему? И по какой причине её брат выдал себя за её убийцу, прежде чем покончить с собой?

Всё это не имело никакого смысла. Квирк был либо пьян, либо ему всё это приснилось. Или?..

Она вернулась в переднюю, взяв с собой фотографию. Карточка вызывала у неё мысль о тех небольших поминальных открытках, которые семьи отправляют родственникам и друзьям, когда кто-то умирает.

Нет, Квирк не был пьян, когда позвонил ей посреди ночи, Фиби была в этом уверена – по горькому опыту она умела определять, когда отец пьян, – но у него имелась привычка иногда зацикливаться на определённой теме, доходящая до мании, особенно когда ему бывало скучно. А в отпуске он непременно должен был заскучать. А скучающий Квирк оказывался едва ли не хуже пьяного Квирка.

Если Апрель не умерла, то годы, прошедшие с её исчезновения, придётся прокрутить в обратном порядке, как плёнку, и скорректировать, чтобы встроить в них её незримое присутствие. От одной этой мысли у Фиби закружилась голова.

Однажды ночью, когда ей было четыре или пять лет, ей приснился кошмарный сон, настолько пугающий, что воспоминание о нём сохранялось у неё с тех пор, не теряя жуткой свежести. В том сне она бродила по кладбищу сумрачным зимним днём. Тем не менее Фиби ясно видела могилы и поросшие мхом надгробия, и стеклянные колпаки с букетами цветов, сгнившими до состояния слизи, и размытые, выцветшие фотографии людей, захороненных под плитами. Видела тисовые деревья, стоящие, как закутанные в саваны часовые, и узкие тропинки, одни – бегущие параллельно, другие – пересекающиеся друг с другом под прямым углом. Даже слышала хруст и скрип влажного гравия под ногами.

В конце концов она наткнулась на недавно вырытую могилу, рядом с которой располагались высокий холм мокрой желтоватой глины и небольшой белый крест с именем покойника. Фиби остановилась – во сне она ясно видела себя со стороны, стоящую у могилы девочку в подпоясанном пальтишке, толстых шерстяных чулках и ботиночках на шнуровке – и её охватил ползучий ужас. Из могилы под углом, словно увядшая ветка или толстый стебель засохшего цветка, торчала рука, бескровная рука с когтистыми пальцами.

Она знала, каков источник этого ужасного видения. В школе им рассказывали, что именно так кончают жизнь девочки, которые лгут: их хоронят в сырой могиле с торчащей наружу рукой, чтобы все знали, какие они обманщицы и греховодницы. И вот образ мёртвой руки вдруг снова всплыл в её сознании.

Возможно ли это? Может ли Апрель быть мертва и жива одновременно?

* * *

Дождь за окном снова сник и медленно сходил на нет. Фиби надела пальто, взяла сумочку и перчатки, нашла зонтик, прислонённый к стене за дверью, и поспешила вниз по лестнице.

В прихожей на стене над большим, исцарапанным дубовым столом, который невозмутимо стоял на четырёх толстых ножках, словно отошедшее от дел вьючное животное, был установлен телефон-автомат. Она порылась в кошельке и достала три монетки в один пенни. Ей нравился тусклый, буроватый запах монет – он напоминал о субботних утренних походах в кондитерскую и тепле зажатых в ладони карманных денег.

Она сверилась с потрёпанной телефонной книгой, прикованной цепочкой к стене, и позвонила дяде Апрель, Уильяму Латимеру, на домашний номер в Блэкрок. Ответила горничная. Фиби показалось, что она помнит её, эту пухленькую рыжеволосую девицу с надменными манерами. Горничная сказала, что доктора Латимера нет дома, он в Дойле [28]. Её тон подразумевал, что только глупец может не знать, где находится министр в разгар рабочего дня.

Фиби нашла ещё пенсов и позвонила в парламентскую приёмную доктора Латимера. На последних выборах его переизбрали большинством голосов и назначили министром обороны. Всем было известно, что именно к этой должности он стремился с тех пор, как впервые занялся политикой. Латимеры слыли воинственным кланом, который после обретения независимости нарядился в мантию буржуазной респектабельности. Билл Латимер по-прежнему славился своими бескомпромиссными республиканскими взглядами, за счёт которых, собственно, и стяжал политический успех.

– Он в Палате, – резко сказала секретарша, когда после долгой задержки Фиби наконец соединили с ней. – Идут важные дебаты.

– Пожалуйста, передайте ему сообщение, – попросила Фиби. – Это… – Девушка заколебалась. Она, вероятно, была последним человеком в мире, от которого Билл Латимер хотел бы получить какое-либо известие, учитывая, что она сидела в машине с Квирком и Оскаром Латимером тем роковым утром на Хоут-Хед, когда Оскар покончил с собой. Глубоко вздохнула. – Моя фамилия Гриффин, – представилась она, – Фиби Гриффин.

– Министр с вами знаком? – недоверчиво спросила секретарша.

– Да, знаком, это точно. Не могли бы вы передать ему, что я хочу срочно с ним поговорить?

– Вот как! – голос на другом конце провода зазвучал ещё более недоверчиво. – Могу ли я спросить, о чём вы хотите с ним поговорить?

– О его племяннице, Апрель Латимер.

Последовало молчание, после чего секретарша ответила:

– Пожалуйста, перезвоните через час.

21

Фиби вошла в чайную комнату отеля «Шелбурн», и её проводили к маленькому столику под одним из трёх широких одностворчатых окон, выходящих на ограду парка Сент-Стивенс-Грин на другой стороне улицы. Несколько других столиков были заняты. Здешняя клиентура состояла в основном из потёртых джентльменов в твиде и бережно сохранивших себя пожилых дам с кожей, похожей на выцветший нежно-розовый пергамент.

Девушка заказала чай и пирожные.

Тёплый весенний дождь собрался с силами, зарядил снова и теперь нежно окрашивал деревья за чёрной решёткой в серый цвет.

Фиби нервничала и всё время поглаживала рукой пару перчаток из телячьей кожи, которые положила рядом с собой на стол. Она чувствовала себя так, будто находится во сне, от которого не может очнуться. До исчезновения Апрель слово «инцест» было для неё просто набором звуков, само же явление казалось чем-то из Библии или старинных сказаний, но не тем, что может случиться в её время, среди людей, которых она знала. А затем наступил тот день, когда Оскар Латимер, сидя в машине у Хоут-Хеда, расстегнул кожаные застёжки и распахнул перед ней шокирующий фолиант, в котором описывались ужасы детства, пережитые им и его сестрой под жестоким гнётом отца. Теперь же Фиби не знала, что и думать.

Официантка вернулась к ней с чайным подносом. Серебряный чайник, искусно выщербленный под старину, молоко в серебряном кувшинчике, изящные щипцы для рафинада, сложенная вдвое льняная салфетка, пухлая и белая, как сугроб. Есть маленькие разноцветные пирожные оказалось невероятно неудобно. Фиби перепачкала все пальцы липким кремом и пожалела о сделанном заказе.

Министр заметил её сразу. Прошёл через весь зал, остановился у её столика и навис над девушкой.

– Куда-то собрались? – осведомился он грубовато-шутливым тоном.

На мгновение Фиби опешила, а потом поняла, что не сняла пальто и даже не расстегнула пуговицы.

– Ой, нет, вовсе нет, – смутилась девушка. Может, ей встать, чтобы снять пальто? Нет, тогда будет слишком много суеты. Она расстегнулась. – Надеюсь, вас не слишком побеспокоил мой звонок, – продолжала она, стараясь не заикаться. – Вы ведь наверняка очень заняты.

– Я всегда очень занят, – коротко сказал министр и сел напротив неё на небольшой позолоченный стул, который едва смог выдержать его тучную фигуру.

Это был крупный, энергичный, нетерпеливый мужчина с густой копной рыжеватых волос и маленькими бледно-голубыми внимательными глазками. Под кожей над скулами просматривались лопнувшие вены. Министр имел репутацию безжалостного и коварного человека, но тем не менее считался самым искусным функционером в правительстве, одним из «новых людей», которые преображали страну. Её отец считал Латимера поверхностным и эгоистичным, и Фиби была в этом с ним согласна.

– До чего же дрянная погода, – проворчал он, смахивая капли дождя с плеч своего тяжёлого чёрного пальто, которое тотчас же сбросил и, даже не обернувшись, передал официантке, стоящей у него за спиной. На нём были тёмно-синий костюм-тройка, белая рубашка и изумрудно-зелёный галстук. На лацкане красовалось «фанне» – значок в виде золотого перстня, свидетельствующий, что его владелец является носителем ирландского языка и ярым сторонником его употребления. Министр сел, разглаживая брюки на коленях. Его кустистые брови были столь бесцветны, что казались почти невидимыми.

– Что ж, юная леди, – промолвил он со свирепой ухмылкой, – чем я могу быть вам полезен?

Официантка принесла ещё одну чашку. Латимер схватил чайник с подноса Фиби и налил себе чаю, оставив без внимания пустую на три четверти чашку своей сотрапезницы.

Девушка открыла сумочку и достала пачку «Пассинг клауд».

– Ну-ка, что за курево? – пренебрежительно спросил Латимер, выбирая сигарету из пачки. – Никогда раньше таких не видел. Овальные, надо же! То ли ещё будет!

Фиби щёлкнула маленькой серебряной зажигалкой и закурила. Она ясно чувствовала неодобрение миистра: девушкам не подобало курить на публике. Он вынул пачку своих сигарет – «Плейерс нейви кат» – и затянулся.

– Сегодня ночью звонил мой отец, – сказала Фиби. – Из Испании.

– Что это он там забыл? – спросил Латимер, презрительно фыркнув, будто мысль о том, что кто-то может уехать за границу, была сама по себе нелепой. Выбрал одно из маленьких пирожных, целиком засунул его в рот и, жуя, снова продемонстрировал свою жуткую ухмылку.

Закрепившаяся за этим человеком слава грубияна и любителя помахать кулаками была хорошо известна. Нечто от его воинственной, язвительной манеры поведения было присуще всем Латимерам – даже Апрель, хотя и в менее агрессивной или, по крайней мере, в более утончённой форме. Мужчины, а также и некоторые женщины из этого рода испокон веков сражались в череде войн против англичан. Теперь англичане ушли, а Латимеры и им подобные заняли их место – и не упускали возможности напомнить об этом всем остальным.

Фиби глубоко затянулась сигаретой. Она злилась на себя и с трудом не давала злости выплеснуться наружу. Горько сожалела, что связалась с этим крупным, наглым мужчиной, который вошёл сюда с важным видом и теперь самодовольно восседал в позе триумфатора среди остатков англо-ирландского сословия, которое на протяжении веков правило его родной страной. Чувствовала себя пловчихой у края трамплина, у которой сдали нервы.

– Как мне доложили, вы хотите что-то рассказать мне о моей бедной и несчастной племяннице, – сказал Латимер, подбирая салфетку и вытирая ею с пальцев крошки от пирожного. – Какое отношение к этому имеет доктор Квирк?

– Мой отец, – выпалила Фиби, и её лёгкие сжались, ибо она, невзирая ни на что, нырнула в воду, – мой отец считает, что видел Апрель. В Испании.

Министр недоуменно уставился на неё и моргнул тяжкими веками. Затем облизнул губы и быстрым взглядом окинул зал. Фиби обескураженно вспомнила манеру Пауля Фиртеля украдкой поглядывать в окно, когда тот выходил из её квартиры.

– Господь всемогущий, – выдохнул Латимер. – Апрель – нашу Апрель?! Как он мог её увидеть? Она же четыре года как в могиле, а то и больше. – Он снова ухмыльнулся своей неприветливой ухмылкой. – Я бы сказал, девочка моя, что твоему папаше, надо полагать, всё это пригрезилось.

22

Будь политическая шкура Уильяма Латимера не такой прочной, а опора на поддержку верных партийцев – не такой надёжной, он понёс бы тяжкий ущерб от цепочки трагедий, которые обрушились на его семью. В ходе последней из них его племянник Оскар Латимер признался в убийстве собственной сестры, а затем покончил с собой. Для того чтобы разрушить карьеру менее значимой фигуры, хватило бы и этого. Но Билл Латимер был не из тех, кого можно сломить невзгодами.

Понятное дело, скандал удалось замести под ковёр; это само собой разумеется. Семья дала понять, что у бедного Оскара, несмотря на статус самого уважаемого акушера страны, всегда было не всё в порядке с головой, а в тот ужасный день он пережил своего рода умственное перенапряжение – так сказал его дядюшка – и полностью потерял рассудок. И хотя Оскар утверждал, что расправился с Апрель, её тело так и не нашли, так что у коронера не оказалось иного выбора, кроме как закрыть дело. Оно было очень печальным и прискорбным, и следовало забыть о нём как можно скорее. В стране имелись более весомые проблемы.

Похороны Оскара почтил своим присутствием сам архиепископ, что рассматривалось как знак официального очищения кончины доктора Латимера от пятен греха.

В конце концов политические советники министра с привычной хитростью и ловкостью обернули весь инцидент в пользу шефа, вызвав всеобщее сочувствие к нему как к пережившему двойную трагедию и выказавшему силу духа, достойную истинного отпрыска легендарной династии патриотов и революционеров, для многих – живого воплощения Йейтсова «неукротимого племени» [29].

И верно, размышляла Фиби, можно сказать, что министр снял с бед своей семьи неплохой навар. История Оскара была лишь последним в череде несчастий, обрушившихся на дом Латимеров. Разве брат этого человека, Конор Латимер, сам вождь клана, не покончил с собой несколько лет назад в порыве благородного отчаяния? Говорили, что родина его подвела. Ирландия, за которую он боролся, была лучезарным сном, который сменился похмельным пробуждением, и это разбило ему сердце. Так гласила легенда. Мало кто знал то, что знала Фиби: что покойный герой был тем самым человеком, чьи многолетние истязания омрачили жизни обоих его детей и привели к гибели – по меньшей мере – одного из них.

Теперь министр рассматривал её из-под прищуренных век, за которыми мелькала искра затаённого подозрения – в голове у Фиби пронеслась мысль о ласке, сжавшейся в комок в углу двора лицом к лицу со стаей охотничьих собак.

– Интересно, – сказал он, – не может ли всё дело быть в том, что доктор Квирк снова забухал? – Он улыбнулся. – Извини, что спрашиваю.

Латимер заговорил тоном, который использовал во время предвыборной агитации, – напевным, простонародным говором рубахи-парня из Коннемары, жителя гор дальнего запада. На деле же все члены его семейства в течение нескольких поколений были коренными дублинцами.

– Отец был совершенно трезв, – ответила Фиби, холодно взглянув на собеседника. – Он уверен, что женщина, которую он встретил, – ваша племянница. – Чем более пренебрежительным становился этот самодовольно улыбающийся мужчина, тем больше она убеждалась, что отец прав и Апрель жива. – Он её видел, он с ней встречался, он с ней разговаривал.

Латимер пожал плечами, двигая нижней челюстью, словно жвачное животное. Его ресницы, как и брови, были бледными до полупрозрачности, что придавало лицу министра суровый, загрубелый вид, как будто он слишком долго подвергался воздействию стихий, и солнце и ветер выжгли и выдули из него всю краску.

– Поведал ли он о своём великом открытии кому-нибудь ещё? – спросил министр.

– Нет, конечно, – отрезала Фиби.

Латимер откинулся на спинку стула и принялся холодно рассматривать девушку, по-прежнему ворочая нижней челюстью.

– Доктор Квирк, как известно, большой болтун, – заметил он. – Особенно по пьяной лавочке. – Он подал знак официантке. – «Джеймисон», – попросил он, – да стакан простой воды заодно.

Фиби протянула руку и снова коснулась прохладной гладкой кожи перчаток. Руки, что удивительно, не дрожали.

Латимер уставился на нее налитым кровью взглядом. Несмотря на всё время, проведённое в высших эшелонах общественной жизни, больше всего этот человек, как ей показалось, напоминал раздражительного школьного учителя. Он отхлебнул виски и поёрзал тяжёлыми бёдрами на маленьком кривоногом стульчике.

– Было бы очень плохо, если бы об этом… – он на секунду замолчал – … об этом, скажем так, случае наблюдения бедной Апрель, имевшему место со стороны твоего отца, услышала её матушка.

Фиби изучала его. Все политики были актёрами, в большей или меньшей степени, а Уильям Латимер являлся особенно искусным лицедеем. И всё-таки он её не убеждал. Он играл роль потрясённого дядюшки, но явно не был потрясён – или хотя бы удивлён – тем, что она ему рассказала. Внезапно девушку пронзила мысль: всё это время он знал, что Апрель жива.

– Могу заверить вас ещё раз, доктор Латимер, мой отец не стал бы говорить об этом ни с кем другим.

Латимер невнятно зарычал, снова озираясь вокруг.

– Вот и хорошо, потому что всё это в любом случае какая-то дикость, – сказал он тоном, полным необъяснимой злобы. Его внимание ослабло, но он всё ещё напряжённо думал. Она так и слышала, как в его мозгу всё ворочаются и ворочаются мысли загнанной ласки. Теперь министр искоса бросил на неё сальный взгляд, и его глаза снова сузились. – Ну дикость же, согласись!

– Нет, я бы не сказала, – ответила она. – Отец в этом убеждён.

– В любом случае, будь я на твоём месте, выкинул бы это из головы, – сказал Латимер, и она ясно расслышала в его голосе нотки угрозы. – Я побеседую с доктором Квирком, когда он вернётся.

– Да, – кивнула она, не понимая в точности, на что именно соглашается.

У неё развеялись последние сомнения. Апрель жива, и этот человек обо всём знает, несмотря на глумливые отмашки.

Что же заставило Апрель бросить всё и сбежать, внушив всем, будто она мертва? Неужели её семья вынудила её уехать из страха перед скандалом, который мог бы разразиться, если бы стало известно о ребёнке, от которого она избавилась, – ребёнке, зачатом ею от родного брата? Ибо это и была последняя, ужаснейшая из тайн, которую Оскар доверил тогда в Хоуте Фиби и её отцу, знание о ребёнке, неприемлемом плоде запретной страсти, которого Апрель сама же и абортировала. И когда всё пошло не так и Апрель оказалась при смерти, именно Оскар, отец ребёнка, нашёл её и спас, а затем, по причинам, известным лишь ему одному, инсценировал убийство сестры.

Да, должно быть, это семья заставила её бежать на новое место и начать там новую жизнь. Её дядя работал в правительстве, он мог легко это устроить, мог достать ей поддельные документы и найти в Испании место, где она могла бы жить, и больницу, где она могла бы работать.

Но как они склонили Апрель к этому поступку? Она уже отрезала себя от родных – какое влияние они могли бы на неё оказать? А её мать – согласилась бы она на изгнание дочери? Что она за мать, если допустила такое? Может, её даже не посвятили в план? Может, Билл Латимер и кто-нибудь ещё, кто был в этом замешан, внушили бедной женщине, как и всему остальному миру, что Апрель умерла и потеряна для неё навсегда?

Фиби воззрилась на сидящего напротив неё мужчину, объятая запоздалым изумлением. Неужели он настолько зол, настолько жесток? На мгновение закрыла глаза. В жизни она повидала достаточно людей и знала, на что они способны.

Однако же как всё-таки странно было думать о том, что сейчас, в этот самый миг Апрель где-то находится, что-то делает, как-то проводит время, сидит в кафе или идёт по больничному коридору, или занимается любовью в какой-нибудь операционной, её одежда перекинута через спинку стула, а сквозь жалюзи над кроватью брызжет солнце. То, во что Фиби верила годами, оказалось обманом, а прошлое, каким она его представляла, или, по крайней мере, некая его часть, обернулись ничем.

Да, она любила Апрель, даже была чуть-чуть в неё влюблена. Теперь Фиби могла себе в том признаться, что было невозможно, когда она ещё считала Апрель погибшей.

Вздрогнув, девушка пришла в себя. Латимер вертел стакан с виски в ладони и созерцал его хмурым взглядом. Всё думал, рассчитывал, строил планы. Внезапно он поднял глаза и поймал её взгляд.

– Пытаюсь сообразить, что лучше сделать, – сказал он. – Полагаю, мне придётся сообщить эту новость бедной матушке Апрель – если, конечно, Квирк прав и Апрель жива, во что я до сих пор не верю.

– Может, мне не стоило вам об этом сообщать.

– Угу, может, и не стоило.

Внезапно Фиби почувствовала укол страха. Он был прав, ей следовало молчать, или, если уж непременно нужно было кому-то об этом рассказать, то менее всего стоило делиться своим знанием с этим человеком.

Он задумался на некоторое время, глотая воздух, затем снова разразился гневом:

– Я-то думал, с этой паршивой девчонкой навсегда покончено! Всем нам, а особенно бедной своей матушке, она приносила одну только душевную боль, с того мига как вылезла из колыбели и начала доставлять нам всем неприятности. И, конечно, мораль ей читать было бесполезно – что бы ни говорили, она только сильнее упиралась. Подумать только, как ею дорожил отец… – Он замолчал, бросив на Фиби острый, оценивающий взгляд. Та видела, что он читает по глазам: она слишком хорошо знает, до какой степени отец Апрель дорожил своими детьми. – Относился к ней как к принцессе, – продолжал Латимер, подбивая её возразить, – и чем же она ему отвечала – только растравляла сердце своим скандальным поведением! Помилуй меня Господи за такие слова, но она была бесстыжей сукой!

Латимер поставил пустой бокал на стол, расправил плечи и глубоко вздохнул. Теперь он взял на себя роль человека, сожалеющего о том, что позволил скорби и праведному гневу временно лишить себя здравого смысла. К горлу у Фиби комком желчи подкатило презрение.

– Апрель была моей подругой, – сказала она, приподняв подбородок и устремив на министра холодный, ничего не выражающий взгляд. – Была – и есть.

23

Латимер заказал ещё виски. Он наблюдал за Фиби с пытливым блеском в глазах. Пытался вычислить – она ясно это видела – глубину её познаний о его семейных тайнах и то, сколько могла ей рассказать Апрель. Девушка ответила ему немигающим взглядом. Она больше не боялась этого человека. По правде говоря, даже задавалась вопросом, не испытывает ли он страха перед ней.

– Как думаешь, насколько хорошо ты знала нашу Апрель? – спросил министр, выдавливая улыбку; было видно, что это даётся ему не без труда.

Фиби пожала плечами:

– А что такое «хорошо»?

Ответ разозлил министра, и улыбка исчезла; лоб его покраснел, а руки, лежащие на коленях, сжались в кулаки. О да, он был опасен!

– Буду весьма благодарен, если ты постараешься держать себя в рамках приличия, барышня, – тихо сказал он, снова заворочав челюстью. – Я здесь не для того, чтобы выслушивать дерзости от таких, как ты.

Фиби ощутила спокойствие. Когда Латимер переставал притворяться душевным и компанейским парнем и делался хамом, каковым был в действительности, противостоять ему становилось легче.

– Апрель была моей подругой, – безыскусно повторила она. – Я думала, будто знаю её лучше всех, но потом поняла, что, видимо, ошибалась и не знала её вообще.

Латимер взорвался.

– Потом?! После того, как она умерла?

Он сгорбился, голова его втянулась в широкие плечи.

– Да, после того, как она якобы умерла, – спокойно сказала Фиби. – После того, как она исчезла и не оставила друзьям ни слова о том, что случилось, или о том, почему уехала. – Девушка не смогла сдержать горечь в голосе. – Потому что в глубине души я всегда знала, что она не умерла. Знала!

Латимер пожал плечами. Расслабился. Было видно: министр решил, что она не несёт той угрозы, которой он страшился. Что с того, если её отец увидел его племянницу живой? Она по-прежнему настолько далеко отсюда, что её фактически не существует.

– Скажи мне, кто водился с ней, кроме тебя? – спросил он. – У вас там вроде была целая банда…

– Во-первых, Джимми Майнор…

– Тот самый репортёр, которого убили?

– Ещё Изабель Гэллоуэй.

Латимер запрокинул голову назад и презрительно раздул ноздри.

– Это которая актриса, из Гейт-театра? – Теперь он ухмыльнулся. – Та, что вроде как… это самое… с твоим отцом?.. – Он картинно спохватился: – Ой, прошу прощения, как лучше сказать? Та, что некоторое время встречалась с доктором Квирком?

Фиби знала, что лучше не ловить его на слове.

– Ещё Патрик Оджукву, – продолжала она.

Это имя вызвало кислый смешок.

– Тот чернокожий парень, нигериец? Я знал о нём. Насколько помню, его депортировали. – «Тебе ли не знать, – подумала она, – ты ведь и тогда работал в правительстве». Латимер покачал головой, посмеиваясь. – Что сказать, подходящая компашка для нашей Апрель! Эстрадная актрисулька, газетный щелкопёр, черномазый хрен…

– И я.

– И ты, – сказал он, скривив рот в подобии ухмылки. Оглядел её с ног до головы с ледяной весёлостью, отметив незатейливое чёрное платье с белым кружевным воротничком, безликую причёску, потёртую чёрную сумочку и практичные туфли. – По мне так ты выбивалась бы из всей этой гоп-компании.

Латимер взял свою чашку, налил чаю в блюдце, поднёс блюдце к губам обеими руками и отпил, издавая хлюпающие звуки. Фиби с отвращением наблюдала за его действиями.

– Наверно, чай остынет, – сказала она.

– Ничего, я привык, – ответил он, отхлебнув ещё глоток. – Попробовала бы ты ту бурду, что нам подают вон там, – он дёрнул подбородком в сторону правительственных зданий, – таким и лошадь бы погнушалась.

Латимер рассмеялся. Он снова заговорил своим агитационным тоном, который обычно приберегал для «своих». Поставил блюдце на стол, оглядел зал в поисках оскорблённых взглядов утончённой публики и закурил ещё одну сигарету.

– Вообще-то мне пора идти, доктор Латимер, – сказала Фиби.

Ей вдруг стало тошно. Захотелось оказаться как можно дальше от этого ужасного человека. Утром она получила письмо от Дэвида Синклера, её бывшего парня, который расстался с ней, когда эмигрировал в Израиль. Это послужило для Фиби толчком – столь неожиданное послание из прошлого, да ещё из таких дальних краёв, даже дальше, чем из Испании. Бо́льшая часть написанного Дэвидом представляла собой скучный отчёт о повседневных делах, но заключительный абзац содержал в себе нечто более тревожное:

Тебе стоит пересмотреть своё решение и приехать сюда. В Израиле начинаешь больше ценить жизнь, каждое мгновение таит в себе и опасность, и благоприятную возможность. Мы строим страну с нуля. Тебе бы понравилось.

Прочитав эти строки, Фиби кисло улыбнулась. Уезжая, Дэвид говорил совсем иначе. О да, он предлагал ей поехать вместе с ним, но она прекрасно знала, что на деле он этого не хочет.

Письмо было подписано: «С любовью, Д.» Она прочла его дважды – сначала стоя в холле у большого квадратного стола, а затем вернулась наверх в квартиру, села у окна и перечитала заново.

«И опасность, и благоприятную возможность» – что он имел в виду? Смертельная опасность, предположила Фиби, заключается в вероятности в любой момент быть убитым – как-никак, стране со всех сторон угрожали вражеские государства и люди, бурлящие ненавистью, – но какую «благоприятную возможность» он мог предложить ей там, посреди пустыни?

Письмо Фиби сохранять не стала. Смяла его в кулаке и выбросила в мусорное ведро на кухне. Нет, она не злилась. Однако была озадачена тем, что Дэвид решил написать ей именно сейчас, спустя столько времени. С тех пор как он уехал, прошло четыре года. Он родился в Ирландии, а потому, вероятно, тосковал по дому и чувствовал жалость к себе. Однако эти слова – «опасность» и «благоприятная возможность» – засели у неё в голове. Они казались одновременно тревожными и заманчивыми, как «нечистые мысли», о которых предостерегающе твердили монахини в монастыре. В глубине её души всегда таилось желание вырваться на свободу, начать жизнь с чистого листа на новом месте. Так же, как сделала Апрель.

Она отправится в Сан-Себастьян, как и призывал Квирк, и найдёт там свою любимую пропавшую подругу, чудесным образом вернувшуюся к жизни, подобно Гермионе в пьесе Шекспира, название которой Фиби никак не могла вспомнить.[30] Несмотря на весь ужас и обман, несмотря ни на что, с историей Апрель была связана определённая доля романтики.

Латимер подозвал официантку и на этот раз заказал бокал «Гиннесса».

– Мне, конечно, уже хватит, – сказал он, лукаво подмигнув официантке, – но я испытал шок, так что можно. – Хохотнул, кашлянул и повернулся к Фиби. – «И многие тела усопших воскресли и, выйдя из гробов, явились многим» [31], а?

Латимер снова рассмеялся. Фиби смотрела на него с трепетом и отвращением. Его смех был не смехом, а каким-то безрадостным карканьем. Как такой человек уживался с самим собой?

Официантка принесла бокал «Гиннесса». Настроение Латимера снова изменилось. Он молчал, корпя над напитком. Фиби демонстративно собрала перчатки и сумочку, но мужчина, сидящий напротив, похоже, этого не заметил. Его мысли опять витали где-то далеко.

– Знаешь, я, бывало, водил её в зоопарк, когда она была маленькой, – бормотал он, потирая подбородок. – Она любила слонов. Говорила, что они словно прибыли из другого мира. Прямо вижу, как она это говорит – «словно существа из другого мира, дядя Билл», – этим своим смешным голоском, такая вся пай-девочка. Странной она была, даже тогда, в детстве. – Он прервался и вытаращился на Фиби с внезапной злобой. – Я, чтоб ты знала, сроду не слыхал обо всех этих вещах, – резко заявил он, – ни о том, как мой брат делал что-то там с ней и Оскаром, ни о том, что там после происходило между ними двоими, Оскаром и ею. Я узнал об этом только много позже. Кабы я знал, уж я бы это так не оставил… – Он выпил и вздохнул. – О Господи, какая ужасная трагедия!

Фиби окинула его взглядом, охваченная дрожью отвращения. Ей была знакома эта пришибленная сутулая поза, эти опущенные уголки глаз, это печальное покачивание головой. Её отец сделал жалость к себе своим смыслом жизни.

– Если Апрель жива, – сказала она, – а я убеждена, что она жива, то её отъезд явно связан с братом, отцом и тем, что они с ней делали, – со всей этой «ужасной трагедией», как вы это называете.

Латимер бросил на девушку быстрый, колючий взгляд. Он понял, что она видит его насквозь, и ему это не нравилось.

– Если она жива спустя столько времени, – промолвил он, – мне будет что ей сказать при встрече.

– Собираетесь отправиться туда, в Испанию? – спросила Фиби, не в силах скрыть нотку тревоги в голосе.

Министр покачал головой.

– Да у меня и тут дел по горло – выборы под угрозой, помоги нам Господи! – Он мрачно ухмыльнулся, обнажив ряд удивительно мелких ровных зубов. – Я свяжусь с послом, или с консулом, или с кем там нужно связаться по этому поводу. Думаю, какой-нибудь наш представитель у них… как же она называется? в Стране Басков?.. словом, кто-нибудь из наших у них там найдётся. Хотя о чём мне его попросить, не знаю. Думаю, для начала ему стоит связаться с доктором Квирком. Где он остановился?

Фиби сразу насторожилась.

– Думаю, в каком-нибудь довольно крупном отеле, – сказала она с намеренной неопределённостью. – Где-то на берегу моря.

– Ну да, любит твой папаша пожить на широкую ногу.

Латимер допил пиво и встал. Она уловила его пресный, слегка кисловатый запах – запах человека, который слишком много времени проводит в прокуренных помещениях различных комитетов и недостаточно часто отправляет свои костюмы в химчистку.

– Если твой отец позвонит снова, дай мне знать, – сказал он, засовывая руки в рукава пальто, которое официантка держала у него за спиной.

– Да, я сообщу, – пообещала Фиби.

Она лгала. Она не хотела больше иметь дело с Уильямом Латимером.

Когда он ушёл, официантка робко посмотрела на неё, показывая счёт.

– Мужчина забыл заплатить за выпивку, – сказала она.

24

Терри Тайс заселился в ночлежку на Гардинер-стрит, которая величественно именовалась «Герб Гардинера». Он мог бы позволить себе что-нибудь получше. Вопрос был не в деньгах – их-то у Терри, благодаря работёнкам, которые Перси успел подкинуть ему за те шесть месяцев, что они знали друг друга, имелось предостаточно. Однако остановка где-нибудь в «Грешеме» или «Шелбурне» могла бы привлечь к его персоне излишнее внимание. «Держись среди своего брата, – говаривал Реджи Крэй, – лучшей маскировки в жизни не сыщешь». Эх, прислушаться бы Реджи к собственному совету, а не хороводиться с богатеями! Большой он был сноб, этот Реджи.

Старикан за стойкой в «Гербе Гардинера» смахивал на моржа – у него были толстые плечи, покатая спина и усы с уныло обвисшими кончиками. Череп старика был почти полностью лыс, при этом воротник его засаленной униформы усыпала перхоть. Он толкнул через стол книгу регистрации жильцов и равнодушно наблюдал, как Терри расписывается в графе. С постояльцев взымается залог в пять фунтов, сказал старикан и скользнул взглядом полуприкрытых глаз в сторону дорогого чемодана Терри – «Харродс», свиная кожа, – но никак его не прокомментировал. Из уголка губ старика торчала сигарета с дюймовой головкой пепла на конце. Он не вынимал её изо рта, даже когда говорил – а говорил он мало, – и пепел не спешил опадать. Что ж, всяк хорош в каком-то деле, размышлял Терри.

Настроение у него было на высоте. Приятное и расслабленное. Впрочем, примешивалось к этому и какое-то смутное чувство – чего? Похоже, что выжидания. Но выжидания – опять-таки чего? Проваландаться несколько дней в Дублине – не сказать чтобы такая уж заманчивая перспектива.

Окно его номера на первом этаже выходило на двор, заставленный мусорными баками. На почерневшей от сажи кирпичной стене сидела, помахивая хвостом, шелудивая кошка с рыжей шерстью. Незадолго до того шёл дождь, но сейчас прекратился, и установилась ветреная погода, а по чистому голубому небу мчались высокие облака. Весна. Должно быть, поэтому Терри и обуревало это пузырящееся чувство. В такие дни всегда кажется, будто вот-вот что-то произойдёт. Да притом, как пить дать, что-нибудь хорошее.

Он умылся у крошечной раковины в углу комнаты, размышляя, сколько коммивояжёров справило в неё за все эти годы малую нужду. Затем сменил костюм на тёмно-синий пиджак с латунными пуговицами и бежевые брюки со стрелками, о которые можно было порезать палец. Чёрные туфли, которые он носил, не подходили к светлым брюкам, поэтому Терри надел пару коричневых кожаных мокасин на низком каблуке с золотыми пряжками на подъёмах. «Пенни-лоферы», как называли такую обувь в Америке. Интересно, при чём тут пенни?.. С тех пор как Терри начал зашибать настоящую деньгу и мог позволить себе приличные шмотки, он всегда старался быть на стиле. Снял с крючка на двери свое кургузое пальто, но вместо того, чтобы просунуть руки в рукава, накинул его на плечи по парижской моде. Осмотрел себя в ростовое зеркало на дверце шкафа. Кто-то сказал, что он немного смахивает на Томми Стила [32]. Сам он этого подобия не улавливал. Скорее Терри ожидал от себя сходства с Фрэнком Синатрой. Фрэнки тоже был невысоким парнишкой.

Он дошёл до О’Коннел-стрит и поглазел на колонну Нельсона. Она была вовсе не такой высокой, как та, что на Трафальгарской площади, – или, по крайней мере, так ему показалось.

Давненько всё-таки Терри не бывал в Дублине! Детский дом, в котором он провёл детство, находился далеко на западе, в местечке под названием Каррикли. Пару раз в год его и ещё с полдесятка воспитанников возили в город на поезде чем-нибудь полакомиться в сопровождении одного из братьев – как правило, Харкнесса, самого большого отморозка в приюте.

Вот это были деньки, горько подумал Терри. Да уж, деньки были незабываемые! Как-то раз ему так всё осточертело, что он попытался перерезать себе горло. Налажал, понятное дело. Кровищей всё заляпал. Промариновался неделю в лазарете с перевязкой, а в день, когда вышел, Харкнесс отвёл его за котельную и отмудохал там до полусмерти.

Он перешёл на другую сторону улицы – посмотреть, на месте ли то самое кафе-мороженое из прежних времён. Кафе оказалось на месте. Даже название осталось тем же – «Пальмовая роща». Выглядело оно, правда, меньше и неряшливее, чем он помнил. Харкнесс оставлял его и остальных там на час, а сам отправлялся через дорогу в отель «Уиннс». Там всегда имелось в достатке священников или «братьев-христиан» [33], так что было с кем пропустить по стаканчику вискаря да посудачить о том, о чём там судачили эти ублюдки. «Уиннс» был поповским заведением, их излюбленным местом для возлияний. Надо сказать, бухло вовсе не поднимало Харкнессу настроение – сказать по правде, оно делало его ещё более угрюмым и мстительным, чем…

«Хорош!» – осадил себя Терри. Хватит думать об этом – о Каррикли, о Харкнессе, о фонарях под глазами, о крови на плитке в ванной и всей прочей бодяге. Это всё дело прошлое, было да сплыло, сейчас всё иначе. В кошельке приятно похрустывали пять десяток, а ещё одна пачка ждала в отеле, зашитая в подкладку чемодана. В пиджаке и мокасинах с пряжками он выглядел просто отпадно. Он был молод, дерзок и умел профессионально мочить людей. А над ним больше не было Харкнессов, которые бы его травили и опускали.

И всё же Терри не мог отделаться от мысли, что он, Харкнесс, по-прежнему ошивается где-то рядом. Не так уж он был и стар. Здорово было бы свидеться с ним как-нибудь невзначай в тёмном переулке ночною порой. Пуля для такого дела, понятно, не годится, слишком быстра, тут не обойтись без ножа. Да, заточка – это то, что нужно, ею можно будет сработать медленно и плавно.

* * *

В городе у Терри имелись связи, и, в принципе, следовало их поискать. Был, к примеру, парень, который покупал и продавал лошадей в Смитфилде. Как его звали? Коннорс, точно! Джоуи Коннорс. Цыган, ясное дело, все Коннорсы были из цыган, но против него Терри ничего не имел. Ещё был один кореш из Лондона – сделал сюда ноги после того, как обмишулился с ограблением банка, да так и не вернулся. Держал паб под названием «Висельник» вверх по реке у железнодорожной станции Кингсбридж. Местечко было шумное и весёлое. Туда частенько забредали педики в поисках случайного перепиха. А уж охочих до такого добра в «Висельнике» хватало. Впрочем, этим Терри было не отпугнуть. Одно можно сказать в пользу педиков: они оживляли обстановку. Некоторые из них бывали забавны, порой так вообще угарны до колик – когда не слишком увлекались попытками облапать тебя за ногу или пощупать за задницу. В тот единственный раз, когда был там, Терри развлекался тем, что посылал ложные сигналы, а когда на них кто-то клевал и приближался к нему, зыркал своим фирменным взглядом, от которого люди враз бледнели и давали заднюю, словно только что увидали призрак своей бабушки.

Именно там, в «Висельнике», и собирался он прикупить себе новый ствол.

При мысли о том, что от кольта придётся избавиться, сердце обливалось кровью, но деваться было некуда. От плана привезти его сюда и достойно похоронить на каком-нибудь поросшем вереском склоне холма Терри отказался. Слишком рискованно было бы таскать оружие через таможню. Через час после Холихеда он вышел на палубу, когда вокруг никого не было, и уронил его за борт – точно так же, как сбросил бренные останки Перси в Лондонский Пул. Если пистолет и произвёл всплеск, Терри этого не услышал. Как раз в тот момент, когда он выпускал ствол из рук, из полумрака вылетела чайка и пронеслась так близко, что он почувствовал шелест её крыльев. Здоровенная оказалась тварь, крепко она его тогда напугала! Нет, Терри не был суеверным, но всё же…

Теперь он не мог выкинуть из головы образ этого милого маленького пистолетика, наполовину воткнувшегося в песок на дне Ирландского моря.

Кореш из Белфаста, с которым Терри познакомился в каком-то из клубов Сохо, дал ему имя одного парня, тот торговал как раз тем самым товаром. Звали парня Ленни или как-то так – информацию о нём Терри хранил записанной на обратной стороне конверта в гостинице, полное имя и номер телефона, по которому с ним можно было связаться. Через некоторое время он вернется и позвонит ему, договорится о встрече в «Висельнике», как в старые добрые времена, если двери заведения по-прежнему открыты. Но сначала ему хотелось выпить.

Он забрел в «Уиннс» – его путешествие превращалось в настоящую прогулку по аллее Памяти, – сел у стойки и заказал пинту биттера. Бармен был в белоснежной рубашке, галстуке-бабочке и клетчатом жилете. Терри нравилось, когда люди, обслуживающие его, одеты подобающим образом. Впрочем, гением этого парня было не назвать. Он, к примеру, не знал, что такое светлый эль.

– Светлый эль? – повторил Терри с недоверчивым смехом. – Так это же пиво! Пшеничное. «Лондон прайд» с пивоварни Фуллера.

Обалдуй за стойкой кивнул и ухмыльнулся, но так ничего и не понял. Терри начал серьёзно сомневаться в Дублине. Может, стоило отправиться на остров Мэн, или на Джерси, или ещё куда – да хоть в Канаду! У него были средства, он мог двинуть куда угодно, но его потянуло домой. Дом, милый дом… Терри усмехнулся про себя. Ну какой из этого места дом? Его дома нет нигде. Свободный и беззаботный, а весь мир перед ним на блюде – к такой жизни он привык и не собирался от неё отказываться.

В конце концов он остановил свой выбор на полупинте «Смитвикса». Напиток отдавал мыльным привкусом, но это был эль, и он был светлым. Терри закурил «Кэпстан» и оглядел бар. Много красного дерева и латуни – как обычно. В целом интерьер напомнил ему заведение возле Семи циферблатов [34], на заднем дворе которого он однажды ночью выстрелил одному фрукту в лицо. Фрукт был из конокрадского племени и имел неосторожность наехать на одного из женоподобных дружков Перси. В принципе хороший, тихий паб, с приличной публикой вместо обычной толпы мелких деляг и шлюх за пять шиллингов. Жаль, что Терри больше его не увидит, во всяком случае – изнутри. Он никогда не возвращался в места, где провернул работёнку. Это было ещё одно из его правил.

В дальнем конце бара сидели два священника, каждый с бокалом виски в руке. Значит, здесь ничего не изменилось. Священники были краснолицые, сытые и уже наполовину набравшиеся. Он снова подумал о брате Харкнессе, но усилием воли отбросил эти мысли. Не хотелось, чтобы разум вновь заволокла пелена красного тумана… За стрельбу по святым отцам здесь по головке не погладят. Да и потом, ствола-то у тебя нету, помнишь? Без пушки в кармане он чувствовал себя полуголым.

Терри оставил пиво недопитым, слез с барного табурета и надел пальто. Не успел выйти на улицу, как начался ливень: крупные капли сыпались на тротуар, словно брошенные горсти монет. Он остановился и укрылся в дверях какого-то магазина. Дождь не пошёл на пользу ни его обуви, ни лёгкому пальто, которое обошлось ему в «Хэрродсе» в двадцать гиней. Хотя чего там говорить, так-то в двадцать гиней обошлось оно Перси.

Бедный старый Перси! Находясь в настроении, старик всегда щедро отсыпал ему денежек. Натуральная фея-крёстная. Терри тихонько хохотнул. Вот это ловко сказано! В его воображении тут же всплыла картинка: Перси порхает в воздухе в маленькой красной юбочке с оборками и сверкающей диадеме да размахивает волшебной палочкой.

Затем настроение внезапно испортилось. Что он забыл здесь, в этом сером, промозглом, богом забытом городе? Терри высунул голову из дверного проёма и посмотрел наверх. Тучи рассеивались, и сквозь них рваными бледными лоскутьями проглядывало голубое небо. Он созвонится с этим парнем по поводу ствола, условится встретиться в «Висельнике», сделает дело и вернётся в Лондон. Ну и что, если тело Перси уже нашли? С убийством его ничто не связывало. Что касается мусорских бумаг, то его не существовало на свете. Он, Терри Тайс, был Человеком-невидимкой.

Он поднял воротник пальто и направился в сторону Гардинер-стрит. Чёрт с ними, со штиблетами – они и сами о себе позаботятся, ну а он может купить себе другую пару или пойти босиком.

Пойти босиком? Иногда ему в голову приходили самые дикие мысли. Терри представил себе, как шлёпает по этой городской улице в своём дорогом пальто и элегантных брюках, с мокрыми волосами – и без обуви. Ни башмаков, ни носков, только эти две бледные ласты в синих прожилках, болтающиеся на концах его ног, словно какие-то твари, выуженные из пучины морской. Но почему бы и нет? Кто его остановит? Если люди станут над ним смеяться, он прикончит их на месте, не колеблясь ни секунды.

Только вот – ну да, конечно! – ствола-то у него и не было.

Он задумался, как выглядят сейчас ноги Перси – а также его руки, а также одутловатое старческое лицо. Небось, похож сейчас на мешок с зерном, перевязанный посередине верёвкой, раздутый, лоснящийся и вот-вот готовый лопнуть. Терри видел утопленников. Терри вообще всякого насмотрелся.

В гостинице он сбросил пальто и повесил его на вешалку над ванной, затем вытер волосы полотенцем и тщательно расчесался. Попытался не встретиться взглядом с зеркалом. В зеркалах невозможно спрятаться от себя, в каком бы обличье ты перед ними ни предстал. Он думал, это как-то связано с тем, что твоё отражение как бы вывернуто наизнанку. Однажды в каком-то ресторане в Мейфэре – угощал Перси, это понятно, – его усадили лицом к стыку двух стеклянных стен под прямым углом, так что он каким-то образом смог увидеть своё лицо невывернутым. Это был сущий шок. Собственное лицо едва удалось узнать. Глаза сидели на неправильном уровне, нос искривился, а рот выглядел так, будто Терри хватил инсульт. Несколько дней после этого Терри чувствовал себя не в своей тарелке. Казалось, внутри него до сих пор таится кто-то другой, тот самый зазеркальный человек. Телефона в номере, понятно, не было, поэтому пришлось спуститься и втиснуться в деревянную кабинку напротив стойки регистрации. Воздух внутри был густым и затхлым, каким он себе представлял воздух в тюремной камере, пахло сигаретным дымом и потом. Он взял трубку и тщательно протёр микрофон платком. Они ведь кишмя кишат микробами, эти телефоны. Пенсы со звоном упали в ящик.

– Это мистер Перси, – назвал Терри первую пришедшую на ум фамилию. – Один наш общий друг дал мне ваше имя. Мне нужно заказать кое-какую штуковину. – Он прислушался в ожидании. – Что? Да, верно, модель для закрытых помещений.

Разум снова вернулся к мыслям о покойном мистере Перси Антробусе, эсквайре. Вообще Терри никогда не уделял старику особого внимания, но теперь, когда было слишком поздно, его образ прочно замел в голове.

Кем был Перси – точнее, что он был по жизни за человек? Сам он утверждал, что якобы воевал на войне в каком-то засекреченном подразделении. «Спецоперации», – говорил он, опуская одно веко, как жалюзи, и постукивая пальцем по носу. Однажды ночью, будучи под хмельком, дочиста выложил Терри историю о немецком часовом, которого якобы завалил голыми руками – так он и сказал, «голыми руками», широко пуча слезящиеся глаза и торжественно кивая. По тому, как Перси говорил, было ясно, что старый хрен заливает как дышит. Терри знал об убийстве всё: каково оно на вид, на ощупь – даже на запах. Также он знал, что Перси ни разу в жизни никого не убил. На следующий день, когда Терри надавил на старика, тот, хихикая, в этом признался. Всё оказалось гоневом: и ужас в глазах у фрица, и то, как он звал Mutti [35] и намочил штаны, – вся эта байка от начала до конца. Терри стало мерзко.

Видишь? Каждому охота быть крутым парнем, даже старому жиртресту Перси.

Тип из телефонной трубки согласился встретиться тем же вечером в «Висельнике». Сказал, что волына будет при нём. Тридцать фунтов, без лишних вопросов. Терри сбил цену до двадцати пяти.

– Нет, не для чего-либо конкретного, – сказал он. – Просто охота иметь при себе погремушку – так, на случай, ежели понадобится проделать кому-нибудь вентиляционное отверстие.

При последних словах оба гоготнули.

25

Фиби злилась на себя. Что дёрнуло её пойти не к кому-нибудь, а именно к Уильяму Латимеру и рассказать ему о телефонном звонке Квирка? Её била дрожь, а когда девушка закурила сигарету, руки так тряслись, что ей едва удалось не загасить пламя спички. Заплатив за чай и выпивку Латимера, она сбежала из «Шелбурна» и зашла в «Деревенскую лавочку», которая располагалась неподалёку, – необходимо было посидеть где-нибудь в тишине и собраться с мыслями. Фиби поспешила вниз по лестнице, что вела в кафе, и направилась прямо к своему традиционному угловому столику.

В груди что-то трепетало, словно там был заперт рой из нескольких десятков переполошившихся бабочек.

Пухленькая официантка с жировиком на носу дружелюбно улыбнулась посетительнице. Значок на лацкане гласил, что её зовут Розита, но это казалось маловероятным – она совсем не похожа на Розиту, подумала Фиби. Эта женщина работала здесь, в «Деревенской лавочке», дольше, чем помнила Фиби, – как минимум уже тогда, когда они встречались здесь с Джимми Майнором. Джимми был прирождённым газетчиком, репортёром вплоть до подмёток своих туфель-корреспондентов, как он обычно говорил. Джимми также был большим киноманом и нахватался из фильмов всяческих хлёстких выражений – хотя Фиби и подозревала, что он даже ни разу не видел ни одной пары этих самых туфель-корреспондентов. Одна из историй, которую он расследовал и в которой был замешан Квирк, в итоге привела к его собственной гибели. Фиби ясно помнила тот день, даже тот самый момент, когда услышала, что тело Джимми нашли плавающим в канале у моста на Лисон-стрит. Его избили до смерти и сбросили в воду, как собаку, подумала она тогда. Как собаку…

Тут Фиби на мгновение закрыла глаза, успокаивая себя. За свою жизнь она повидала слишком много жестокости. Всё из-за Квирка, из-за того, что она приходилась ему дочерью. Он был хорошим человеком, но носил в себе зло, как Тифозная Мэри [36].

– С вами всё в порядке? – заботливо поинтересовалась официантка.

– Что? – пробормотала Фиби, подняв глаза на доброе лицо девушки. Заставила себя улыбнуться. – А-а, да-да, всё нормально. Спасибо.

Девушка оглядела помещение. Ей доводилось заходить сюда и с Апрель, причём не один раз. Впрочем, в «Деревенской лавочке», чья клиентура состояла почти исключительно из домохозяек, на сутки приехавших в город за покупками, таким, как Апрель, было слишком скучно – если там вообще бывали такие, как Апрель, в чём Фиби скорее сомневалась.

А вот Испания – Испания Апрель вполне подошла бы. Эта страна, со всеми тамошними корридами и танцами фламенко, наверняка оказалась достаточно полна жизни даже по её меркам. Раньше люди часто говорили, что Апрель «необузданная». Неужели теперь её удалось обуздать?

В «Шелбурне» чай был бледно-жёлтым и полупрозрачным, ну а здесь он имел цвет лишь слегка разбавленной патоки. Фиби даже не была уверена, стоит ли его пить. Вроде кто-то сказал, что в чае содержится ещё больше кофеина, чем в кофе? Меньше всего ей сейчас нужен стимулятор – она и так была возбуждена донельзя. Тем не менее дрожь в руках прекратилась, а бабочки в животе начали складывать крылышки.

Ей пришла в голову мысль. Друг Квирка по фамилии Хэкетт, старший суперинтендант сыскной полиции Хэкетт – вот кому, а вовсе не Уильяму Латимеру, стоило бы ей позвонить! Почему она о нём не подумала? Это ведь он и вёл расследование исчезновения Апрель. Когда прошло несколько недель, а её тело так и не нашлось, он закрыл дело – несомненно, с облегчением. Хэкетт явно был рад избавиться от Латимеров. От людей из этой касты, могущественных и опасных, ему, простому полицейскому чиновнику, явно хотелось держаться как можно дальше.

Она выкурила сигарету, затем встала, заплатила за чай и за булочку, от которой съела только половину, и поднялась по ступенькам на дневной свет. Направилась через дорогу к телефонной будке, стоящей в тени каштана. Однако у неё больше не оставалось мелких монет, а потому пришлось вернуться в кафе и попросить у дружелюбной официантки сдачи с шестипенсовика. Официантка, отсчитывая монеты из кассы, покраснела и вдруг сказала:

– Приятно снова видеть вас здесь после столь долгого отсутствия.

Фиби опешила. Однако же да, прошло много времени с тех пор, как она бывала здесь с Джимми Майнором, с Апрель, даже с Изабель Гэллоуэй, хотя та была пташкой-полуночницей и часто не вставала до середины дня, а потому предпочитала другие заведения – «Шекспира» или «Замковый двор». Боже, как же давно это было! С высоты сегодняшних дней тогдашняя жизнь казалась такой простой, такой невинной!

– В последнее время я нечасто бываю в этих местах, – сказала она официантке, кладя пенни в сумочку.

Почему же она так сказала? Она ведь жила на Бэггот-стрит и, можно сказать, бывала в этих местах постоянно…

Официантка снова улыбнулась. Какими добрыми бывают люди – и всё же юношей забивают до смерти и избавляются от их трупов, как от собак, а девушек истязают близкие родственники, после чего принуждают их бежать за границу. Фиби улыбнулась и прикусила губу. Трудно было представить, что Апрель Латимер смогли принудить сделать что-то такое, чего она не хотела.

Фиби поспешила через дорогу, снова вошла в телефонную будку, набрала номер оператора и попросила соединить её с отделением полиции на Пирс-стрит.

Голос Хэкетта напомнил ей о чае в кафе – крепком, коричневом, тёплом и горько-сладком. Она обнаружила, что снова улыбается в трубку.

– А-а, мисс Фиби! – воскликнул детектив. – Да никак это вы? – Хэкетта забавляло общаться с ней, утрируя свой литримский говорок и изображая неотёсанного провинциала, каковым он не был. – Чем же это я могу быть вам пользителен?

Она рассказала ему о телефонном звонке Квирка и о своей встрече с Уильямом Латимером. Хэкетт молчал добрых десять секунд. Фиби практически слышала, как он думает.

– Извините, – сказала она, – надеюсь, я не…

– Приезжайте сюда, в участок, хорошо? – предложил он, переходя на официальный тон. – Я скажу ребятам на вахте, чтобы они вас ждали. Просто назовите свою фамилию, и вас пропустят.

И детектив повесил трубку, не попрощавшись. Несколько минут Фиби простояла с трубкой в руке, слушая безучастные гудки и хмуро глядя сквозь маленькие квадратные стекла телефонной будки на спутанные зелёные космы деревьев за оградой площади. Она чувствовала себя разочарованной. По тому, как изменился тон его голоса, было ясно, что Хэкетт не более чем Уильям Латимер обрадован вероятностью того, что Апрель жива и находится в Испании.

Девушке казалось, что она продирается сквозь колючие заросли. Нет, звонить Хэкетту не стоило – как и Уильяму Латимеру. Но тогда, может быть, Квирку с самого начала не стоило звонить ей? Может быть, мёртвых лучше попусту не тревожить – даже если они не мертвы, но решили казаться таковыми? В конце концов, так ли рада была семья Лазаря, когда Иисус вернул его к жизни и тот воротился домой, потирая руки и требуя накрывать на стол?

Предвечерний свет приобрёл оттенок жемчужно-серого, и над деревьями по небу плыли большие тяжёлые серебристые облака. Прежде чем выйти из телефонной будки, Фиби закрепила шляпу булавкой, чтобы та не улетела. Казалось, всё пришло в движение, и ничто не хотело оставаться на месте. Сам мир внезапно стал непостоянен и изменчив.

26

Фиби задумчиво шла мимо чёрной чугунной ограды. Она никуда не спешила. Вымотанная противостоянием с Биллом Латимером, она опасалась ещё одной возможно неприятной встречи, хотя только что сама же о ней просила. Старший суперинтендант Хэкетт, несмотря на всё своё внешнее добродушие, бывал непредсказуем.

Идя, она проводила кончиками пальцев по прутьям решётки. Слой краски, нанесённой в незапамятные времена, был шероховатым и блестел, как мокрый уголь. Весенний ветерок качал ветви платана над головой и осыпал её потоком капель, отчего на ум пришла мысль о похоронном ритуале и священнике, что окунает в сосуд со святой водой маленькую серебряную штуковину в форме барабанной палочки и встряхивает ею над гробом. Фиби давно отпала от веры и не посещала мессу с тех пор, как… о, да она даже не помнила, с каких именно пор! Всё это теперь казалось таким далёким – все эти церемонии и таинства, святое причастие, коленопреклонение, молитвы и покаяние. Единственным, во что она действительно верила в детстве, было учение об Аде. С тех пор Фиби изрядно насмотрелась на земную жизнь и поняла: для того, чтобы сполна хлебнуть из чаши ужасов, вовсе не обязательно ждать посмертия.

На Графтон-стрит её внимание привлёк худощавый, узколицый молодой человек; он стоял у книжного магазина «Эблана» [37] и с горько-презрительной полуулыбкой разглядывал выставленные в витрине книги. На нём было аккуратное маленькое пальтишко пастельных тонов, застёгнутое на все пуговицы, хорошо отглаженные бежевые брюки, штанины которых едва доходили до щиколоток, и светло-коричневые мокасины с позолоченными пряжками. Что-то в этом юноше, не совсем ясно, что именно, – возможно, эти пряжки или острые стрелки на брюках, – вызвало в ней внезапный, мимолётный прилив жалости. Стоя у витрины и чванливо ухмыляясь при виде книг, которые никогда не прочтёт, он выглядел таким напыщенным, что её сердце рванулось к нему из груди. Было совершенно ясно, что он не тот, кем себя воображает, – и даже не представляет, что окружающие способны раскусить его с одного взгляда.

Добравшись до отделения Гарды на Пирс-стрит, Фиби по обыкновению остановилась полюбоваться на миниатюрные каменные головы полицейских, вмурованные в известковый раствор над дверью. Они сохранились ещё со старых времён, с эпохи британского владычества, и грозно взирали исподлобья направо и налево, чем должны были олицетворять бдительность и суровую решимость. Если же говорить начистоту, то они были слишком малы и выглядели чересчур наивно, чтобы вселять в зрителя какое-либо иное чувство помимо умиления и лёгкой иронии.

Девушка назвала своё имя дежурному сержанту, как было велено, и он поднял откидную доску стола и махнул ей рукой, чтобы проходила.

Кабинет Хэкетта находился на верхнем этаже. Он был тесным и клиновидным с точки зрения планировки, а на узком его конце располагалось окно, из которого открывался вид на крутые скаты крыш и грязные слуховые окна.

Детектив сидел спиной к окну за своим загромождённым бумагами столом. Воздух в комнате был синим от сигаретного дыма. Его шляпа висела на вбитом в стену гвозде рядом с засиженным мухами календарём, уже лет десять как утратившим актуальность. Звание старшего суперинтенданта было результатом недавнего повышения, которое Хэкетт, к удивлению и раздражению начальства, принял неохотно и неблагосклонно. Он настаивал, что вполне доволен и прежним положением, но в конце концов согласился на новую должность, при условии, что сможет сохранить за собой свой старый, душный и утлый кабинет, где с удовольствием ютился столь много лет, как моряк в «вороньем гнезде».

Он встал в знак приветствия, одарив Фиби улыбкой своего по-лягушачьи широкого рта. На висках его она заметила седые пряди, но в остальном старший суперинтендант, казалось, совсем не изменился с тех пор, как она видела его в последний раз – четыре года назад, верно? Его потёртый до блеска синий костюм очень походил на тогдашний. Галстук тоже казался тем же самым. Через лоб так же пролегала узкая полоска младенчески бледной кожи, выдающая любителя носить шляпы. Оказалось приятно – сильнее, чем ожидала Фиби, – увидеть Хэкетта ровно таким же, каким он ей когда-то запомнился.

– Садитесь, садитесь, – пригласил старший суперинтендант, переминаясь с ноги на ногу и издавая свой гнусавый смешок. – Предложил бы вам сигарету, но, полагаю, вы всё так же курите те свои, фильдеперсовые. – Он нажал кнопку звонка на углу стола. – Не желаете ли чашечку чая? Хорошую такую чашечку нашего фирменного конторского чайку?

– Да, было бы замечательно, – улыбнулась она и застонала про себя. Опять чай!

– Не промокли по дороге? – участливо спросил он.

– Так дождя-то нет.

– Разве? Минуту назад был. – Крякнув, детектив повернулся на стуле и посмотрел в окно. – Апрель, – сказал он, и при этом слове Фиби вздрогнула, пока не поняла, что Хэкетт говорит о месяце, а не о её пропавшей подруге. Старший суперинтендант продолжал: – Нынче к погоде никакого доверия – никогда не знаешь, что она выкинет в следующую секунду, – и девушка поняла свою ошибку. Нервы были столь натянуты, что символом или предзнаменованием казалась любая мелочь. Хэкетт отвернулся от окна. – Расскажите мне, – сказал он, – как там ваш отец? А то я с ним уже не знаю, сколько не разговаривал.

– У него всё хорошо. Он женился – вы знали?

– Да, действительно, слышал нечто подобное. Он нам и приглашение на свадьбу присылал, мне и жене. Очень любезно с его стороны.

– Но вы не пошли.

– Нет-нет. Слишком много дел.

– А-а. Понятно.

Фиби пожалела о том, что спросила. Детектив принялся возиться со стопкой бумаг на столе. Он стеснялся светских мероприятий и счёл бы свадьбу Квирка слишком грандиозным событием для себе подобных. Хэкетт и его жена – сущность, известная своей неуловимостью, – всегда держались особняком.

– Имейте в виду, я скучаю по нашему отважному доктору Квирку, – продолжал детектив. – Бывало, пропускали с ним вместе по рюмочке в старые-добрые времена…

Они смолкли – каждый задумался о «старых-добрых временах». Им всегда, или почти всегда, было легко в компании друг друга. Хэкетт откинулся на спинку стула. Передвинул ноги под столом, и его ботинки заскрипели.

– Так что же, – сказал он, – говорите, доктор Квирк считает, что видел где-то в Испании покойную мисс Латимер?

– Да. В Сан-Себастьяне. Это на севере. Может, вы?..

Она осеклась и поморщилась.

– Нет, – невозмутимо сказал Хэкетт, – нет, я бывал только на юге. В Малаге. Может, вы?.. – Теперь она улыбнулась. Туше! – И что же, – продолжал он, – что она делает там, в тёплых краях, эта призрачная девушка?

Он смерил её недоверчиво блеснувшим взглядом.

– Работает в больнице, – ответила Фиби чуть громче, чем следовало, понимая, что её слова звучат так, словно она отстаивает свою позицию. – То есть, – она замялась, – женщина, которую встретил мой отец, работает врачом в больнице. Он порезал руку, и её пришлось зашивать. А лечила его она – в смысле, Апрель или кто там. То есть, на самом-то деле, она в итоге делать этого не стала – лечить его, я имею в виду. Его вылечил кто-то ещё – другой врач.

Она дотронулась до лба.

– Понятно, – сказал Хэкетт, хотя явно ничего не понимал. Вернее, не воспринимал всё это всерьёз – то есть, по крайней мере, не производил такого впечатления – о Хэкетте никогда нельзя было сказать наверняка. Внезапно уверенность покинула Фиби, и она почувствовала себя глупо.

Раздался стук в дверь, и вошёл полицейский в форменном мундире. Он был молод и неуклюж, с крупными ладонями и ещё более крупными стопами. Хэкетт окинул его хмурым взглядом.

– А вы не из торопливых, – сказал он. – Принесите нам чаю и тарелку имбирного печенья. – Молодой человек виновато покачал своей вытянутой, большеухой головой и отступил. Закрывая дверь, он бросил на Фиби быстрый взгляд и застенчиво улыбнулся. Хэкетт, пронаблюдав за ним, щёлкнул языком. – Ума не приложу, откуда их нынче набирают, – мрачно заметил он. – Кажется, прямиком из колыбели.

Фиби посмотрела мимо него за окно на вид снаружи. Солнечные отблески и тени от облаков гонялись друг за другом по крышам.

Хэккет достал пачку сигарет «Голд флейк».

– Вы не против? – спросил он.

– Пожалуйста, я не возражаю.

Детектив чиркнул спичкой, закурил и глубоко затянулся. Фиби подумала, не закурить ли и ей одну из своих «фильдеперсовых», но не стала.

– Каким он вам показался, ваш отец? – спросил детектив, приподняв брови и оглядывая различные предметы у себя на столе, притворяясь близоруким. У Фиби сложилось впечатление, что он силится не рассмеяться.

– Вы о том, не был ли он пьян? – спросила она. – Нет, не был – по крайней мере, не прямо вот откровенно пьян. Он таким больше и не бывает – с тех пор как женился.

– Стало быть, встал на путь исправления.

Она улыбнулась. Насмешки Хэкетта никогда не переходили за грань мягкого подтрунивания.

– Знаете, – сказала Фиби, – отец совершенно убеждён, что женщина, которую он встретил в больнице, – это Апрель Латимер. Он в этом уверен.

Хэкетт кивнул, всё так же глядя вниз и приподняв брови.

– Под каким именем она там живёт?

– Анджела Лоулесс. Думаю, первым делом ему бросилось в глаза совпадение инициалов.

– Инициалов?

– А. Л. – Анджела Лоулесс, Апрель Латимер.

– А-а. Понятно, – кивнул Хэкетт. – Это вполне может оказаться совпадением. – Он смял кончик сигареты о край жестяной пепельницы и прочистил горло. – На свете наверняка найдётся куча людей с такими же инициалами. Альвар Лиделл [38]. Анна Лори [39]…

Фиби понимала, что детектив её дразнит. У него за спиной, на подоконник снаружи, села чайка и, сложив крылья, дёргала головой, как это свойственно чайкам, будто у неё что-то застряло в глотке.

– Значит, доктор Квирк, очевидно, уже был знаком с вашей подругой, – сказал Хэкетт сонливо-мягким тоном, вновь ударившись в созерцание предметов, лежащих перед ним на столе.

– Да, он виделся с ней при мне, – подтвердила Фиби и тоже опустила глаза. – Как-то вечером мы с Апрель выходили из «Шелбурна». Темнело. Мой… мой отец как раз заходил внутрь. Мы не сказали друг другу ни слова. Он был…

Хэкетт помедлил, поглаживая нижнюю губу большим и указательным пальцами.

– Немного уставший? – ненавязчиво подсказал он.

– Да. – Она щёлкнула застёжкой сумочки, а потом захлопнула её обратно. – Знаете, думаю, он не ошибся. Думаю, он и правда встретил Апрель.

– Понятно, – сказал Хэкетт. Поправил неаккуратную стопку бумаг на столе, затем вытащил из пачки ещё одну сигарету, но тут же заметил недокуренную, которую отложил на край жестяной пепельницы. Вздохнул. – Ну и задачку вы мне задали, мисс Гриффин, – вздохнул он. – То, что вы мне говорите, это «домыслы чистой воды», как любят говорить адвокаты.

– Знаю, – сказала Фиби, – знаю. – Она снова расстегнула сумочку и на этот раз достала портсигар. Хэкетт протянул коробок спичек, подтолкнув его по столу кончиком пальца. – Знаете, я ведь никогда по-настоящему не верила, что она умерла, и вот, когда отец сказал, что видел её, у меня в голове словно зажглась лампочка. Ну конечно, подумала я, ну конечно это она, может ли быть иначе!

Хэкетт сидел вполоборота и смотрел на неё искоса. Его взгляд был таким же, как у птицы на подоконнике, – одновременно пустым и оценивающим.

– Но ведь её брат признался, что убил сестру…

– Да, но…

– …и закопал её тело в месте, где его никогда не найдут. Разве не так?

– Верно, он сказал именно так. Но ведь он был не в своем уме. Это всё была фантазия, разве вы не понимаете? Бедняга был болен на голову. Через минуту после признания он съехал на машине со скалы в море и утопился.

– Но раз он знал, что собирается это сделать, зачем ему было лгать вам о том, что он её убил?

– Я же говорю – он сошёл с ума.

Хэкетт стряхнул пепел с сигареты в пепельницу, но промахнулся.

– Мог ли даже сумасшедший выдумать нечто столь нелепое?

– Конечно, мог. Это ведь и значит быть сумасшедшим: вы фантазируете о всевозможных безумных вещах и думаете, что они произошли на самом деле.

В эту секунду раздался ещё один осторожный стук в дверь, и вошёл высокий молодой служащий Гарды, неся поднос с чайным прибором и тарелку с печеньем. Двинув рукой, Хэкетт отпихнул в сторону нагромождение бумаг у себя на столе, причём половина из них упала на пол. Полицейский поставил поднос и поспешно отступил, на этот раз не рискнув взглянуть на Фиби.

– Поухаживать за вами? – спросил Хэкетт.

Он разлил чай и откинулся на спинку стула, прижимая чашку и блюдце к выступу своего округлого брюшка. Фиби отпила из чашки. Чай был еле тёплый и на вкус напоминал кожу. Если Хэкетт умудрится пролить его на себя, то, по крайней мере, не обожжётся.

– Но разве она уехала бы вот так, не сказав никому ни слова? – спросил он.

Фиби снова посмотрела в окно. Оказалось, чайка уже улетела, а она этого и не заметила. По стеклу стучали капли дождя, хотя в небе светило солнце. Она никогда не понимала, с чего это все вокруг так носятся с весной. Для неё это был сезон недовольства, неутолимых волнений. В этом, как и во многом другом, Фиби узнавала в себе истинную дочь своего отца.

– Он спросил, не приеду ли я в Испанию, – сказала она.

Хэкетт дал передним ножкам своего стула упасть вперёд, а вместе с ними приземлился и сам, ухитрившись не расплескать чай. Уставился на неё.

– Зачем?

– Ну, чтобы удостовериться, что это Апрель.

Детектив неторопливо поставил чашку с блюдцем на стол перед собой.

– И вы поедете? – спросил он.

Фиби сделала вид, что раздумывает. Она уже приняла решение. Хотя Квирк предложил купить ей билет на самолёт, она заплатит за него сама. Она всегда платила за себя из своего кошелька. У неё имелись собственные деньги, доставшиеся от дедушки. Из них она не потратила и пенни. Сумма лежала в банке, увеличиваясь с каждым годом. Девушка никогда не думала о ней, иногда забывала, что эти средства вообще существуют. Всё-таки это были всего лишь деньги, причём, ко всему прочему, окрашенные тьмой времени, из которого они к ней пришли.

Фиби выпрямила спину и гордо вскинула голову.

– Да, поеду, – заявила она.

Старший суперинтендант Хэкетт засунул большие пальцы в карманы жилета и медленно закачался взад-вперёд, выпятив губы. Дождь бросил в окно последнюю горсть капель и резко прекратился. По крышам скользнула тень ещё одной тучи, быстрая, как птица. Фиби положила портсигар в сумочку и попыталась встать. Хэкетт поднял руку.

– Подождите секунду, – сказал он. Снял трубку большого чёрного телефона у себя на столе, набрал одну цифру, подождал. – Алло, Страффорд? Подойдите-ка сюда на минутку, ладно? Да, сейчас же. Что? – Он подмигнул Фиби. – Вы собираетесь съездить в небольшой отпуск. Что? – Он снова подмигнул, явно наслаждаясь собой. – За границу, дружище. За границу.

27

В кабинет вошёл детектив-инспектор сыскной полиции Страффорд и осторожно закрыл за собой дверь. Он держался отстранённо, как будто забрёл сюда случайно и ещё не совсем понял, где находится. Фиби посмотрела на него с искренним интересом. Инспектор был худ до степени измождённости, обладал бледными костлявыми запястьями и необычайно светлыми мягкими волосами. Лицо его было таким узким, что, казалось, если он повернётся боком, оно станет двухмерным и превратится в тонкую прямую линию. На Страффорде был твидовый костюм-тройка. Впалый живот петлёй пересекала цепочка карманных часов. Инспектор нисколько не походил на полицейского. Он вполне мог бы сойти за университетского профессора или священника, лишённого сана.

Хэкетт представил его девушке.

– А это мисс Фиби Гриффин.

Рукопожатие Страффорда оказалось неожиданно крепким, а его ладонь – гладкой и прохладной. Фиби не удалось даже примерно прикинуть, какого он возраста – ему могло быть сколько угодно от двадцати пяти до пятидесяти.

– Здравствуйте, мисс Гриффин, – сказал он, – как вы поживаете?

Выговор инспектора стал ещё одним небольшим сюрпризом. Протестант, тотчас же поняла Фиби, из поместного дворянства, хотя и утративший прежнее положение – с чего бы ему в противном случае записываться в Гарду? Хэкетт с нетерпеливым весельем наблюдал за ней.

– Вы, несомненно, знакомы с её отцом, – сказал он Страффорду. – Доктор Квирк, наш штатный патологоанатом – раньше он работал в больнице Святого Семейства.

– А-а, да-да, – пробормотал Страффорд, кивая. – Доктор Квирк. Ну да, конечно.

Фиби увидела, как он украдкой покосился на её левую руку – несомненно, искал кольцо на безымянном пальце. Женщины делали так очень часто, а вот мужчины – редко. Поскольку она была дочерью Квирка, то у инспектора, очевидно, возник вопрос относительно её фамилии. Интересно, дойдёт ли дело до сцены, всякий раз такой щекотливой, когда будет уместно объяснить ему, почему она носит фамилию Гриффин, а не Квирк? Фиби надеялась, что дойдёт. Ей понравился вид этого необыкновенно иссушенного, застенчивого человека, его лёгкая сутулость, худощавое лицо и бледно-серые глаза. В голове тут же нарисовалась картинка, как они сидят и выпивают вдвоём в отеле «Шелбурн» за столиком у окна в вестибюле: она говорит, он слушает, в то время как по полу медленно скользят солнечные лучи, а деревья на дальней стороне улицы склонили ветви, словно пытаясь уловить её речь…

Фиби моргнула, выпрямилась на стуле и расправила плечи. Она нечасто предавалась грёзам среди бела дня. Подумала о Пауле, и при этой мысли в голове возник образ его аккуратного лёгкого чемоданчика.

Страффорду не досталось стула, поэтому он прислонился к стене рядом с нетопленным камином, облокотившись на каминную полку, сцепив пальцы обеих рук и скрестив лодыжки. Она обратила внимание на его туфли и более пристально осмотрела костюм. Эти вещи купили явно не на зарплату детектива-инспектора. Значит, унаследовал капитал от предков; впрочем, наследство, по-видимому, было не таким уж обильным – костюм почти совсем износился.

Хэкетт всё так же раскачивался взад-вперёд на стуле и разве что не заключил пока себя-любимого в объятия, довольный, кажется, всем – и внезапной настороженностью Фиби, и этим феноменальным субъектом, прислонившимся к камину, и даже собой. Его бабушка была деревенской свахой.

– Мисс Гриффин едет в Испанию, – объявил он, – и ей нужен сопровождающий.

* * *

Впоследствии она сама удивлялась, что так легко согласилась с коварным планом Хэкетта. Старший суперинтендант излагал его так бодро и уверенно, а потому идея о том, что она и этот детектив отправятся в Испанию вместе, казалась сама собой разумеющейся. Ей могли бы прийти в голову вопросы, например, что скажет об этом Пауль Фиртель, но они не пришли. А если бы и пришли, она бы от них отмахнулась. Фиби не осознавала, как сильно жаждала, чтобы в её жизни произошли какие-то перемены.

Фиби покинула полицейский участок в состоянии приятного замешательства. Она собиралась впутаться в безрассудное и потенциально катастрофическое приключение. И всё же предстоящее событие было именно приключением. Когда в последний раз она чувствовала такой же зуд возбуждённого предвкушения?

Затем Фиби остановилась, поражённая мыслью о весьма вероятном неловком положении, которое может возникнуть. Что, если Пауль предложит поехать вместе? Она увидела, как летит в самолёте: по одну сторону сидит её молодой человек, а по другую – детектив-инспектор Страффорд. Перспектива одновременно пугающая и нелепая, просто сцена из фарса. Впрочем, разве не было капли фарса во всей этой ситуации в целом? То есть она, конечно, была бы, если бы сама ситуация не представляла собой буквально вопрос жизни и смерти – а точнее, жизни или смерти. Мысль об Апрель вызвала укол вины. О ней Фиби как-то даже и позабыла.

Тротуары на Вестморленд-стрит высыхали большими серыми пятнами. Для Фиби запах весеннего дождя всегда таил в себе чувство смутного томления. Сегодня утром она должна была пойти на лекцию о заболеваниях селезёнки, но решила её пропустить. Селезёнка как-нибудь обойдётся.

У дверей офиса авиакомпании Фиби заколебалась. Если она переступит порог, то примет окончательное решение, и пути назад уже не будет. За стеклом виднелись люди, толпящиеся у высокой стойки, продавщицы в форменной одежде и клерки, склонившиеся над столами в глубине зала. Она толкнула дверь и вошла.

28

Секретарша Уильяма Латимера задавалась вопросом, уж не захворал ли начальник, настолько он был рассеян. Трижды, не меньше, пришлось просить его подписать талон на ежемесячный фунт чая «Бьюлис» и банку разных видов печенья от фирмы «Джейкобс».[40] Также министр огрызнулся на женщину, когда она спросила его, как ответить на приглашение французского посла на торжественный обед, устраиваемый посольством в честь Дня взятия Бастилии. Она привыкла к его резкости, на самом деле даже втайне восхищалась ею как истинно мужским качеством, но не считала, что должна терпеть такое грубое обращение. То, что она ничего не могла с этим поделать, не имело значения. Секретарша прошла вместе с Уильямом Латимером через два министерства и заслуживала большего. Надо полагать, он был немного под градусом. Дыхание министра отдавало характерным запахом.

В четыре часа министр позвонил из канцелярии и рявкнул, чтобы она принесла ему пальто и шляпу. Она едва не высказала ему, куда он может идти вместе со своими пальто и шляпой впридачу, но сдержалась, удовлетворившись саркастически-медовым тоном, с которым ответила «Есть, господин министр», и грохотом, с которым бросила трубку на рычаг. Вообще-то ей полагалось сказать «Sea, a Aire», но вместо этого секретарша произнесла ту же фразу по-английски – просто чтобы продемонстрировать своё недовольство.

Латимер пропустил все сигналы мимо ушей и всё время, пока мисс О’Рейли надевала на него пальто и передавала ему шляпу, стоял, погружённый в себя, сцепив руки за спиной. Он думал о Фиби Гриффин и о том, чтó она сообщила, о том, чтó этот ублюдок Квирк рассказал ей по телефону прошлой ночью. Боже всемогущий, неужели этот фрукт так и будет каждый раз выскакивать у него на пути, как та игрушка-неваляшка, которая никак не желает лежать, с какой силой её ни опрокидывай? Квирк сунулся не в своё дело, когда бедный Оскар покончил с собой, и вот снова-здорово, он утверждает, что нашёл Апрель, при том что согласно всем бумагам её тело истлело в могиле. Квирк был той самой пресловутой фальшивой монетой, которая, как говорит поверье, всегда возвращается к тому, кто её отчеканил.

– Где мой зонтик? – прорычал он и поразился тому, что секретарша ничего не сказала, а только вышла за дверь, а затем снова вошла и бесцеремонно всучила ему зонтик с таким видом, будто предпочла бы огреть министра им по голове. Что же это, ради всего святого, на неё нашло, что она вдруг решила состроить морду кирпичом? «Женщины!» – подумал он и сделал жевательное движение нижней челюстью.

На лестнице Латимер остановился закурить. Он уже приказал мисс О’Рейли позвонить по частной линии в администрацию «тишеха» – премьер-министра. Всякий раз, когда возникала проблема, особенно такая, с которой он столкнулся сейчас, Билл Латимер мог обратиться лишь к одному человеку.

Через боковые ворота он вышел на Меррион-стрит. Дежурный полицейский почтительно приложил палец к краю фуражки, и министр коротко кивнул в знак признательности. Ветви деревьев на Меррион-сквер усыпали первые зелёные весенние почки, однако не то чтобы ему было до этого дело. Латимер повернул направо, прошёл небольшое расстояние до кабинета премьер-министра и поднялся по ступенькам. Ещё один полицейский, ещё один салют.

– Добрый день, господин министр, – сказал старик в стеклянной кабинке прямо за дверью. Розовая лысина размером с полкроны, седые усы с желтоватой кромкой, небольшое пятно на передней части жилета, похожее на засохший яичный желток. Как же его фамилия? Мэрфи? Моллой? Моран? Поди тут вспомни… Нехорошо. Всегда запоминай фамилии и на всякий случай держи их в голове – таково было одно из первых правил политики или, во всяком случае, одно из его личных первых правил.

Он направился к лифту, потом передумал и пошёл по лестнице. Сегодня утром пришлось немного ослабить ремень. «Средневозрастное ожирение», – угрюмо подумал он, а затем ему пришлось напомнить себе, ещё более угрюмо, что его возраст уже вряд ли можно назвать средним. Как долго сможет он держаться в форме, пока не начнёт сдавать? В глубине души Латимер даже надеялся, что его команда проиграет на предстоящих выборах. Необходимость откланяться слабее ударит по гордости, если партия окажется в оппозиции.

На первой же площадке он снова остановился, уронил окурок на лестничный ковёр и растоптал его каблуком. Чёртов Квирк и его сука-дочь, проклятая выскочка! Он-то думал, вся эта история с Апрель давно позади, но вот она снова здесь, всплыла со дна и готова лопнуть, как большой рыхлый пузырь, испустив облако ужасного и слишком знакомого зловония.

Секретарша Неда Галлахера сообщила ему, что мистер Галлахер на совещании.

– Да неужели? – угрожающе промурлыкал Латимер. – Мисс О’Рейли звонила вам не больше десяти минут назад, и вы сказали ей, что сейчас он будет здесь.

– Совещание затянулось.

Он посмотрел на секретаршу, скрежеща челюстями. Точная копия высохшей старой девы из его собственного офиса – они все были вылеплены из одного теста.

– Скажите ему, что министру нужно видеть его прямо сейчас, – велел он. – Не знаю, с кем он там совещается, но думаю, эти люди могут и подождать несколько минут.

Секретарша заколебалась, но он изобразил свой

всегдашний мертвенно-холодный взгляд, что неизменно пугало всех подчинённых, особенно женского пола. Женщина поджала губы, подняла трубку и что-то сказала в неё слишком тихим голосом, чтобы он смог разобрать, и повесила трубку.

– Мистер Галлахер выйдет к вам через минуту.

– Go raibh maith agat,[41] – буркнул он, хотя она не заслуживала благодарности.

Её демонстрация недовольства позабавила министра. Да, все они были одинаковы. В частности, у них имелись две общие черты. Обе были безнадёжно влюблены в своих боссов и вечно выискивали, на что бы обидеться. Он стал мерить шагами пол перед столом секретарши, зная, что это её раздражает. Она наклонилась над своей пишущей машинкой и принялась тыкать карандашом в её внутренности. Он засвистел сквозь зубы какую-то мелодию и стал отбивать ритм шляпой по бедру.

Дверь за столом секретарши открылась, и вышел невысокий бледный человек в костюме в тонкую полоску, а за ним – Нед Галлахер.

– Удачи тебе, Фрэнсис, дружок, – скороговоркой сказал Галлахер невысокому человеку, положил руку ему на плечо и подтолкнул его вперёд. – Возобновим нашу дискуссию в другой раз.

Коротышка бросил тревожный взгляд в сторону министра, кивнул секретарше и ушёл.

– Вот ведь старая перечница, а не мужик, – проворчал Галлахер, не обращаясь ни к кому конкретно, и скорчил рожу двери, за которой скрылся невысокий. Затем обернулся к министру, протягивая руку: – Ну, Билл, как дела, чем могу быть сегодня тебе полезен? – Министр не ответил на приветствие и только коротко кивнул. Ему не понравилось, что государственный служащий обращается к нему так фамильярно, тем более в присутствии секретарши. – Как погодка, не правда ли, бодрит? – невозмутимо продолжил Галлахер.

Министр хмыкнул.

Они вошли в кабинет Галлахера, и тот закрыл за ними дверь.

29

Нед Галлахер напоминал какое-то широкоплечее лесное существо, подумал Латимер, скажем, какой-то из видов обезьян с нависающими надбровными дугами и клочком белого меха на груди, тех, что ковыляют по джунглям, опираясь на вывернутые костяшки пальцев. Однако в нём не оставалось ничего обезьяньего, когда дело доходило до налаживания коммуникации с клоуном, который сейчас сидел в кресле премьера. В Палате представителей не существовало ни одного политика, на которого у Неда Галлахера не имелось бы именного досье. Нед вёл подсчёт всех трупов и мест их захоронения – и мог в любой момент заказать эксгумацию. Билл Латимер презирал его, но в то же время испытывал к нему невольное уважение. Он знал, насколько тот может быть полезен. Нед Галлахер был решалой всех решал.

Галлахер обошёл свой стол и сел, положив ногу на колено и сцепив пальцы на животе. На нём был синий саржевый костюм и жилет, белая рубашка и тёмный галстук.

– Нед, у меня проблема, – сказал Билл Латимер, не раздеваясь.

Галлахер улыбнулся, хотя его улыбка больше походила на хищный оскал.

– Оно и понятно, что бы ещё заставило тебя явиться сюда и предстать перед престолом земных владык посреди столь напряжённого рабочего дня?

Министр уловил шпильку, но оставил её без внимания. Никто не вступал в поединок с Недом Галлахером, если не был готов снять белые перчатки и пустить в ход голые руки.

– Присаживайся, мужик, присаживайся, – продолжал Галлахер, – чувствуй себя как дома. – Откинул крышку серебряного портсигара, лежащего на столе: – Вот, возьми-ка себе гвоздь в крышку гроба.

Латимер взял сигарету и достал зажигалку. Окутанный дымом, встал со стула, снял пальто, бросил его на диван и швырнул сверху шляпу. Внезапно на него навалилась усталость. Временами уход в отставку казался не таким уж плохим вариантом. Он вернулся к столу и снова сел.

Галлахер рассматривал его живым взглядом. Этот человек напитывался тихим удовлетворением от бед других людей.

– Итак, министр, что же стряслось?

Латимер колебался, формулируя просьбу, с которой сюда явился. Посмотрел на человека по другую сторону стола. Глядя на него, на его большую квадратную голову и массивные плечи, никогда не подумаешь, что он педик. Только вот однажды туманной ночью не так уж много лет назад полицейские застукали его в мужской уборной у начала набережной Бург-Ки во время того, как он стоял на коленях перед молодым парнем со спущенными по щиколотку брюками. Почему они не заперлись в какой-нибудь из кабинок, так и осталось загадкой для всех причастных лиц, включая, по-видимому, и самого Галлахера. Опасность была частью острых ощущений от безрассудного поступка, предположил министр. Тем не менее пойти на такой риск, когда ты занимаешь наивысший в стране государственный пост, было несомненным безумием.

В конце концов, однако, ему сошло это с рук. Гарда, которая поймала Галлахера за услаждением уличного бродяги, отвезла его в отделение на Пирс-стрит, где на то время ещё инспектор сыскной полиции Хэкетт решил не выдвигать никакого обвинения. Вскоре после этого Хэкетта повысили в звании до старшего суперинтенданта. Имелась ли здесь какая-то связь? Говорили, что Хэкетт честен как стёклышко. Тем не менее в то время Билл Латимер подумывал распорядиться о расследовании этого дела. Ему бы совсем не повредило раскрытие вопиющего примера коррупции в высших эшелонах Гарда-Шиханы. Впрочем, после того как бедный Оскар съехал с обрыва в Хоуте и вызвал такой переполох, он отказался от этой идеи. Дело вёл Хэкетт и держал его в тайне, так что после нескольких идущих друг за другом заметок на внутренних полосах газет шумиха вокруг всей истории сошла на нет – к великому облегчению семейства Латимеров.

Вплоть до нынешнего дня, когда казалось вполне возможным, что она разгорится вновь.

Как, во имя Христа, Квирк вышел на след Апрель? Неужели дочь Квирка всё это время откуда-то знала, что Апрель не умерла? Может быть, та с ней как-то связалась? Придя к нему сегодня днем, девушка утверждала, что ничего не знала до этого телефонного звонка от Квирка посреди ночи. Но можно ли ей верить? Может, это как раз она и упросила Квирка поехать в Испанию, поговорить с Апрель и убедить её вернуться домой?

Министр наклонился вперёд и стряхнул пепел в пепельницу. Мысли кружились в беспорядочном вихре. Он не знал, что и думать.

– Мне сообщили, – нерешительно начал он, – мне сообщили, что… что один человек, которого я считал… которого все считали умершим, на самом деле жив.

Галлахер ждал большего, но министр лишь сидел и молча смотрел на него с отчаянием в глазах. Он чувствовал себя крысой, загнанной в угол.

– А этот человек, – осторожно полюбопытствовал Галлахер, – это кто-то, кого ты знаешь или знал лично? Кто-то из близких тебе людей? Скажем, родственник?

Министр прищурился. Что знал этот тип? Неужели слышал что-нибудь про Квирка, про Испанию, про его племянницу? Слухи в этом городе разносились быстро, а когда в воздухе начинал витать малейший душок скандала, Галлахер обладал нюхом охотничьей собаки. Министр знал: мало что доставляет Галлахеру большее удовольствие, чем зрелище политика, попавшего впросак. Он вздохнул и сделал решительный шаг.

– Это моя племянница, – сказал он, – Апрель Латимер. Помнишь?..

Он дал своему голосу затихнуть. Галлахер откинулся назад, положил локти на подлокотники кресла, сцепил пальцы в замок и вальяжно, торжественно кивнул. Совсем как священник, с отвращением подумал Латимер, как долбаный священник в исповедальне!

– О, конечно же, я помню, – сказал Галлахер с елейно-искренним видом. – Ужасная история, ужасная от начала до конца. – Он опустил голову, словно собираясь вознести молчаливую молитву за усопших. Чёртов лицемер! Снова поднял глаза. – Тело бедной девушки так и не нашли, верно? Тогда мне это показалось странным. – О, да он издевается, Билл Латимер видел это как на ладони. Руки, лежащие на коленях, сами собой сжались в кулаки. – А теперь, – продолжал Галлахер, сминая в пепельнице окурок сигареты, – теперь ты говоришь мне, что она, возможно, вовсе не умирала. Правильно я понимаю?

– Это не может быть она, – резко сказал Латимер. – Кто-то совершил ошибку.

– И кем же, позволь спросить, – промурлыкал Галлахер, – этот кто-то может быть?

Теперь Латимер и сам очутился в углу, будучи загнан туда огромным и неторопливым котом, от которого не было спасения.

– Квирк, – процедил он сквозь стиснутые зубы.

Галлахер прямо-таки отпрянул на спинку стула в утрированном потрясении.

– Доктор Квирк? Патологоанатом?

– Да, – сказал министр, словно выплёвывая кость, застрявшую в горле. – Он в Испании, вроде как на отдыхе. Вчера ночью он позвонил… позвонил кое-кому сюда и утверждал, что видел мою племянницу, встречался с ней и даже разговаривал.

– А она призналась ему, кто она такая?

Латимер наклонился вперёд и сердитым движением запястья раздавил сигарету в пепельнице.

– Нет. Она назвалась другим именем. Лоулор, Лоулесс, что-то в этом роде. Не помню. Имя – Анджела. Инициалы, правда, те же самые – А. Л.

– Те же инициалы? – недоверчиво протянул Галлахер, выдавливая улыбку. – Это и убедило доктора Квирка, что перед ним твоя племянница? Того самого доктора Квирка, который, как известно, подвержен… ну, скажем так, искажениям восприятия? Полагаю, он до сих пор… – он изобразил жестом, словно подносит к губам стакан.

– Ах, да без понятия, пьёт он или нет, – бросил Латимер с ожесточённым пренебрежением. – Видит бог, он был жертвой зелёного змия и, думаю, так ею и остался. Алкоголизм не лечится.

– И всё же я слышал, что он женился, – мягко сказал Галлахер. – На какой-то иностранной докторше – и, думаю, взял перед ней обязательство исправиться.

Они обменялись взглядами, и Галлахер хохотнул.

– На основании того немногого, что я о нём знаю, – сказал министр, – я не могу представить, чтобы этот гаврик перековался, несмотря на наличие супруги.

По небу пронеслась туча, и луч солнечного света ударил под углом через большое окно в дальнем конце комнаты, яркий и быстрый, как дротик.

– И всё-таки скажи мне, – настаивал Галлахер, – как думаешь, мог ли он в самом деле наткнуться на твою племянницу?

Министр отвёл взгляд, поджав губы.

– Это могла быть и она, – тихо прошипел он сквозь стиснутые зубы. – Могла быть и она.

Он видел, что Галлахеру трудно сдержать ликование, хотя этот двуличный ублюдок, конечно же, нацепил маску обеспокоенности и сочувствия.

– Но разве не было следствия, и разве коронер не объявил бедную девушку официально скончавшейся? – спросил Галлахер с видом самой невинности. Министр ничего не ответил и продолжал сердито смотреть в сторону залитого солнцем окна. – А-а, так, значит, она не умерла, – пробормотал Галлахер, вальяжно кивая. С нетерпением подался вперёд. – Что же произошло? Неужели случилось что-то такое, что её пришлось услать подальше? Помню, была какая-то история с тем чернокожим парнем, с которым она путалась…

– Она не имеет к этому никакого отношения, – отрезал министр, поворачивая голову и пронзая Галлахера злобным взглядом. – Это случилось из-за… некоторых семейных обстоятельств.

Последовало короткое молчание. Галлахер поднял руки и снова соединил кончики пальцев, уставившись в дальний угол потолка. Явно с наслаждением размышлял об ещё недавно едва ли мыслимой перспективе окончательного падения могущественного клана Латимеров.

– Ясно, – протянул он. – Семейные обстоятельства. Ну да. – Пронаблюдал, как Билл Латимер неловко пытается закурить ещё одну сигарету. – А скажи-ка мне, министр, – продолжал он, ещё больше понизив голос и заговорив приглушённым тоном, который обычно приберегал для похоронных церемоний, – чем я здесь вообще могу помочь?

Министр пошевелился в кресле, морщась, словно от боли где-то внизу. Галлахер отвёл взгляд – меньше всего ему хотелось думать о состоянии интимных частей тела Билла Латимера.

– Что-то нужно будет сделать, Нед, во что бы то ни стало, – сказал министр. От Галлахера не укрылось обращение по имени. Похоже, всё действительно серьёзно, раз член клана Латимеров снизошёл до такого уровня близости. – Если это всё-таки моя племянница, – продолжал Латимер, – и Квирк нашёл её, то с этим придётся разобраться. Ты же знаешь, что это за человек да как он вечно суёт свой нос в чужие дела.

Повисла гнетущая тишина, как будто нечто незримое незаметно вошло в комнату и устроилось в тёмном углу.

– Разобраться каким именно образом? – мягко полюбопытствовал Галлахер.

Латимер резким движением поднялся со стула и зашагал по полу – три пружинистых шага вперёд, три пружинистых шага назад.

– Чёрт возьми, – прорычал он, – да откуда ж я знаю? Так или иначе, но с этим нужно разобраться, вот и всё. Нельзя, чтобы эта девчонка вернулась сюда. Слишком много… – Министр захлопнул рот, явственно щёлкнув челюстями. Остановился и замер; его обеспокоенный взгляд метался туда-сюда по комнате и ничего не замечал. – Я-то думал, делу конец, – выдавил он слова, которые застревали в горле. – Я-то думал, всё шито-крыто. А теперь…

Снова эта тишина, на фоне которой что-то как будто пошевелилось, потрескивая хрупкими крыльями.

– А теперь всё начинается снова, – закончил за министра Галлахер, бросив на него проникновенный взгляд.

Латимер, внезапно поникнув, издал звук, похожий на свист сдувающегося воздушного шара, выпускающего остатки воздуха. Сел, соединив руки и зажав их между коленями. Большой человек, он вдруг показался таким маленьким.

– Говорю тебе, Нед, – его голос задрожал, – это может стать моим концом.

Он покачал головой и снова с отчаянным видом оглядел комнату.

– Ой, да ладно тебе, Билл… – начал Галлахер елейным тоном, но министр повернулся к нему.

– А ещё я вот что тебе скажу, – хрипло прошептал он, – я ведь не единственный, кто пойдёт ко дну. Есть и другие – множество других.

Галлахер уставился на него немигающим взглядом. «Это что, пошли угрозы?» – явно подумал он.

– И что же я должен сделать? – спросил он, и тон его внезапно стал жёстким и деловым.

Министр отвёл взгляд.

– Как я и сказал, – повторил он. – С этим нужно будет разобраться, вот и всё.

– Да, но как именно разобраться, министр?

– Я же сказал, не знаю! Это ты должен быть в курсе подобных вопросов и того, как их решать. Предложи что-нибудь.

Галлахер нацепил ничего не выражающую маску чиновника.

– Я простой госслужащий, министр, – чопорно сказал он. – Я действую по указанию других.

Министр приложил руку ко лбу. Его верхняя губа лоснилась от пота.

– Пошли туда кого-нибудь, – сказал он. – Пошли туда кого-то, кто с ней разберётся.

– Кого-то, кто с ней разберётся? – повторил Галлахер, приподняв бровь.

– Да – уберёт её оттуда, подальше от Квирка, подальше от… кого угодно. – Латимер грузно наклонился вперёд и положил кулаки на стол, сгорбив свои широкие плечи. – Кого-то, кто отправит её, – он понизил голос до шёпота, – куда-нибудь подальше.

Нед Галлахер снова повторил его слова:

– Куда-нибудь подальше?

– Верно. В какое-нибудь другое место.

Несколько томительных секунд они молча смотрели друг на друга. Затем Галлахер сказал:

– Это задачка не из простых, министр, если я правильно тебя понял.

Билл Латимер с удовлетворением отметил выражение тревоги, мелькнувшее в лице собеседника. Наконец-то до этого болвана дошло, чего именно от него хотят!

– А ты у нас разве из простых, Нед? – быстро сказал министр, вставая со стула. – По-моему, тебе по зубам задачки любой сложности.

Затем они расстались, холодно пожав друг другу руки: Галлахер весь позеленел, а министр внезапно ощутил мрачную весёлость. Спускаясь по лестнице, Латимер снова столкнулся с бледным человечком в полосатом костюме, с которым Галлахер расстался до этого. Тот стоял в углу коридора на первом этаже, делая вид, будто читает объявления, прикреплённые к доске, обитой зелёным сукном. Взглянул на Латимера, проходящего мимо, и, как показалось, лукаво, понимающе улыбнулся. Господи, подумал министр, неужели в семейные секреты Латимеров посвящены абсолютно все?

30

Пауль Фиртель ни в коей мере не был тщеславным или эгоистичным человеком (по крайней мере, так считал он сам), но одним своим качеством тем не менее по-настоящему гордился, а именно своей терпимостью к недостаткам окружающих. Пауль вырос сиротой: его отец умер молодым, мать, сестра Эвелин Квирк, погибла в лагере Терезиенштадт – а потому ему пришлось в одиночку искать собственный путь в этом мире.

Пауль был человеком науки и, соответственно, рационалистом. Он имел полное право питать злобу против правящей верхушки нацистской Германии и её прихлебателей, да, собственно, и против всей немецкой нации, но также и против мира в целом и населяющих его людей, которые безучастно взирали на то, как зверски убивают его мать и миллионы её соплеменников-евреев. Однако он даже не помышлял о такой бессмысленной трате эмоциональной энергии. Пауль следовал девизу, по которому жила танте Эвелин: что было, то прошло, а всё, что остаётся делать сейчас, это наблюдать, размышлять, фиксировать, что происходит вокруг, и работать над облегчением страданий тех, кому повезло меньше, чем тебе.

Некоторые люди, как он знал, считали его ханжой. Однако в глубине души Пауль считал себя просто хорошим человеком. Нет, не святым или кем-то вроде того. Но поскольку он верил, что добро перевешивает зло на весах нравственности – что, конечно, было трюизмом, – постольку считал, что имеет все основания размещать себя на стороне добра.

К своей привязанности к Фиби Гриффин он относился с некоторым смущением. По формальным признакам – при том что лицо её было довольно миловидным, точнее, он считал его таковым – она, в общем-то, была не в его вкусе.

Впервые Пауль познакомился с Фиби на ужине у танте Эвелин. Он вспоминал ту дождливую ночь с большой теплотой, но также и со смутным ощущением дурного предчувствия. К настоящему времени они «гуляли», как выражаются ирландцы, уже почти четыре года. Осмысляя опыт отношений, он не мог найти ничего существенного, о чём стоило бы сожалеть и на что стоило бы держать обиду, ни в поведении Фиби, ни в своем собственном. Фиби была девушкой современной и не предъявляла ему чрезмерных требований, не высказывала претензий относительно того, что он уделяет ей мало времени или недостаточно проявляет эмоции. Описывая свои чувства к нему, она никогда не произносила слово «любовь», и он был ей за это благодарен. Что вовсе не обязательно означало, что она не любит его или что он не любит её. Однако Пауль придавал большое значение сдержанности, как на словах, так и на деле.

Сам себе он представлял это так: они были вместе, но свободны. Он предполагал, что Фиби согласится с этой формулой, и потому не считал нужным проверять, так ли это. Она была его девушкой – ещё одно слово, которое его смущало, но Пауль так и не подобрал приемлемой замены, – и он её любил. Однако работа стояла на первом месте. Он знал, что Фиби всё понимает, так как она сама заверила его в этом. Или, по крайней мере, он заверил её, что это так, а она не спорила и не возражала.

В целом Пауль был доволен отношениями и не видел причин что-либо менять. Да, в голове по-прежнему звучал давний вопрос о том, стоит ли ждать в надежде найти кого-то более подходящего ему по темпераменту. Однако молодой человек не был настолько наивен, чтобы воображать, будто где-то на белом свете существует особа, которая станет для него той самой «мисс Совершенство».

Он предполагал, что когда-нибудь они с Фиби поженятся, но пока этот день маячил где-то в туманной дали. Факт в том, что он думал о будущем не чаще, чем они с танте Эвелин думали о прошлом. Как медицинский исследователь, как учёный Пауль полагал, что живёт исключительно настоящим. В разговорах с Фиби он часто говорил об этом так: «Я существо настоящего времени» – а она обычно улыбалась в ответ. То, что улыбка эта порой казалась ему загадочной или могла, при достаточно внимательном рассмотрении, содержать след насмешки, его нимало не беспокоило. Фиби было нетрудно понять, поскольку ею двигало то, что двигало всеми остальными, да и как можно высмеивать его за то, что он характеризует себя как человека, живущего текущим моментом?

Впрочем, однажды она задала ему столь своеобразный вопрос, что тот надолго застрял в его сознании. Вопрос состоял в том, испытывал ли он когда-либо сомнения в себе.

Стояла осень, и они гуляли по Фицвильям-сквер, к воротам которой у его тёти был ключ, поскольку в одном из домов на площади находился её кабинет и она, таким образом, практически пользовалась статусом местной жительницы. Опавшие листья пребывали в наибольшем своём великолепии – Фиби высказала экстравагантное предположение, что идти по ним – всё равно что ступать по гигантским кованым пластинам драгоценных металлов, – и оба находились в настроении, которое он принял за сдержанное счастье.

Её вопрос сам по себе не был примечателен, в отличие от тона, которым она его задала. Пауль не мог точно сказать, почему это было так, но по какой-то причине этот тон придавал её словам значимость, которой сами эти слова, казалось бы, не заслуживали. На мгновение у него возникло неприятное впечатление, что Фиби смеётся над ним, достаточно мягко, но всё равно смеётся. Он уверил себя, что ему это мерещится, и попытался выбросить подобную мысль из головы. Однако вопрос въелся ему в память и поднимался из её глубин каждый раз, когда Пауль вспоминал ту прогулку по скверу в сиянии бледного осеннего солнца и среди расточительного изобилия жёлтых, красных и охристых листьев.

– То есть ты действительно намерена уехать? – спросил он теперь, устремив на Фиби удивлённо-понурый взгляд.

Они сидели за кухонным столом у неё на квартире. Только что закончили пить чай – по будням, когда Пауль приходил к ней в четыре часа после сокращённого дня в институте, вместо ужина у них было то, что Фиби в шутку прозвала «мясным чаепитием», поскольку к чаю подавались хлеб, помидоры и нарезанная кубиками ветчина из магазина «Кью-энд-Эл» на той же улице.

– Да, – как ни в чём не бывало ответила Фиби. – Я приняла решение.

– Но это же безумие… это безумная идея.

Она не ответила.

Пауль продолжал неподвижно смотреть на неё. Когда он так её разглядывает, сказала Фиби ему как-то раз, она чувствует себя микробом в чашке Петри. Теперь же она не сказала ничего и с явным безразличием продолжила есть. Он покачал головой, затем аккуратно отрезал кусок ветчины и отправил его в рот.

– Также туда поедет один сыщик, – сказала Фиби, отвернувшись и нахмурившись.

Брови Пауля взлетели вверх.

– Сыщик?

– Я зашла к старому другу Квирка, старшему суперинтенданту Хэкетту. Он решил отправить на задание своего человека.

– С какой целью?

– С целью расследования, полагаю. Это ведь то, чем обычно занимаются сыщики? Апрель убили, ты же знаешь. То есть если она жива, то её, конечно, не убили, но ты ведь понял, о чём я. Плюс, кое-кто ведь и правда умер.

– Кто?

– Брат Апрель.

Пауль уставился на Фиби. Он был подобен гипнотизёру, намеренному ввести девушку в транс.

– Но что это даст? – спросил он.

Молодой человек казался искренне озадаченным.

– Что именно?

– Отправка сыщика в Испанию.

– Не знаю. Это надо спросить у самого детектива.

Конечно, Пауль был прав – это было безумие, от начала до конца, и она сама это прекрасно понимала. Но не сдавалась.

Юноша съел последний кубик ветчины, отодвинул тарелку, вытер рот бумажной салфеткой и закурил.

– Этот детектив, – сказал он, – кто он такой?

– Его зовут Страффорд.

– Сколько ему лет?

Она пожала плечами.

– Побольше нашего. Худой как жердь, в твидовом костюме-тройке. Ой, а ещё он носит карманные часы!

– Карманные часы?

– Ну, знаешь, такие, на цепочке, – прочертила она петлю через живот. – А кроме того, он, по-моему, протестант. Ну, судя по выговору.

Пауль всё так же пристально взирал на неё немигающим взглядом гипнотизёра.

– И когда же он полетит в Испанию?

– В тот же день, что и я.

– Что? Тем же рейсом?

– Полагаю, да.

Она встала из-за стола, собрала тарелки и повернулась к раковине.

– Мне совершенно не нравится, как всё это звучит, – сказал Пауль.

– Это всего на несколько дней, – ответила Фиби, злясь на себя за оправдывающийся тон. За что ей извиняться?

Девушка открыла кран с горячей водой. Вопреки собственному желанию, она была взволнована. Она как будто наткнулась вдруг на большой, тонко сработанный и опасно хрупкий предмет, что-то вроде напольных часов или той штуки для предсказания погоды, которую вешают на стену и которая при малейшем движении грозит рухнуть на пол под торжественный звон пружин, сломанных шестерёнок и осколков стекла.

– Если я тебя правильно понял, – сказал Пауль ей в спину тем зловеще-спокойным тоном, которым заговаривал, когда пытался сдержать гнев, – вы с этим Стаффордом…

– Стр-р-раффордом. Через «р».

– …вы с этим мужчиной летите в Испанию вместе, ты – чтобы опознать женщину, которая может быть, а может и не быть твоей погибшей подругой, в то время как он должен расследовать… что именно?

Фиби закусила губу. Её охватила некое безумное веселье. Только бы не рассмеяться, право же, только бы не рассмеяться – да и что тут, в конце концов, смешного? – ведь если она рассмеётся, всё по какой-то причине действительно развалится, и исправить это будет уже невозможно.

– Не знаю, что именно он собирается расследовать, – сказала Фиби.

Она повернулась к Паулю лицом, упершись руками в край раковины. Он выпустил струю сигаретного дыма и улыбнулся краем губ.

– Возможно, ты сможешь стать его ассистенткой, – сказал он, – его – как там звали этого персонажа? – его доктором Ватсоном.

– Очень смешно.

Над его левой бровью появилась морщинка. Было видно, что Пауль и не пытался шутить. Шутки Пауль выдавал экономно, как банкноты.

– Возможно, мне тоже стоит поехать, – сказал он. – В смысле, в Испанию. Я давно не брал отпуск.

– Вряд ли это хорошая идея, – чересчур поспешно сказала Фиби. О боже, то, чего она боялась, всё-таки произошло.

– Могу ли я спросить, почему нет?

– Ты и сам прекрасно знаешь.

– Нет, не знаю. Скажи мне, пожалуйста. Объясни мне причины, по которым мне не следует ехать в Испанию с тобой и твоим детективом.

– Он не мой. – В воздухе между ними повисло напряжение, как будто кто-то резко повернул деревянный колок, вызвав дрожь туго натянутой струны. Фиби раздражённо вздохнула. – Послушай, мы же оба знаем, как сильно ты недолюбливаешь моего отца.

– Дело не в твоём отце.

– Тогда в чём?

– Иногда, – сказал он, – ты слишком похожа на него. Себе во вред. Нам во вред.

Они пристально посмотрели друг на друга, затем Фиби развернулась и вышла из комнаты. В маленьком коридоре за кухней она сняла пальто с крючка, с трудом влезла в него и открыла дверь на лестничную площадку. Пауль вышел следом за ней. Фиби заметила, что он не поленился закурить новую сигарету.

– Куда это ты собралась?

– На улицу.

– А конкретнее?

Она отвернулась и поспешила вниз по лестнице. На площадке остановилась и снова взглянула наверх. Пауль по-прежнему стоял в дверях, держа в одной руке сигарету, а другую засунув в боковой карман застёгнутого пиджака.

– Когда ты вернёшься? – спросил он.

Она не ответила, но продолжила спуск, словно чувствуя, как этот большой уравновешенный механизм, эти часы, или штука для предсказания погоды, или что там ещё, качается из стороны в сторону, а его внутренности издают зловещую какофонию щелчков, визгов и перезвонов.

31

Терри Тайс зашёл выпить в паб. В конце концов, он же в отпуске или что-то навроде того. Он сидел на высоком табурете у барной стойки, переворачивая пробковую подставку под стакан, как квадратное колесо. В голове царила полная пустота. Приятно плыть вот так по течению, ни о чём толком не задумываясь. Ему стало любопытно, осталось ли тело Перси Антробуса на дне или всплыло обратно, надувшись от трупного газа. Впрочем, на самом-то деле ему было плевать. Рано или поздно кто-нибудь поднимет тревогу. Перси пользовался популярностью в обществе, знал многих людей, посещал многие заведения. Однажды его хватятся. Кому-нибудь обязательно втемяшится в голову и мусорам о нём стукнуть…

– Слышь, братан, плесни-ка мне ещё полпинты «Смитвикса».

Пиво всё так же отдавало мылом, но ничего более пристойного Терри так и не нашёл. А кроме «Смитвикса» здесь был только крепкий стаут, который он никогда не любил, и это новомодное скандинавское пойло, которое по нынешним временам разливалось в каждой дыре и рекламировалось на каждом щите, – по его сугубому мнению, сущая моча.

– У нас здесь говорят «стакан», – сказал бармен, ставя напиток перед ним.

– В смысле? – не понял Терри.

Он не жаловал говорливых барменов. Их задачей было подавать напитки и держать варежки на замке. Этот был крупным медлительным парнем с покатым лбом и брюхом размером с бочонок – в общем, казался безобидным.

– У нас в Ирландии никаких пинт нет, мы здесь попросту говорим, «стакан», да и всё тут, – пояснил он. – Стакан стаута, стакан «Смитвикса». Улавливаешь? Такое вот различие. – Он навалился пухлым локтем на стойку. – Сам-то небось англичанин, да?

– Верно. Лондонский. Кокни до мозга костей. Колокола Сент-Мэри-ле-Боу и всё такое.[42]

Его забавляло водить людей за нос по таким мелочам. Это походило на стрельбу из пневматической винтовки. Безобидное занятие. Да и потом, он ведь и впрямь мог оказаться коренным лондонцем. Никто никогда не говорил ему, кто он такой и как оказался в приюте в Ирландии.

– У меня там брат двоюродный. На стройке работает, стрелок Макалпайна [43].

– Чего?

– Ну это такое своего рода прозвище, которое они дают сами себе, парни на стройках. Дороги. Небоскрёбы. Как закончат, от прежнего Лондона и камешка не останется, будет новый – ирландской работы.

Перси Антробус знавал какого-то Макалпайна, припомнил Терри. Как его там, Джимми Макалпайн? Джейми? Свойский парень. Коллекционировал машины, «роллс-ройсы», «элвисы» и те, с испанским названием, «Испано-что-то-там». Никогда не вылезал из клубов, тусовался до рассвета. Впрочем, парень порядочный, говорил Перси, щедрый и не прижимистый. Тут Терри представил себе ночную Оксфорд-стрит: на мокром асфальте мерцают огни, а из забегаловок Сохо доносится музыка. Почувствовал укол тоски по дому, затем рассмеялся сам себе. Всего день вдали от Лондона, а он уже роняет слёзы в пиво.

– С тебя полтора шиллинга, – сказал бармен. – Что ж ты, парень, раньше сюда не приехал, с прошлого-то года у нас пиво на два пенса дороже.

Терри отсчитал монеты на колючую поверхность резинового коврика. Какой-то пожилой тип в дальнем конце бара, в коричневом пальто с меховым воротником, бросил на него взгляд. Он уже не в первый раз задавался вопросом, что же в нём такого привлекательного именно для таких вот старых придурков со вставными челюстями, шелушащейся перхотью и отёкшими глазами.

Засунув руку во внутренний карман пиджака, он достал бумажник мистера Антробуса, который снял со старикана, прежде чем отправить его в объятия матушки-Темзы. Кожа была мягкой, тёплой и маслянистой на ощупь – можно подумать, будто это выделанный и отполированный кусок шкуры самого Перси. Содержимого там оказалось не так уж много – несколько чеков об оплате такси, квитанция из прачечной, счёт от виноторгового дома братьев Берри и Радда за ящик «Жевре-шамбертена» 1943 года. Любил всё же Перси иной раз промочить горло этакой бормотухой, что и говорить! Ну, теперь-то господа Берри и Радд смогут отработать денежки. Он отвернул кожаные клапаны бумажника и заглянул в затхло пахнущие карманы. Никаких личных вещей, даже ни одной помятой фотографии мамаши и папаши семейства Антробусов. Бедный Перси, как же ты был одинок! Терри вздохнул. Он вынужден был признать, что скучает по старому идиоту, по его неприятному дыханию и всему такому прочему.

Он расправился с напитком, кивнул бармену и вышел на тусклое апрельское солнце. Эль в желудке бурлил и просился наружу. Стоило бы что-нибудь съесть, но мысль о еде вызывала тошноту. Плавание от Холихеда было трудным, и пару раз Терри думал, что вот-вот проблюётся. Это напомнило ему о днях, когда он служил во флоте.

На переходе через улицу ему просигналил автобус, а курьер на велосипеде, которому пришлось вильнуть в сторону, чтобы не врезаться в Терри, обозвал его бараном и поехал дальше, привстав на педалях и смеясь.

Вот и снова тот книжный магазин. Он помедлил, затем проскользнул внутрь.

Столько книг – столько слов! Интересно, зачем они это делают, задавался Терри вопросом, почему никак не уймутся? – сотни, тысячи сгорбленных тел над листом бумаги и с пером в руке, всё строчат там себе что-то и строчат, прерываясь время от времени, чтобы поглазеть в пространство, поковыряться в носу или почесать яйца. Странное занятие – сочинять какие-то байки и ждать, что народ станет платить деньги за их прочтение.

Женщина у кассы наблюдала за ним, сверкая очками. Небось по облику просекла, что он не из местных, с горечью подумал Терри.

Взял с полки какую-то книжицу в мягкой обложке, пролистал её. Книжица называлась «Брайтонский леденец», хотя ни о каких леденцах речи в ней вроде не шло.[44]

В голове всплыло имя. Пинки. Так его иногда называл Перси Антробус, когда бывал под хмельком. «Здорово, Пинки!» – говорил он, шевеля отвисшей нижней губой, лоснящейся фиолетовым блеском, а слезящиеся глазки наполнялись при этом ехидным весельем. Надо полагать, отсюда-то он его и взял, из этой самой книжицы. Терри почувствовал прилив негодования. Когда тебя называют «Пинки», это уже само по себе довольно скверно – что это вообще за кличка такая? – но когда выяснилось, что Перси, оказывается, выудил её из какой-то долбаной книжонки, это перешло всякие границы.

Он пробежал глазами по странице, остановился. «…Потёртый щегольской костюм, служивший так долго, что материал его совсем износился, лицо, исполненное жадного напряжения и какой-то отталкивающей и противоестественной гордыни» [45].

Отталкивающая гордыня? Что бы это значило?

Продавщица подошла к нему. Она улыбалась, но по-прежнему сохраняла подозрительность. Спросила, чем может помочь, – в той всегдашней сахарной манере, с которой разговаривают все продавщицы. «Жеманной» – вот нужное слово. Захотелось дать ей в морду – а там и посмотрим, насколько хватит её жеманства.

– Эта книга, – сказал он, небрежно держа томик в левой руке, – сколько она стоит?

– Полтора шиллинга, – сказала женщина.

Так же, как и стакан тех помоев, которые ему подали в пабе. Это по какой-то непонятной причине позабавило Терри, и он улыбнулся магазинной сучке в ответ. Достал флорин. Ящик кассового аппарата с грохотом и звоном колокольчика открылся. Она вернула ему шестипенсовик и чек. Он одарил её последней пренебрежительной полуулыбкой и пошёл к двери. Когда та открылась, раздался звон ещё одного колокольчика, на этот раз над головой, а снаружи повеяло сырым воздухом. Терри бросил чек на коврик и переступил порог. Женщина положила книгу в пакет. Он поднёс его к носу. Ему всегда нравился блёклый, сухой запах упаковочной бумаги.

Пинки, говорите? Ну-ну…

Сидя в пабе, Терри даже начал жалеть о том, что учинил с Перси, но теперь был рад.

* * *

Свернув на Меррион-стрит, Фиби заметила, как из резиденции премьер-министра выходит дядя Апрель, Билл Латимер, в большом чёрном пальто. Он её не увидел, повернул налево, прошёл немного и вошёл в сад Ленстер-Лоун [46] через узкую чугунную калитку. Дежурный полицейский отдал ему честь, но был проигнорирован.

Фиби пошла дальше. Она в буквальном смысле вылетела из дома, разгневанная на Пауля, но теперь успокоилась. До сих пор она терзалась сомнениями по поводу Испании, но ссора с Паулем рассеяла их, как дым. Дело сделано, она поедет. Авиабилет лежал в ящике шкафа рядом с кроватью. Также там хранилось несколько испанских песет, которые ей выдали в пункте обмена валют Банка Ирландии, и приятно плотная на ощупь небольшая пачка дорожных чеков турагентства «Американ экспресс». Она даже подготовила летнее платье, чёрное, конечно, – ничего другого Фиби никогда не носила, – но лёгкое, и разыскала пару эспадрилий, которые купила во Франции, когда была там в отпуске. На верёвочных подошвах всё ещё хрустели песчинки. Французский песок двухлетней давности. Она задумчиво улыбнулась. Квирк возил её в Париж, а затем в Довиль. Он был очень мил и в основном оставался трезвым.

Фиби поравнялась с воротами Национальной галереи. Внезапно она запнулась, пронзённая мыслью: «Что же я наделала?» Испания, Апрель Латимер, безобразная сцена с Паулем – от всего этого голова шла кругом.

За годы, проведённые вместе, они с Паулем едва ли обменялись и парой грубых слов. Может, это было нелишне? Может, несколько мелких перепалок помогли бы им лучше справиться с крупной ссорой, которая между ними только что разыгралась? Не следовало ей вот так резко уходить из квартиры. Принадлежи квартира и Паулю тоже, всё выглядело бы иначе, но это было не так – это был её дом. Она должна была остаться, она должна была стоять на своём и бодаться с ним до упора. Она ненавидела, когда всё оканчивалось ничем, ненавидела незавершённость. Вечером Пауль заглянет снова, и оба сделают вид, будто ничего не произошло. Фиби презирала такое вежливое притворство. Сказанные слова не вернуть, сделанное не отменить. Притворяться, что это не так, будет предательством по отношению к себе.

Она может отказаться от поездки в Испанию, и мир будет восстановлен. Да, может. Но если она поступит так, с ней останется след её капитуляции, как фантомная боль от оторванной конечности.

Фиби пошла дальше и повернула налево на Клэр-стрит.

Между ней и Паулем всё было кончено. Она ясно это видела. О, не будет никакого драматического расставания, никаких слёз, криков и яростного хлопанья дверями! Пауль такого не допустит. Всё возобновится и будет казаться прежним, за исключением одного: оба будут знать, что это не так. И в последующие недели и месяцы напряжение между ними будет постепенно усиливаться, пока однажды они не разойдутся, как айсберг, расколовшийся надвое в ледяном безмолвии открытого океана.

Не этого ли она хотела? Не за этот ли шанс ухватилась без колебаний, когда отец позвонил ей среди ночи и попросил приехать в Испанию? Не это ли была та открытая дверь, в которую она шагнула, а точнее, прыгнула с разбегу, когда суперинтендант Хэкетт вызвал Страффорда, Страффорда-протестанта, потомка бывших господ, и она молчаливо приняла его как своего попутчика, вместе с карманными часами и всем остальным?

Фиби нечасто испытывала к себе острую неприязнь, но сейчас ощущала себя именно так. И всё же не была готова пойти на попятный и отменить принятое решение.

На Нассау-стрит она снова увидела давешнего молодого человека в бежевом пальто, который ранее стоял, глядя в окно книжного магазина. Юноша и правда оказался таким коротышкой, что его было впору пожалеть. Он шёл быстрым шагом, отведя плечи назад и выставив таз вперёд, руки в карманах пальто, локти плотно прижаты к бокам. Казалось, будто он тащит сам себя в охапке, словно каким-то образом повреждённый манекен, чуть недотягивающий до натуральной величины.

Фиби стало любопытно, кто он такой. Не турист, в этом она была уверена, но и не коренной дублинец. У него был вид человека, пришедшего из ниоткуда и направляющегося в никуда, несмотря на быстрый, упругий шаг. А ещё, в самом деле, кто-то должен обратить его внимание на эти бежевые брюки – они придавали ему вид преждевременно постаревшего и внутренне опустошённого мальчишки. Юноша прошёл мимо, даже не взглянув на неё. Он нёс бумажный пакет, в котором, видимо, лежала книга. Он не походил на типичного любителя чтения. Сказать по правде, он вообще не походил ни на какой из известных ей типажей. Вероятно, подумала Фиби с лёгкой дрожью, он такой один на всём белом свете.

32

К политикам всех мастей Нед Галлахер относился со здоровым, как ему казалось, презрением, скрыть которое было непросто. Среди них он ещё ни разу не встретил ни одного честного. Кроме того, по большей части они были тупы как пробки. Хвала богу, что чиновный аппарат, основа правительства, по-прежнему существует и работает. Без таких людей, как он, весь сложный механизм управления страной пришёл бы к бесславному стопору. Это редко кем признавалось, но было известно всем, кроме новоиспечённых безмозглых выскочек, каждый из которых, гордый, как индюк в торжественном облачении министра, навешивался грузом ему на плечи после любой перестановки в кабинете министров или всеобщих выборов.

Его коллеги по службе тоже не все были гениями – это само собой разумеется. И всё-таки они обладали некоторыми универсальными качествами и навыками. Они знали своё место – или, по крайней мере, убедительно делали вид, будто знают. Даже самые отъявленные болваны среди них держали рот на замке, когда это от них требовалось, и давали советы или высказывали своё бесценное мнение только тогда, когда без этого никак нельзя было обойтись. Даже самому неопытному новобранцу из глухой деревни требовалось не больше месяца или двух, чтобы научиться хоронить документы так, чтобы их невозможно было найти среди груды остальной документации, или, наоборот, заваливать министров лавиной этой самой документации, желательно рукописной.

А когда случалась какая-то лажа, все они, и старички, и новички, проявляли недюжинное мастерство перекладывать собственную вину на плечи кого-нибудь нижестоящего. По мнению Неда, так и следовало действовать.

В школьные годы Нед всегда был лучшим в классе знатоком латыни, так что именно он придумал девиз, который каждый на службе мог процитировать наизусть, даже если не знал, откуда тот взялся: Nunquam licentia revelat operimentum tuum in ano est – «никогда не оставляй собственную задницу неприкрытой».

Сегодняшний визит министра его потряс, этого нельзя было не признать. В своё время ему приходилось выполнять некоторые задания сомнительного свойства, но это не лезло ни в какие ворота. При мысли о возможных последствиях того, что попросил его сделать Билл Латимер, – а в том, какого именно сорта была эта просьба, сомневаться не приходилось, – воротник рубашки показался вдруг Галлахеру на два или три размера теснее. Даже сейчас, спустя добрый час после ухода министра, во рту по-прежнему ощущалась такая сухость, что было трудно глотать.

Эта задача требовала решения и стала отчасти его головной болью. Он всегда боялся, что националистический запал ранних лет когда-нибудь вернётся и начнёт его преследовать, словно призрачное наваждение. Впрочем, в опасности, с которой он внезапно столкнулся, не было ничего призрачного.

Он тяжело поднялся из-за стола, подошёл к окну и встал, глубоко погрузив кулаки в карманы пиджака. Резкая ясность апрельского дня начинала меркнуть. Он мрачно окинул взором ряд краснокирпичных домов восемнадцатого века на дальней стороне дороги. В одном из них родился герцог Веллингтон. Галлахер медленно вернулся к столу. Сколько британцев знают, что Веллингтон был ирландцем? Он был их героем, одним из членов сословия, которое на протяжении столетий стремилось сокрушить дух этой земли. Этот проект провалился, и Нед Галлахер гордился тем, что внёс свой вклад в борьбу, которая обеспечила этот провал.

Тем не менее война не закончилась, а лишь приостановилась. Отторжение Шести графств зияло открытой раной на политическом теле Ирландии. Пока они не вернутся в родную гавань, а британцы не будут изгнаны из Северной Ирландии навсегда, такие люди, как он, «фиор-гэлы», истинные ирландцы, никогда не вложат в ножны Клив-Солиш, сияющий меч свободы, и не…

Так-так, вот на этом хватит, Нед, сказал он себе, на этом хватит. Сейчас не время предаваться мятежным порывам былых времён. Он был генеральным секретарём правительства, главой чиновного аппарата и одним из самых влиятельных людей в стране – или даже просто самым влиятельным, по мнению некоторых, включая самого Галлахера, хотя у него никогда не возникало и мысли публично признаться в том, что он так думает.

То, что просил сделать Билл Латимер, могло подвести его под суд. Да, Господь свидетель, это могло как пить дать отправить его за решётку. Латимер не сказал ничего прямо, не дал никаких конкретных указаний – для этого он был слишком обходительным вертихвостом – и тем не менее у Галлахера не было никаких сомнений относительно того, что министр от него хотел. Да и какой выбор имелся у Галлахера, кроме как выполнить просьбу? Если эта чёртова племянница Латимера воскреснет из мёртвых и начнёт трепать языком – что ж, тогда в переплёт попадут они оба, и выпутаться из него будет ой как нелегко.

Галлахер уронил лицо на руки. Годы труда, которые он вложил в государственную службу, коварство и интриги, пресмыкательство у ног бездарных ублюдков, которые не годились даже завязывать шнурки на его ботинках, всё, всё это могло пойти насмарку. А из-за чего? Да из-за того, что Латимеры, эти столпы националистической нравственности, эти хранители святости Великой цели, подвергались серьёзной опасности того, что их грязные секреты вытащат на всеобщее обозрение, чтобы их видом, потирая руки и злорадствуя, наслаждалась вся страна!

Он устало поднял голову и посмотрел за окно, на место рождения Железного герцога. Не думай об этом, сказал он себе, не размышляй об этом. Просто выполни просьбу. Высоты, которых достиг Галлахер, дались ему отнюдь не благодаря нерешительности и драматическому заламыванию рук. Будь мужчиной, сказал он себе. Действуй.

Галлахер снял с вешалки за столом своё чёрное шерстяное пальто и уже наполовину надел его, как вдруг остановился, снял и снова повесил, а вместо него выбрал старый мятый макинтош, который не носил годами. Сегодня вечером не стоило выглядеть слишком респектабельно.

33

Детектив-инспектор Страффорд вошёл в коридор и остановился, по-прежнему держа в руке ключ от входной двери. Пустой дом, казалось, тоже замер, как это всегда случалось в последнее время, когда он возвращался, особенно в необычные часы. Всё выглядело слегка оскорблённым – что это он хотел сказать, являясь в такое время суток? Страффорд прекрасно понимал свой дом. Он сам был приверженцем соблюдения надлежащих процедур. Привычный распорядок дня служил двигателем, который управлял его жизнью, особенно в отсутствие жены. Инспектор подумывал снова уйти, провести пару часов в Национальной библиотеке и вернуться в обычное, подобающее время.

Дело в том, что инспектор всегда ощущал себя в своём доме скорее гостем, чем хозяином, даже когда Маргарита ещё жила здесь и жизнь сохраняла хотя бы некое подобие нормальности. Хотя, с другой стороны, где он в принципе мог чувствовать себя как дома?

В гостиной было зябко, и он включил газовый обогреватель. В нём лежали бутафорские поленья, вокруг которых мерцало и шипело бледное пламя. Ни малейшего сходства с настоящим камином. Маргарита установила его, чтобы «оживить обстановку в комнате», как она выразилась, бросив на Страффорда взгляд, который так и подмывал его возразить. Эта вещь угнетала его своей безвкусицей, своей пошлостью. У супруги имелась буржуазная жилка, которая, когда Маргарита позволяла ей проявиться, всегда застигала Страффорда врасплох. Жена питала слабость к пластиковым цветам, кружевным салфеткам и расписным каминным экранам. Даже надела на крышку унитаза чехол из искусственного меха.

Боже мой, какой же я сноб, подумал он.

Тем не менее семья Маргариты была довольно-таки благородного происхождения, хотя и обедневшей, так же, как и его собственная. Родовое её поместье представляло собой усадьбу начала восемнадцатого века и располагалось где-то под Лисмором, прямо через границу графства. Именно туда она отправилась в начале предыдущего лета, а это означало, что бо́льшую часть года он будет предоставлен сам себе. Предполагалось, что жена уехала ухаживать за тяжело больной матерью, но шли недели, а затем и месяцы, мать всё не умирала, а о возвращении Маргариты по-прежнему не шло и речи.

Отсутствие жены расстраивало Страффорда не так сильно, как следовало бы, из-за чего он чувствовал себя подлецом. Поначалу она писала регулярно, по три-четыре письма в неделю, но постепенно переписка скудела, и в конце концов сошла на нет. Один раз жена позвонила по телефону, но только для того, чтобы попросить его прислать ей кое-какую безделушку, по которой она соскучилась.

Будь Страффорд джентльменом, он бы умолял её вернуться домой, но каждый раз, когда думал об этом, его охватывала парализующая апатия. Да и потом, какой смысл в этих мольбах? Маргарита была своевольной женщиной, которую нельзя было поколебать нежными словами. Что ему следовало сделать, так это нагрянуть в Перрот-хаус, размахивая хлыстом, как сквайр из «Замка Рэкрент» [47], и, если понадобится, поволочь её домой за волосы – именно такое поведение ожидалось от истинных джентльменов, по крайней мере, в былые времена. Страффорд подумал, что, возможно, именно этого она от него и ждёт. Что ж, пусть тогда подождёт ещё. Во время одного из первых своих обратных визитов Маргарита обронила некую фразу – какую именно, он позабыл, но она до такой степени его покоробила, что инспектор вынужден был спросить в своей всегдашней застенчивой манере, не считает ли жена, что нечто столь банальное, как «возвращение домой к маме», выглядит довольно… одним словом, довольно по-мещански с её стороны. Маргарита ничего не ответила, только густо покраснела и выскочила из комнаты. По крайней мере, ничем в него не швырнула, как сделала бы в былые дни.

Он любил её и довольно сильно по ней тосковал, особенно по ночам, хотя и не по той причине, которая кажется очевидной. Просто ночи были очень долгими, а спал Страффорд плохо – и потому жаждал компании. Он полагал, что рано или поздно она вернётся. А тем временем ему надлежало как можно бережнее сосуществовать с салфетками и подставками – впрочем, розовую обивку с крышки унитаза он всё-таки снял. Могло быть и хуже. По крайней мере, жизнь уберегла его от набора летящих фарфоровых уток на стене над камином. Это переполнило бы даже его чашу терпения.

Инспектор раздобыл на кухне стакан и налил себе виски из одной из запылившихся бутылок на серванте. И стены комнаты, и вся мебель при виде такого будто потрясённо попятились. Чтобы он – да пил, да ещё и в четверг, в половине пятого? Страффорд почти никогда не употреблял алкоголь, во всяком случае – средь бела дня. Однако сегодня он был в некотором смятении. О чём думал Хэкетт, отправляя его в Испанию на безрассудные поиски молодой женщины, которая вроде как была мертва, но, по-видимому, оказалась жива? И всё это – со слов штатного патологоанатома Квирка, известного пьяницы!

Тем не менее инспектор ещё ни разу не бывал в Испании и должен был признать, что с нетерпением ждёт возможности увидеть эту страну или, по крайней мере, ту малую её часть, которую он посетит. Интересно, какая погода нынче в Сан-Себастьяне? Он не был склонен к избыточным восторгам, но одно только название «Сан-Себастьян» будило в нём что-то, чего он не испытывал с детства. Страффорд представил себе кораллово-голубые воды, рыжевато-коричневый берег и баркентину, выплывшую прямо откуда-то со страниц Роберта Льюиса Стивенсона. Рассмеялся собственным мыслям. Речь шла об Испании, а не об Испанском море. Не то чтобы он знал, где или что такое это самое Испанское море, или даже существует ли это место на самом деле.[48]

Что это нашло на него, с чего бы он вздумал тешить себя такими легкомысленными фантазиями? Наверное, всё из-за виски, решил он. Страффорд допил его и, к своему удивлению, обнаружил, что наливает ещё порцию, хотя и совсем маленькую. Он поднял бокал, иронически отсалютовав окну и открывающемуся из него виду на небольшой садик, влажный и сверкающий в ещё ярком свете позднего апрельского дня. Как будет по-испански «ваше здоровье»? Как бы то ни было, он предполагал, что перед фразой будет стоять перевёрнутый восклицательный знак. Напряг мозги, но не смог выдумать ничего, кроме «Вива Эспанья!» Когда инспектор произнёс эти слова, его ошеломила громкость собственного голоса, гулко разнёсшегося в тишине пустого дома.

Фиби Гриффин. До сих пор Страффорд старался думать о ней как можно меньше. Он знал: с тем, что она дочь Квирка, имеются некоторые проблемы. Вроде бы отец передал её во младенчестве своему сводному брату и его жене, чтобы те воспитывали девочку как собственную дочь? Поэтому-то она и носила фамилию Гриффин, а не Квирк. Эта Фиби была странно сдержанной девушкой, но в то же время в ней ощущалось что-то нерешительное и отчуждённое. Она несколько нервировала Страффорда своим чёрным платьем с кружевным воротничком и тонкими бледными руками, лежащими на коленях. На ней не было макияжа, за исключением лёгкого прикосновения неяркой помады к губам. Фиби Гриффин казалась интересной особой, этого нельзя было отрицать, хотя он со своей стороны отнюдь не был уверен, что хотел бы стать предметом её интереса. Страффорд подозревал, что рано или поздно этот интерес оставит царапину у него на сердце, хотя если она и вонзит в него коготки, то сделает это по рассеянности, непреднамеренно, как иногда бывает у кошек, когда те задумываются о чём-то своём, кошачьем.

Он прихватил напиток с собой и пошёл наверх, в спальню, где теперь спал один. Следовало бы подумать о том, чтобы собрать чемодан. У него не водилось одежды, подходящей для солнечного климата, – он был домоседом и вообще не очень любил заграницу, а в особенности избегал жарких стран. Перебрав свой гардероб, инспектор обнаружил только мешковатые штаны цвета хаки, которых не носил годами, и лёгкий бледно-серый костюм, пахнущий сыростью. Придётся докупить вещей – рубашек с короткими рукавами, свободных брюк и тому подобного. Но не сандалии. На сандалиях он провёл черту. Грань между сандалиями и стаей фарфоровых уток, летящей по обоям над каминной полкой, была чрезвычайно тонка.

Страффорд спустился на первый этаж. Хотелось выпить ещё виски, но он этого не сделал. От двух маленьких стопочек «Джеймисона» в голове уже гудело. Он стоял посреди гостиной, снова глядя в сад. Начался ливень, продлился всего несколько секунд, затем снова выглянуло солнце, и по лужайке разлилось сияние. Паутину в верхнем наружном углу окна усеивали крошечные, похожие на драгоценные камни капли. Ему нравился ирландский климат. Его кожа была бледной – испанское солнце сделает её розовой за считанные минуты. Горячее, слегка липкое ощущение обгорелой кожи вызывало у него дрожь.

Солнцезащитные очки. Кажется, где-то у него лежала пара очков, но точно он не помнил. Что ж, их можно будет купить и там, в Сан-Себастьяне. Опять это название! Интересно, куда падает ударение? Ему не давала покоя эта чёрточка над последней буквой «а». Неужели «Себастья-а-ан?»

Помимо мысли о Фиби Гриффин, было кое-что ещё – вокруг этого Страффорд кружил в нервном ожидании с тех пор, как час назад вернулся домой. Теперь инспектор сел на диван, открыл портфель, достал небольшую, простую прямоугольную картонную коробку и поставил её перед собой на почкообразный журнальный столик – скандинавская мебель была ещё одним увлечением Маргариты. Подняв крышку коробки и отогнув папиросную бумагу, он также ощутил почти телесный аромат свежего машинного масла. Страффорд отложил папиросную бумагу в сторону и пальцами обеих рук вынул из коробки короткое и блестящее грозное оружие.

Это был короткоствольный полицейский револьвер «Смит и Вессон», очень компактный и аккуратный. В ладони он сидел как влитой – такая своего рода смертоносная игрушка. Инспектор раздобыл его у парня по фамилии Балф, из отдела огнестрельного оружия на Пирс-стрит. Сделку заключили на полуофициальной основе. Страффорд по всем правилам расписался в получении, но Балф убрал расписку на дно ящика под стопку устаревшей документации.

В комплекте с пистолетом шла наплечная кобура, которая стала следующим предметом, извлечённым Страффордом из портфеля. Он снял пиджак, просунул руку в сложное переплетение кожаных ремней и застегнул пряжку сзади. Затем снова надел пиджак, вложил пистолет в кобуру, пошёл в ванную на первом этаже и осмотрел себя в ростовом зеркале на задней стороне двери. Наличие кобуры выдавала лишь еле заметная выпуклость напротив сердца. Он отвёл плечи назад, чтобы ткань натянулась, но кобура всё равно была едва различима.

Страффорд вынул пистолет и снова положил его на ладонь. Инспектор наслаждался им без всякого стеснения, отчего должен был чувствовать себя глупо, но этого не происходило.

Пистолет был не новым. Сказать по правде, даже довольно старым. Балф сказал, что его сняли с трупа члена «Каирской банды», разведывательной группы британской армии, заброшенной из Англии, чтобы разобраться с Ирландской республиканской армией в ходе Войны за независимость. Верить этому или нет, Страффорд не знал. Возможно ли, чтобы оружие столь почтенного возраста всё ещё находилось в рабочем состоянии, как заверил его Балф? Может ли быть, что из него стреляли по людям? Эта мысль вызывала у него своего рода мрачное волнение. Как-то раз он и сам убил человека – скорее по случайности, чем намеренно, много лет назад, когда только начинал службу в полиции. Страффорд едва осознал, что нажал на спуск, и всё закончилось в одно мгновение. Иногда во сне он снова посещал сцену происшествия: машины, остановившиеся на просёлочной дороге, и тела, нелепо растянувшиеся на земле в ярком свете фар, как манекены в натуральную величину. Впрочем, это его не беспокоило. Он не чувствовал угрызений совести. Успей умерший выстрелить первым, в живых не было бы самого Страффорда.

Теперь он снова подошёл к окну с револьвером, свободно болтающимся на боку. Никогда не поздно узнавать себя с новой стороны, размышлял он. Детектив не знал, какое чувство сильнее – волнение от обладания этим смертоносным предметом или абсурдность мысли о себе как о вооружённом человеке. К счастью, рядом не было Маргариты, так что она не видела, как он испытывает столь постыдное самодовольство. Страффорд чувствовал себя школьником, которому попала в руки папка с порнографическими картинками. Вспомнил, как бродил в детстве по полям вокруг Розли, размахивая деревянной игрушечной винтовкой, вырезанной для него из клюшки для хоккея на траве их родовым кузнецом. Пиф-паф, ты труп!

Самое сильное впечатление на инспектора производило то, насколько серьёзная штука досталась ему во владение. Большинство предметов, которые попадают кому-либо в руки, столь тривиальны, что их едва замечают. Весил маленький пистолетик немного, но нёс немалую символическую нагрузку. Вещица с тёмной аурой, таинственная и исполненная глубокого смысла.

Страффорд вздохнул, закрыл глаза и сильно сдавил переносицу подушечкой большого и костяшкой указательного пальца. Что это на него нашло, откуда такой восторг от обладания каким-то пистолетом? Это всё виски, снова сказал он себе, но на этот раз отговорка прозвучала не столь убедительно.

Обладание. Это было верное слово. Но кто был обладателем, а кто – одержимым? Инспектор сунул револьвер в кобуру и пошёл наверх, чтобы закончить сборы. На верхней ступеньке споткнулся и чуть не скатился обратно. Хорошенькое было бы дело, если бы его обнаружили у подножия лестницы со сломанной шеей, запахом виски изо рта и не вполне законно приобретённым пистолетом, аккуратно спрятанным под мышкой!

34

Нед Галлахер велел таксисту высадить его у моста Кингс-Бридж, на левой стороне дороги у вокзала. Подождал, пока такси не скроется из виду, и только затем перешёл через реку. Таксисты отличаются замечательной памятью и больше всего на свете обожают являться в суд для дачи свидетельских показаний.

Прошёл по северной стороне небольшой пустынной площади и свернул на мощёную улицу с кособокой церковью в дальнем конце. На полпути до церкви остановился перед пабом. Паб назывался «О’Дрисколлс», но все знали его под другим названием, «Висельник». С одной стороны располагался гараж, а с другой – обширный участок пустыря, на котором в последний раз, когда Галлахер бывал здесь, помещался склад матрасов. Вид пустого места вызвал у него невнятную тревогу. Как могло такое внушительное здание просто исчезнуть почти без следа? Теперь площадку покрывали только труднопроходимые заросли бурьяна, среди которых высились несколько невысоких куч щебня и знак, предупреждающий, что нарушители, проникшие на территорию, будут привлечены к ответственности. У него возникло стойкое желание развернуться и бежать отсюда со всех ног.

Когда Галлахер был здесь в последний раз? Три, четыре года назад? Больше? Он пожалел о том, что пришёл в это место. Вытянул шею и осмотрел фасад паба. Это было унылое на вид заведение, суровое и неприветливое. Заходящее солнце светило в верхние окна, так что за ними ничего нельзя было разобрать. Внутри они были завешены кретоновыми шторами. Зачем здесь эти шторы? Почему именно кретоновые? Дрябло свешиваясь за закопчённым стеклом, они производили впечатление чего-то призрачного. Эти комнаты, должно быть, пустовали с тех пор, как дом превратили в паб – давно, ещё до войны. Он подумал о людях, которые жили там когда-то, а теперь умерли.

В баре-салоне мерцала единственная парафиновая лампа – Галлахер чувствовал запах её сладковатого, вязкого дыма. Снял шляпу и огляделся. Ничего не изменилось. Даже бармен тот же самый: тощий, с покатыми плечами и длинным тонким носом с фиолетовым кончиком. В его облике тоже ничего не изменилось. Только долгополый чёрный фартук немного обветшал и обтрепался.

– Рюмочку односолодового.

– Воды капнуть? – с усталым безразличием прогнусавил бармен.

– И так сойдёт.

Нед Галлахер оперся локтями на стойку и как можно ниже втянул голову в плечи. Хотя его вряд ли узнал бы кто-то из старых знакомых. Представители нужного ему контингента как правило, умирали молодыми, или попадали в тюрьму, или просто пропадали неведомо куда.

И всё-таки никогда не знаешь, когда именно прошлое подкрадётся сзади и укусит тебя за мягкое место. Обстоятельства последнего визита сюда глубоко запечатлелись у него в памяти, и ожог от клейма ныл до сих пор. Это Хэкетт вызвал его тогда. После того злополучного инцидента в мужском туалете на Бург-Ки у Хэкетта имелись на него все возможные компроматы, и он не собирался позволить Галлахеру об этом забыть. В тот раз этот ушлый стервец его отпустил, но была одна загвоздка. Детектив вызывал его несколько раз, когда ему нужна была та или иная закрытая информация или когда ему нужно было провернуть что-нибудь по-тихому. Ничего серьёзного, ничего тяжёлого – уж явно не настолько, как дело, которым Нед Галлахер занимался этим вечером.

При мысли о том, в какие неприятности может он вляпаться просто потому, что находится здесь, его бросало в пот. Но когда тебя о чём-то просит Билл Латимер, нельзя ответить «нет». Министр обороны был одним из немногих членов Палаты, кто считал своим долгом ознакомиться с внутренним устройством чиновного аппарата, и не было человека, способного более ловким движением подбросить тебе под ноги банановую кожуру. Кроме того, Латимер мог знать об истории на Бург-Ки. Он никогда об этом не упоминал, никогда не делал ни малейшего намёка, но в том, как этот человек иногда смотрел на него с оттенком насмешки и лукавого презрения, всё равно чувствовалось что-то такое, отчего у Галлахера кровь стыла в жилах.

Так что вот он снова в «Висельнике», ждёт, когда же сюда вальяжной походочкой войдёт, засунув руки в карманы и посасывая сигарету, ухмыляясь во весь рот, отпуская шуточки и выпрашивая проставить ему выпивку, этот злобный мелкий урод Ленни Маркс. Как люди могли поддаваться на его слёзные жалобы, учитывая, сколько денег зашибал он на том, что называл забавы ради «торговлей скобяными изделиями»? Может, у него имелась хорошенькая такая папочка с компроматом на многих из них, вроде как у Хэкетта имелась подобная папочка на Галлахера? «Хорошенькая» – это, конечно, фигура речи, ничего хорошего в ней, разумеется, не было, да и быть не могло…

Галлахер уже заказывал вторую порцию виски, и тут Ленни наконец-то явился, самоуверенный, как и всегда.

Это был щуплый низкорослый тип с узким лицом и кривым острым носиком. Ко лбу его налипла запятая гладких чёрных волос, словно непослушный локон, оставшийся там с тех пор, как мать зализала его на лоб, обслюнявив палец, прежде чем выпустить сыночка в свет. Его отличала странная вертлявая походка, он как бы огибал сам себя по ходу движения и ставил одну ногу прямо перед другой, как балетный танцор. На нём был один из мешковатых грязно-белых льняных костюмов, которые пошили для него на какой-то потогонной фабрике где-то в Англии. Эти костюмы все как один не подходили ему по размеру, и Ленни беспрестанно корёжило в них, как будто они кишели муравьями. Голову он держал постоянно склонённой набок, так что правая щека прижималась к плечу. Это было связано с врождённым дефектом – местные остряки поговаривали, что, дескать, когда Ленни родился на свет, доктор бросил на младенчика взгляд и тут же попытался запихнуть его обратно. Кроме того, у него постоянно подёргивался уголок рта. Он был известен под разными прозвищами, например, Еврейчик или Пиджачок, но большинство людей знало его просто как Малыша Ленни. Свой жизненный путь он начал как моряк дальнего плавания и утверждал, будто бы говорит на полудюжине языков, что явно было полезным навыком для торговца скобяными изделиями.

– Недди, мальчик мой! – воскликнул он, слегка приударив Галлахера, мужчину весьма крупного, по плечу острым кулачком. – Сегодня гуляем на мои! Что? Уверен? Ну ладненько, как скажешь! – Он обратился к бармену: – Мне джина с водой, Майки.

Он развернулся, облокотился на стойку и оглядел полутёмное, обшарпанное помещение, не переставая изгибать тонкие губы в дёргающейся улыбочке. Закурил сигарету.

– Как жизнь, Ленни? – спросил Нед Галлахер, с отвращением покосившись на него.

– Лучше не бывает, – развязно ответил Ленни, – лучше не бывает! – Достал монету из кармана брюк и принялся катать её по костяшкам, подгоняя щелчком большого пальца. Это был один из фирменных трюков Малыша Ленни, предмет его гордости. – Давненько тебя не видно, – сказал он. – Каким это ветром тебя сюда занесло? – Ухмыльнулся. – Тем же, что и обычно, полагаю? – Он снова оглядел бар. – Сегодня-то, правда, симпатичных ребят что-то не видать, вернее, может, пока не видать…

– Пошли, – сказал Галлахер, взяв свой напиток и отвернувшись, – присядем вон там.

Он направился к низкому круглому столику в углу. Ленни, не переставая демонстрировать свою ловкость с помощью блестящего шиллинга, отделился от барной стойки и побрёл за ним.

Они сели на шаткие стулья с веретенообразными спинками. Бармен принёс Ленни джин.

– Ну, как говорится, вздрогнем за нас, красивых! – изрёк Ленни, поднимая бокал.

Некоторое время они сидели молча – Галлахер сгорбился над столом, приподняв плечи, а Ленни тем временем развернулся и снова оглядел помещение.

– Хорош-таки наш родной притончик, а? – нежно сказал он.

Отец Ленни, давно покойный, работал старьёвщиком в Либертисе и Кумбе. Мать же его по-прежнему держала подпольный ломбард под вывеской кондитерской на Кланбрассил-стрит, которым управляла, впрочем, без особого размаха. Судебное преследование обходило её контору благодаря Ленни и его связям. Иногда он навещал её и привозил небольшие подарки из частых путешествий по миру.

Ленни всегда был в делах – то садился на паром в Голландию или на поезд до Марселя, то отплывал на Нормандские острова с портфелем, прикованным цепочкой к запястью, то готовился к отлёту в какие-то таинственные места на берегах Азии, чтобы перетереть там с какими-то подозрительными людьми о каких-то сомнительных сделках – или, как сказал бы он сам, поручкаться с большими шишками и обкашлять выгодные контракты. Впрочем, речь всякий раз шла об оружии, именно оно было его неизменным товаром. Никто не ведал, как так получилось, что Ленни до сих пор не поймали за шкирку и не посадили – никто, кроме немногих знающих людей, включая Неда Галлахера и министра обороны доктора Уильяма Латимера. У Ленни было много друзей, нравилось им это или нет.

– Так ты скажешь мне, зачем вызвал сюда, в «Ритц», Недди? – спросил он.

Он всегда называл Галлахера этим уменьшительным именем, которое придумал сам и пользовался им единолично, что порядком раздражало самого Галлахера.

– Да есть тут одно дело, которое нужно уладить, – сказал Галлахер, понизив голос. – Вот я и подумал, что именно у тебя имеется на примете тот, кто мог бы им заняться.

– Какого рода дело?

– Весьма деликатного.

– И что же тебе нужен за человек?

– Кто-нибудь надёжный. И опытный.

Кажется, Ленни всегда катал во рту какую-нибудь мелочь, что-то вроде семечка или маленького твёрдого орешка. Это был тик сродни подёргиванию уголком рта.

– Мы говорим о таком человеке, который мог бы стать моим клиентом? – спросил он.

Несколько лет назад Ленни способствовал перемещению определённых материалов откуда-то из-за границы через Белфастский порт. Это не входило в зону его ответственности, но его попросили сделать одолжение – иммунитет перед законом, которым он пользовался в результате, того стоил. Нед Галлахер не был напрямую вовлечён в это предприятие – Боже упаси! – однако его информировали о нём по секрету, через трансграничные каналы. Ребятки с севера всегда нуждались в скобяных изделиях, хотя по получении товара почти им не пользовались. Некоторые говорили, что они продают его другим, более решительно настроенным организациям за границей, на Карибах или в каких-то южноамериканских банановых республиках. Ленни совершенно не беспокоило, где в конечном итоге оказывались поставляемые им товары.

– Речь идёт, – сказал Нед Галлахер ещё тише, – о профессиональном, испытанном исполнителе с чистой репутацией. О специалисте международного уровня, а не каком-нибудь из твоих обычных идиётов, о таком, который гарантированно не отстрелит себе ногу.

Ленни размышлял над этим, поглаживая свой острый маленький подбородок. Галлахер наблюдал за ним. Евреев он недолюбливал – немцы, вот кто правильно рассудил, чтó следует делать с распявшими Христа. Он, конечно, помалкивал о своих взглядах на данный вопрос, но, насколько ему было известно, их разделяли и некоторые другие влиятельные лица. Кое-кто из них заседал в парламенте и проявлял в данном вопросе даже бóльшую горячность.

Малыш Ленни неторопливо покачал головой из стороны в сторону.

– Вот что я скажу тебе, Недди, – сказал он, – что-то мне не очень нравится, как это звучит.

Галлахер улыбнулся, обнажив зубные протезы.

– А я должен сказать тебе, Еврейчик, – промурлыкал он, – что мне наплевать, нравится тебе это или нет.

Ленни сглотнул, дёрнув кадыком. Он не возражал против оскорблений, он к ним привык, но Галлахер умел внушить страх, когда ему этого хотелось.

– Ладно-ладно, – спохватился он, беспокойно ухмыляясь здоровяку в лицо. – Не кипятись!

Галлахер поёрзал на стуле и устроился в крыльях своего пальто.

– Это будет заграничная командировка, – сказал он. – Поэтому-то нам и нужен специалист международного уровня, который знает, что да как.

– И куда ему надо будет поехать?

– Не твоё собачье дело. – Ленни кивнул. Он был невосприимчив к таким грубым отповедям. – От тебя мне нужно только то, чтобы ты нашёл мне кого-нибудь, – рыча, продолжал Галлахер, – имя, номер телефона, какие-то контактные данные.

Ленни снова кивнул, ковыряя языком загадочный предмет у себя во рту.

– Мы говорим об уборочной работе? – спросил он.

– Есть один человек, который исчез, но объявился снова и должен исчезнуть навсегда.

Ленни надул щёки и с хлопком выпустил воздух.

– Что ж, ладненько, – сказал он. – Ладненько.

Он уже расправился со своим напитком и многозначительно поигрывал стаканом. Галлахер понял намёк, но решил не подавать вида. Ленни вздохнул, затем вспомнил, что нужно освежить ухмылку. Он натягивал её на целый день. А по ночам, подумал Галлахер, он, надо полагать, уползал в берлогу, в которой жил, и снимал её перед зеркалом, стягивал, как резиновую маску, и убирал до завтра.

– Забавная штука, – сказал Ленни, всё так же вращая пустой стакан.

– Какая? – подозрительно спросил Галлахер.

– Совпадение. Как раз сегодня, здесь, вот в этом самом месте, имел я разговор с одним пареньком, который может быть как раз тем исполнителем, которого ты ищешь.

– Что за парень?

– Один ирландец или бывший ирландец, осевший в Англии.

– Полагаю, звучит достаточно международно. Имя?

Ленни ухмыльнулся.

– Ишь ты какой шустрый, здоровяк, – сказал он. – Сначала нужно обсудить гонорар!

– Гонора-а-ар? – переспросил Галлахер, крупно бросив на него недоверчивый взгляд. – Кем ты себя возомнил, консультантом или кем-то вроде этого? – Он приблизил губы к уху Ленни. – Имя, Ленни. Номер телефона. Твоим гонораром станет радость от осознания того, что ты подлил каплю масла в государственный аппарат.

Ленни пожал плечами. Его улыбка стала натянутой. Механизм государственного аппарата мог и зажевать, если зазеваешься, а уж этого он позволить себе никак не мог. Галлахер достал из кармана пальто прокомпостированный автобусный билет, и Ленни написал на его обороте имя Терри Тайса и название ночлежки, где тот остановился на Гардинер-стрит.

Галлахер просмотрел информацию и спрятал билет в бумажник. Взял со стола пустой стакан Ленни.

– Закажу тебе ещё один, – сказал он. – Только выпьешь ты его уже без меня.

35

Терри Тайс лежал на комковатом матрасе в своём номере в «Гербе Гардинера» и читал купленную книгу. Ручка на радиаторе была сломана, в комнате стояла жара – Терри пожаловался старикашке на стойке регистрации, но, естественно, ничего не изменилось, – и он разделся до жилета и панталон. Впрочем, туфли и носки Терри снимать не стал, так как не любил ходить босиком по ковру. Он всегда был разборчив в том, куда ставил ноги. Чистюля и аккуратист – он всегда был таким, даже в дни своего пребывания в приюте. Это была его отличительная черта.

Книга была неплохой, хотя он прочёл за свою жизнь не так уж много книг, а потому не мог судить. Люди, о которых в ней рассказывалось, принадлежали к известной ему породе, хотя и были описаны в утрированном виде. Они были шумными и яркими, как персонажи пантомимы. Кьюбита и остальных членов банды Терри узнал на раз, но не мог поверить, что они позволили, чтобы их возглавил семнадцатилетний шкет, пусть даже тот и проявил себя как безбашенный головорез. Писатель именовал его только «Малышом», хотя все остальные называли его Пинки, что, конечно, не могло быть его настоящим именем. У этого Пинки сидела в груди лютая обида размером с мировой океан на весь человеческий род. А ещё он беспрестанно затирал что-то о Боге, Аде, вечных муках и всякой подобной бодя-

ге. Через несколько страниц Терри понял, в чём состояла настоящая проблема Пинки – он был педиком, но не признавался в этом не только другим, но и сам себе. Забавно, но писатель, который его придумал, похоже, тоже этого не заметил. Слишком отвлёкся на рассуждения о смерти и загробной жизни. Братья в приюте вечно вдалбливали им в головы всю эту чушь – когда не были заняты долбёжкой Терри и половины других парней, находящихся под их опекой.

Девчонка из книги – вот она вообще не убедила. Настоящий Пинки не притронулся бы к ней и в сварочных рукавицах. Мог бы пялить её время от времени, но это был бы предел.

Он был тем ещё лихачом, этот Пинки. Что такого увидел в нём Перси, что нашёл его похожим на Терри? Они ведь вовсе не походили друг на друга! Для начала, Пинки был скорее любителем ножей, чем обычным стволистом. Стволист – это слово Терри позаимствовал из какого-то старого фильма, но не мог вспомнить из какого. Звучное словечко. Терри-стволист. Ветвист и смолист… Хе-хе! Ловко сказано!

Зазвонил телефон, и Терри вздрогнул. Он к этому времени задремал, книга упала ему на грудь. С трудом поднялся на кровати; сердце в груди колотилось как бешеное. Надо думать, у него сдали нервы. Вот что делает с людьми пребывание вдали от дома. Впрочем, не то чтобы этот дом у него когда-либо был.

– Чего? – сказал он в трубку и тут же закашлялся. – Кто это? – Его голос превратился в хриплый стон. – Ленни? – Ленни Маркс. Еврейчик. Это у

него имелась раздражающая манера шептать в трубку, как будто он думал, что все вокруг подслушивают разговор. – Чего тебе, Ленни?

Работёнка. За границей.

– Приятная поездка на юг, – шептал Ленни сахарным голоском, – солнце, песок и всякая другая ерунда, о которой ты только можешь мечтать. Что скажешь?

– Да хрен его знает, – сказал Терри, пытаясь создать впечатление, будто поездка в Испанию – это последнее, чего ему хочется, хотя это было не так. Дело в том, что он немного беспокоился о том, каким будет его следующий шаг. Это даст ему время расслабиться и помозговать. Ещё одно словцо, которое ему нравилось, «помозговать». Оно означало «подумать», но звучало как-то внушительнее, весомее.

– Все расходы оплачены, – проворковал Ленни. – А впереди ждёт кругленькая сумма в триста фунтов: стольник с полтиной на руки прямо сейчас, новёхонькими купюрами, другая половина по завершении. – Он замолчал. Несколько секунд они слушали дыхание друг друга. – Давай, Теренс, не ломайся, скажи «да». – Ленни издал противный смешок. – Работа проспонсирована правительством – белый нал, просто конфетка!

Терри напевал себе под нос пришедшую на ум мелодию:

Да, палочка настоящего брайтонского леденца сейчас пришлась бы очень кстати.