9

В туманную осознанность Квирка силком выволокло звучание многоголосого хора инструментов: казалось – неужели так и было? – целый оркестр бродячих музыкантов играет на флейтах, барабанах и визгливых волынках. Он открыл глаза – и был ослеплён брызгами утреннего солнца. Эвелин сидела у открытого окна, курила и читала роман Сименона – в оригинале, по-французски. Она уже успела спуститься к завтраку. Квирк даже не слышал, как жена встала. Теперь она обернулась к нему:

– Доброе утро, соня!

– Где-то и правда играет оркестр? – прохрипел он. – Или мне мерещится?

– Да, по улице идёт процессия музыкантов. Все в традиционных костюмах, всё очень весело и красочно. Должно быть, сегодня у басков особенный день, какой-то праздник. Это очаровательно – иди посмотри!

– Поверю тебе на слово.

Он сел, сгрёб в кучу все подушки на кровати и сложил их за спиной. Его тут же одолел приступ кашля. Квирк кашлял каждое утро; это был своего рода ритуал, через который проходили его лёгкие, их аналог разминки.

– Господи Иисусе, – выдохнул он, молотя кулаком по груди.

Жена покачала головой:

– Ты слишком много куришь. По-хорошему тебе вообще не стоило бы курить.

– Вот уж кто бы говорил.

– Я выкуриваю ровно по шесть сигарет в сутки.

– Я тоже, – парировал он с невозмутимым видом.

– Ха!

Он одарил жену мертвецкой ухмылкой и демонстративно потянулся за пачкой «Синиор сервиса» на тумбочке у кровати. Поднёс сигарету ко рту и прикурил от серебряной зажигалки – одного из подарков Эвелин накануне их свадьбы.

Визг и грохот оркестра затихали вдали.

– Осторожно, не урони пепел на простыню, – сказала Эвелин.

Квирк смотрел мимо неё в окно.

– Вижу, снова сияет солнце, – заметил он. – Нам вроде как обещали дождь.

– Да, в небе пригревает солнышко, люди плещутся в море и лежат на песке, дети играют, мороженщики торгуют мороженым. И да, мы на отдыхе.

Некоторое время он угрюмо курил, затем сказал:

– Ночью было жарко. Я никак не мог уснуть.

– Если ты не спал, то ты – единственный известный мне человек, который храпит, когда бодрствует.

Он криво улыбнулся.

– Всё-таки я люблю тебя, либхен.

– Даже когда я тебя пилю?

– Даже когда ты меня пилишь.

Квирк никогда не мог произнести слово «люблю» так, чтобы его слегка не передёрнуло изнутри. Тем не менее он выдавливал его из себя и произносил снова и снова, словно пытаясь укрепить что-то, постоянно находившееся под угрозой обрушения. Это был кусочек раствора, который он наносил на здание, возводимое им на пару с Эвелин. Оба прекрасно понимали, насколько непрочно это сооружение, эта утлая тонкостенная постройка, все элементы которой составляли они вдвоём, прижавшиеся друг к другу под тяжестью внешнего мира.

Стоит ли рассказать ей о молодой женщине под аркадами бара и о том, как он проснулся ночью, думая о ней? Стоит ли сказать, что он убеждён, будто знает её откуда-то из своего прошлого? Стоит ли поделиться тем, как эта мысль напугала его и как ему было не по себе даже думать об этом? Как выразить словами чувства столь туманные, что их вообще едва ли можно назвать чувствами?

Он встал с кровати, небрежно поцеловал жену в бахрому волос, ниспадающую на широкий лоб, и пошёл в ванную. Посмотрелся в зеркало над раковиной и застонал.

– У меня пахнет изо рта? – окликнул он Эвелин через плечо.

– Да.

Он принялся с остервенением чистить зубы. Сигарету отложил на край фарфоровой чаши между кранами.

– Не клади сигарету в раковину, – резко сказала Эвелин. Откуда она знала, что́ он делает, не видя этого? У жены была некая зловещая сторона, в изучение которой Квирк предпочитал не вдаваться.

– Здесь нет пепельницы.

– Я потратила много минут, чтобы избавиться от жёлтого пятна, которое ты оставил там вчера. Если ты продолжишь быть таким же неряхой, нас попросят покинуть этот прекрасный отель.

Он прополоскал рот, слишком поздно осознав свою ошибку. Представил, как миллиарды микробов проникают в щели между зубами и поселяются там. «Смерть после полудня» [8].

– Но ведь это место очищается само собой, – возразил он.

– Да что ты говоришь?

– Я кафарю, – крикнул он, передразнивая её акцент, – что эти комнаты самоочищаются. Вот мы уходим, а когда возвращаемся, то чувствуем, будто бы нас здесь никогда не было. Это составная часть того всегдашнего надувательства, которому подвергают нас в гостиницах.

– Ты смешной человек. Я тебя не люблю.

– «Раз уж равенства в чувствах достичь нельзя, пусть более любящим буду я» [9].

Мгновение молчания, а затем снова раздался её голос, содержащий ту застенчивую, нерешительную нотку, которая всегда закрадывалась в него, когда жена сталкивалась с чем-то незнакомым или непонятным.

– Кто это? – спросила она.

– Уистен Хью Оден.

Снова молчание. Они не видели друг друга, но он явственно слышал, как Эвелин улыбается.

– Смешной человек, – тихо сказала она.

– Кто, я или Оден?

– Смешной человек! – повторила она громче.

– Как это будет по-немецки?

– Lächerlicher Mann.

– Ляха-лихоман? Смешной язык!

Он бросил зубную щётку в стакан и вернулся в спальню. Жена повернула голову и посмотрела на него.

– Ну ты же любишь меня, – сказал он. – К чему это отрицать?

– Ох, любовь! – сказала она. – Это маленькое словечко, которое причиняет людям столько бед.

Пастельная занавеска на окне зашевелилась. С пляжа доносились голоса детей. Она улыбнулась с тем же скромным, застенчивым выражением.

«Пусть это продлится подольше, – подумал Квирк, не уверенный, что именно имеет в виду под „этим“, просто вознося своего рода молитву в пустоту. – Пожалуйста, пусть это продлится подольше!»

10

Позже тем же утром Эвелин сказала, внезапно, как гром среди ясного неба – здесь, в безоблачной Басконии, штамп переставал быть штампом, – что ему непременно нужна шляпа, чтобы защитить кожу головы, раз дожди уже прошли и солнце с каждым днём светит всё сильнее.

– Но ведь у меня есть шляпа, – сказал он, показывая её жене.

– Не смеши меня, – сказала жена. Насмотреться на эту его шляпу она уже успела. Та была сделана из тяжёлого чёрного фетра и, как заявила Эвелин, совершенно не подходила для испанского климата. – Твоя большая ирландская голова в ней просто сварится.

– Ты же вроде обещала мне, что в северной Испании будет совсем как в Южной Ирландии…

– Да, но не летом.

– Так ведь сейчас и не лето.

– Сейчас здесь жарче, чем летом в Ирландии. Гораздо жарче. Тебе следовало взять другую.

У Квирка имелась и соломенная шляпа, но он оставил её дома. Он не ожидал, что она ему понадобится, учитывая всё, что он слышал о том, как дождливо бывает в этих краях.

– Волосами защищусь, – сказал он.

Она фыркнула:

– Их не так много, как ты думаешь.

Ей нравилось поддразнивать мужа таким образом, говоря, что его шевелюра «мигрирует с макушки». Впервые она услышала это выражение от самого Квирка. Формулировка привела Эвелин в восторг, и та никогда не упускала возможности ввернуть её в речь.

– Тебе нужна хорошая панама из ткани с плотным плетением, – сказала она, – чтобы защитить тебя от рентгеновского излучения, поскольку твои волосы мигрируют…

– От рентгеновского излучения? – усмехнулся он, прерывая её. – От какого ещё рентгеновского излучения?

– Ну, что там содержится в солнечном свете. Ты хочешь заболеть раком?

– Нет, я не хочу заполейт ъакком.

Магазин шляп обнаружился неподалёку от отеля. Он назывался «Casa Ponsol». Вывеска над дверью гордо возвещала, что он был основан в 1838 году. Возможно, здание магазина было пристройкой к «Лондресу». Квирк оробел.

К ним подошла улыбчивая молодая женщина; её длинные, тонкие руки медового цвета были сомкнуты на груди. Она была высока, стройна и одета в кремовый льняной костюм. Блестящие, чёрные как ночь волосы уложены на прямой пробор, туго затянуты назад и скручены в узел на затылке, заключённый в нечто вроде чёрного кружевного сетчатого мешочка.

– Buenas días,[10] – сказала Эвелин. – Моему мужу требуется шляпа.

Стройная молодая женщина улыбнулась ещё шире и мгновенно, с невозмутимостью фокусника, достала из коробок несколько соломенных шляп и выложила их на стеклянный прилавок. Квирк бесцеремонно примерил одну, снял и сказал, что возьмёт её.

– Не глупи, – воскликнула Эвелин. – Примерь какую-нибудь ещё. Мы никуда не торопимся, как и эта барышня. Посмотри вот на эту, с широкими полями. Или на эту – эта красная шёлковая лента очень хороша, йа? – Квирк бросил на неё грозный взгляд, однако она не подала виду. – А как насчёт этой, потемнее, тебе нравится? Выглядит очень эффектно, очень duende [11].

Девушка улыбнулась ей снова.

Квирк выхватил вторую шляпу из рук у жены и нахлобучил её на голову.

Продавщица сказала: «¿Me lo permites?» [12], протянула свои изящные руки и поправила уголок шляпы, сдвинув её книзу с одной стороны. Квирк уловил её запах, молочный и в то же время резкий – ландыш, подумал он и без всякой причины вспомнил картину Гойи «Маха обнажённая». Однако «маха» относилась к совершенно иному типажу, была коренастой, с волосами под мышками, криво посаженными грудями, плохо сидящей головой – плечи располагались под абсолютно неправильным углом – и комковатой, землистой плотью. Тогда как точёное создание, стоящее перед ним, наверняка было гладким на ощупь, как промасленная древесина оливы.

Квирк сказал, что возьмёт эту шляпу – хождение по магазинам он ненавидел почти так же сильно, как и поездки на отдых, – даже не взглянув на ценник. Увидев сумму, выбитую на кассовом аппарате, дважды моргнул и тяжко сглотнул.

– Прелестная шляпка, – твёрдо сказала Эвелин, отступая назад, чтобы полюбоваться щёгольским видом мужа в новом головном уборе. – Ты смотришься таким красавцем, – она повернулась к продавщице, – не правда ли?

– Sí, sí, ciertamente – un caballero.[13]

Это-то он понял. Кабальеро, говорите? Ну-ну… Квирк чувствовал себя нелепо. Он вспомнил день своей конфирмации и новый костюм из колючей ткани, в который его заставили вырядиться. Это был тот самый год, когда судья Гаррет Гриффин и его жена вызволили его из Каррикли и взяли к себе, чтобы он стал им вторым сыном.

Он протянул горсть хрустящих купюр. Продавщица достала вместительный бумажный пакет с соломенными ручками. Квирк изготовился опустить туда новую шляпу, но Эвелин отобрала у него старую и положила в пакет её.

– Надень панаму, – велела она. – Видишь, как на улице солнечно. Для этого и нужна шляпа, чтобы защищать тебя от солнца и чтобы ты выглядел как настоящий испанский джентльмен.

Он взял у неё шляпу и снова обеими руками нахлобучил её на голову. На этот раз уже Эвелин потянулась и наклонила её под залихватским углом.

Когда они вышли из магазина, с океана налетел озорной ветерок, задрал поля шляпы и вдавил тулью, прижав её вплотную к макушке Квирка. Этого достаточно, подумал он, чтобы превратить его в какого-нибудь из комических напарников Джона Уэйна – в этого, как его там, Чилла Уиллса или Смайли Бернетта [14]?

Эвелин смеялась над ним. Её смех был беззвучен, но он отчётливо его слышал.

– Я так рад, что веселю тебя, – сказал он.

– Так и должно быть. Юмор, как известно, является неотъемлемой частью психиатрического проекта.

– А я твой проект?

Эту ремарку она пропустила мимо ушей.

– Почитай книгу Фрейда об остроумии, – посоветовала она. – Узнаешь много нового.

– Да ну? – хмыкнул он, молниеносно перебрасывая мяч обратно жене. – Кажется, Марк Твен в своё время подметил, что немецкие шутки созданы не для смеха.

Однако жена уже дежурила у сетки, готовая отбить бросок.

– Фрейд был австрийцем, а не немцем, – возразила она. – Как и я – не забывай об этом, пожалуйста. – Указательным пальцем она отогнула вниз вздыбленные ветром поля его новой шляпы. – Не дуйся, дорогой. – Она поджала губы в умоляющей улыбке и сделала вид, будто щекочет его под подбородком. – Ты выглядишь точь-в-точь как Виктор Ласло.

– Что ещё за Виктор Ласло? – прорычал он.

– В «Касабланке», помнишь? Так звали того красавца – мужа героини. Я всегда была рада, что она осталась с ним, а не с тем другим, невысоким, с повреждённой губой и смешной манерой говорить, которого все любят.

– Бедняга Рик, – сказал Квирк. – Представь, что ты оказалась в итоге с Клодом Рейнсом, при том что тебе могла достаться Ингрид Бергман!

На этом обмен колкостями завершился со счётом ноль-ноль.

11

Они зашли в маленький бар на площади – к этому времени он стал их баром, хотя Эвелин по-прежнему настойчиво называла его «кафе». Сели за столик снаружи, под брезентовым навесом. Пили шипучее белое вино и старались не закусывать бесплатными орешками, которые к нему прилагались. Всякий раз, когда Квирк тянулся к миске, жена отталкивала его руку.

– Станешь толстым, как я, – говорила она, – и тогда я больше не буду тебя любить.

– Ты же сказала сегодня утром, что не любишь.

– Кого не люблю?

– Меня.

– Ach, du Lügner! [15]

– Ду… что?

– Ну конечно же я люблю тебя, глупенький, – ты сам так сказал! Хотя с чего бы мне тебя любить, я не знаю.

Жена коснулась его ладони, лежащей на столе. Она часто тянулась к нему так, словно хотела убедиться, что он всё ещё рядом с ней, всё ещё существует на самом деле.

Воздух уже основательно прогрелся. Квирка обуревала сонливость. Он ещё не полностью оправился от беспокойной ночи, полной тревожных пробуждений. Даже когда ему удалось снова провалиться в сон, сквозь видения, словно тонкий шлейф маслянистого, едкого дыма, продолжала липкой паутинкой тянуться мысль о молодой женщине, разговор которой он случайно подслушал здесь, в баре.

Эвелин что-то ему говорила.

– Что?

– Говорю, я так рада, что ты выбрал именно эту, – указала она подбородком на его великолепную шляпу, лежащую перед ним на столе. На взгляд Квирка, эта вещь выглядела раздражающе заносчиво и самодовольно в своей безупречно прилизанной новизне.

– Это же просто шляпа, – сказал он.

– Нет-нет, это шляпа «Понсоль», – возразила Эвелин. – «Un gorro de Ponsol es muy especial» – вот что прошептала мне девушка из магазина, когда ты отвернулся. Muy especial – значит «очень особенная».

– Всегда чувствую себя шутом гороховым, когда мне приходится надевать что-то новое, – сказал он. Прищурился на часы над зданием напротив под охраной ржавых пушек и рябых каменных львов. – А ты знала, что английский джентльмен всегда выбирает камердинера, чьи размеры совпадают с его собственными, чтобы тот разнашивал ему костюмы и башмаки?

– Разнашивал?

– В смысле, некоторое время поносил их первым, чтобы они не выглядели новыми.

– Зачем?

– Затем, что ходить в неношеных туфлях или костюме без единой складки – это дурной тон.

Эвелин неторопливо смерила его серьёзным взглядом из-под чёлки, выпятив пухлую верхнюю губу.

– Это же шутка, йа?

– Найн. Я не шучу. Это чистая правда. По крайней мере, так было раньше, когда у англичан ещё имелись камердинеры – и, если уж на то пошло, когда ещё не перевелись настоящие джентльмены.

Она медленно покачала головой из стороны в сторону.

– Такой странный народ – эти англичане, – заметила она. – Как только они выиграли войну?

– Они и не выигрывали – немцев победили русские и янки. Я думал, уж тебе-то это известно лучше всех.

– Лично при их победе я не присутствовала, – парировала она совершенно серьёзно.

Квирк криво улыбнулся – последнее слово опять осталось за ней.

Супруги прогуливались по Старому городу. На одной из площадей они наткнулись на открытый рынок. Прилавки располагались под брезентовыми навесами, которые хлопали и дребезжали, как паруса на морском ветру. У Квирка глаза разбегались от изобилия и многоцветья продуктов, заманчиво разложенных со всех сторон. Насыщенные ароматы фруктов, рыбы и птицы перекрывали друг друга. Какой после всего этого покажется родная земля? Серой и пресной. И всё же сейчас его обуяло внезапное, острое желание вернуться домой, шагать по сияющей мостовой под косым апрельским ливнем, вдыхая ноздрями запах омытой дождём лавровишни. Домой? Ну… да.

Запахи от рыбного прилавка навели его на мысль о сексе. В одну из их первых ночей, проведённых в одной постели, много лет назад, когда они лежали бок о бок, погружённые в томное послевкусие любовной страсти, Квирк изложил Эвелин свою теорию о происхождении и цели полового влечения.

– Это способ, которым природа помогает нам преодолеть наше естественное отвращение к чужой плоти.

– Что? – сонно пробормотала Эвелин.

– Подумай об этом, и ты поймёшь, что это правда, – сказал он. – Если бы не слепая похоть, наш вид вымер бы ещё много веков назад.

Эвелин сдавленно усмехнулась.

– Какая глупая мысль. – Её волосы мрачно поблёскивали в свете прикроватной лампы. У неё не было ни единого седого волоска – всякий раз, когда она замечала хоть один, он немилосердно выдёргивался. Квирк задавался вопросом, что случится в один прекрасный день, когда седины станет слишком много и ей придётся отказаться от борьбы. – Животные не испытывают отвращения друг к другу, – сказала она, – так в чём же смысл похоти у них?

– Животные – это машины.

– О, так ты картезианец?

– Что?

Он улыбнулся ей в лицо.

– Последователь философии Декарта, – пояснила она.

– А-а. Ясно. Я-то думал, это как-то связано со скважинами.

– Ну вот, теперь уже ты меня дразнишь!

– Расскажи мне о Декарте.

– Это он утверждал то же, что говоришь ты, что животные – это всего лишь одушевлённые машины. – Затем она замолчала, приложив палец к щеке. – Или это Паскаль? Не помню. Оба были одинаково глупы. Очень умны – и очень глупы. – Эвелин улыбнулась, втянув пухлую верхнюю губу и слегка прикусив её зубами. – Как и вообще многие мужчины.

Он хотел было ответить, но она заставила его замолчать, перевернувшись в постели и со смехом забравшись на него сверху.

– Mein geliebter Ignorant! [16]

Именно в ту ночь Квирк предложил ей выйти за него замуж. Или это она его попросила? Он уже и не помнил. Впрочем, это не имело никакого значения.

Теперь же, когда они стояли под испанским солнцем, осматривая прилавок с влажно блестящей рыбой, она спросила его, о чём он думает.

– А зачем тебе?

– Что – зачем?

– Зачем тебе знать, о чём я думаю?

– Потому что, полагаю, ты думаешь о сексе.

В том, как она читала его мысли, было что-то пугающе сверхъестественное.

– Тогда зачем ты спросила?

– Чтобы удостовериться.

– Разве мужчины не думают о нём всегда? – сказал Квирк со смехом.

Он вгляделся в остекленелые глаза какой-то свирепой на вид рыбы, которая, если верить этикетке, наклеенной у неё на боку, сколь бы странным это ни казалось, называлась «rape» [17].

– Да, почти всегда, – невозмутимо ответила Эвелин. – Какой-то американец даже провёл точный подсчёт. Очень высокий процент, не могу вспомнить, какой именно. Хотя загадка, как можно выяснить такую вещь, не так ли? Мужчины всегда лгут, особенно о сексе. – Квирк уже запротестовал, но она положила руку ему на запястье и сжала его, сказав: – Как и женщины, конечно.

Девушка, присматривающая за прилавком, оказалась хороша собой. Её волосы, заплетенные в толстую спираль, спускались на левое плечо. У неё были огромные глаза с такими тёмно-коричневыми радужками, что казались почти чёрными. Она улыбнулась Квирку и указала на его шляпу.

– Очень хорошо, – сказала она. – Я снаю – я ис Эквадор.

Он снял шляпу и посмотрел на этикетку на внутренней стороне тульи. Торговка была права: Hecho a mano en Ecuador [18]. Перевести это смог даже он.

– Давай купим устриц, – предложила Эвелин. – Посмотри на них, они же громадные!

* * *

Пообедать они зашли в ресторан на набережной прямо над мостом Сурриола, напротив второго, меньшего городского пляжа, в честь которого назвали мост, хотя, может, и наоборот, этого Квирк не знал. Съели блюдо, которое выглядело как бледно-жёлтое картофельное пюре, но оказалось солёной треской, взбитой до состояния однородной массы. В качестве основного блюда заказали камбалу, обжаренную в большом количестве шипящего масла, и жареный картофель со стручковой фасолью, посыпанные миндалём.

Эвелин попросила на гарнир зелёный салат. Квирк вообще редко ел продукты зелёного цвета и уж точно никогда не употреблял их в сыром виде. Надо же было иметь хоть какие-то границы.

Впрочем, рыба оказалась превосходной.

Он заказал бутылку чаколи. Хотя к названию этого вина, как заметил он, добавились буквы n и a, что, видимо следовало читать как «чаколина». Квирк задался вопросом, в чём же разница, но так и не набрался смелости спросить.

Их официант смахивал на престарелого тореадора: был невысоким, смуглым и слегка потным, с напомаженными чёрными волосами и жёстким, выгнутым позвоночником.

– Цыганская кровь, – определила Эвелин, когда он убрал со стола их тарелки.

Квирк сказал, что, по его мнению, она права.

– Почему у них у всех всё время такой злобный вид? – размышлял он.

– Ты про испанцев?

– Ну вот про таких, как этот. Про то, какие они вечно набыченные.

Он наблюдал за тем, как этот некрупный человечек спешит туда-сюда по делам. Он был грузным, с бочкообразной грудью, узкими бёдрами и изящно искривлёнными ногами, как у балерины.

– Как же им не злиться? – заметила Эвелин. – Гражданская война была ужасной. Я видела, как двух человек – как это называется? Линчевали? Да, линчевали. На фонарном столбе.

Квирк уставился на неё через стол, замерев с ножом и вилкой в воздухе.

– Где? – спросил он. – Когда?

Эвелин покачала головой и сказала:

– Ой, да прямо здесь. Тогда.

Она смотрела в свою тарелку с тем мягким, бессмысленным выражением, которое принимала, когда выбалтывала больше, чем хотела, и желала бы сменить тему. Что же она такого видела, подумал Квирк, в те военные недели, когда они с дядей прокладывали свой опасный путь вдоль этого побережья…

Учитывая всё, что произошло в её жизни, чудом было то, что жена так мирно спала по ночам. Или, по крайней мере, так глубоко. Ибо как знать, что там творится в её снах? Она никогда не расскажет, в этом он был уверен. Однако сны врача-психоаналитика, несомненно, заслуживают того, чтобы о них послушать. А может, и нет. Возможно, Эвелин снилась такая же бессмыслица, как и всем остальным, за исключением того, что для неё и почитаемого ею доктора Фрейда всё это значило нечто иное, чем казалось. Это ведь Фрейд утверждал, что ни один сон не бывает невинным?

Уходя, они забыли пакет с устрицами, и смуглому маленькому официанту пришлось бежать за ними следом. Эвелин одарила его милейшей из улыбок, но он развернулся и ушёл прочь с каменным лицом. Квирк пожалел о том, что сунул под край своей тарелки слишком щедрые, как казалось теперь, чаевые. Как же всё-таки озлоблены все эти люди!

В гостинице супруги поняли, какую ошибку совершили, не купив приспособление для вскрытия устриц. Они могли бы приобрести его в киоске, но Эвелин не знала, как зовётся этот инструмент по-испански, а просто указать на него пальцем Квирк не позволил – так они бы обнаружили себя как туристов.

– Но мы же и есть туристы, – со смехом сказала Эвелин. – Думаешь, они не видят нашу серую кожу и не знают, что мы приехали с севера?

С этими словами она вышла из ванной.

– Вот маникюрные ножницы, – сказала она. – Они подойдут.

…Вот так Квирк и оказался в больнице – и лицом к лицу столкнулся с молодой женщиной, которая была тогда в кафе и говорила что-то про театр.

12

Её, как им было сказано, звали Лоулесс. Доктор Анджела Лоулесс. Квирку она показалась даже слишком убедительной, словно актриса, играющая роль врача. На ней был белый халат и белые же туфли на плоской подошве, а на шее, как и положено, висел стетоскоп. Она оказалась старше, чем подумал Квирк, увидев её тогда в сумерках в баре «Лас-Аркадас». Сейчас он бы дал ей около двадцати восьми – двадцати девяти лет. Она была некрупной, проворной и настороженной, как птица – впечатление создавалось такое, будто при малейшем резком движении она захлопает крыльями, вспорхнёт и улетит с пронзительным криком. Женщиной она была бы хорошенькой, возможно, даже более чем хорошенькой, если бы не столь угловатые черты лица и не столь напряжённая манера держаться. Волосы её выглядели очень чёрными, а кожа – очень белой, несмотря на испанское солнце.

Она обратилась к Квирку на языке, в котором даже он опознал беглый испанский. Когда он ответил по-английски, она нахмурилась и повернулась к Эвелин.

– Вы ирландцы? – спросила она чуть ли не обвиняющим тоном.

– Я австрийка, – ответила Эвелин. – А мой муж – он ирландец, да.

Женщина быстро заморгала и перевела с одного на другого взгляд, будто враз наполнившийся подозрением.

– Вы тоже ирландка, – сказал Квирк. – Я заметил вас в баре под аркадами. Мне показался знакомым ваш выговор.

Она ничего не сказала. Даже не взглянула на его раненую руку, как будто сочла её преднамеренным и неуклюжим предлогом для чего-то ещё и не собиралась поддаваться на эту уловку.

– Мы сегодня очень заняты, – сказала женщина. Похоже, она что-то спешно подсчитывала в уме.

Появился санитар с большим комком ваты, Квирк взял его и прижал к ладони – платок, которым Эвелин обмотала ему руку в отеле, к этому времени полностью пропитался кровью. Квирк почувствовал головокружение. Стояла жара, отчего боль в руке, кажется, усиливалась. Кончик маникюрных ножниц соскользнул по связке между устричными створками и глубоко вонзился в мягкую ткань у основания большого пальца. Он тогда проклял себя за неловкость и заказал в номер двойную порцию виски.

Эвелин настояла, чтобы он обратился в больницу.

– Это Испания, – сказала она. – Помнишь, ты мне рассказывал о Хемингуэе, что он чистил зубы только коньяком, потому что в воде очень много микробов?

– А-а, так это просто очередной миф от папы Хэма, – раздражённо отмахнулся Квирк. – К тому же это ведь морская вода.

– Но она же была внутри устричной раковины! Разве ты не знаешь, насколько это опасно?

Поэтому он позволил ей вызвать консьержа и попросить его немедленно заказать такси. Машина прибыла с удивительной быстротой и значительно ускорила их путь в больницу Сан-Хуан-де-Дьос, где их ждал столь холодный приём необъяснимо напряжённого и настороженного доктора Лоулесс. Позже Квирк задавался вопросом, почему его не поразил ещё сильнее тот факт, что из всех врачей Сан-Себастьяна, коих должно быть немало, ему выпало показать свою травмированную руку именно этой женщине. Иногда жизнь столь прихотливо играет судьбами людей…

Доктор Лоулесс подвела его и Эвелин к скамейке и попросила подождать, а сама подошла к столу регистрации и поговорила с монахиней, которая за ним сидела. Монахиня в сером облачении и в чём-то вроде модифицированного, уменьшенного апостольника вопросительно посмотрела на неё. Квирк с интересом наблюдал за этим обменом репликами. Доктор Лоулесс помедлила на мгновение, затем резко развернулась и быстрым шагом ушла по коридору, не оглядываясь и скрипя туфлями на прорезиненной подошве по полированным плиткам пола.

Эвелин повернулась к мужу.

– Куда это она ушла?

Квирк пожал плечами:

– А я почём знаю?

Они ждали. Возвращения доктора Лоулесс ничто не предвещало. Зазвонил телефон на столе регистрации.

Эвелин коснулась опухшей руки Квирка.

– У тебя такой бледный вид.

– Не волнуйся, – обнадёжил он. – Я не из тех, кто легко падает в обморок.

– Но ведь ты потерял так много крови. – Она посмотрела вдоль коридора, в глубине которого исчезла доктор Лоулесс. – Это очень плохо, – сказала она. – Надо что-то сделать.

Она встала и подошла к столу регистрации, чтобы поговорить с монахиней, которая беседовала по телефону. Квирк наблюдал, как монахиня положила руку на трубку, посмотрела на Эвелин, пожала плечами, произнесла несколько слов и опустила голову, пока та не оказалась почти на уровне стола.

К этому времени комок ваты совсем пропитался кровью. Квирк чувствовал всё большее головокружение и подумал, что, возможно, всё-таки вот-вот потеряет сознание. Сбылся один из его навязчивых страхов – он получил травму и находится в зарубежной больнице, ища лечения у людей, которые настроены либо равнодушно, либо вовсе враждебно. Внезапно у него возникло детское желание вернуться домой. Может, так и сделать? Из Мадрида есть прямой рейс, но когда он вылетает? Квирк, кажется, помнил, что самолёт летает только раз в неделю. И как быстро добраться до столицы отсюда, с севера? Есть ли прямой поезд? Или, может быть, есть возможность вылететь из Барселоны или даже откуда-то во Франции, перебравшись через границу?

Возбуждение нарастало, мысли беспорядочно метались. Это следствие потери столь большого количества крови, предположил он. Почему она не сворачивается? Казалось, он растерял все свои познания в медицине.

Эвелин вернулась и села рядом с ним на скамейку.

– Придёт другой доктор, – сказала она.

Он увидел, что жена необыкновенно сердита.

– Неужели это из-за монашки та, первая, так резко ушла?

– Нет.

Он задумался.

– В ней есть что-то знакомое, – сказал он.

– В этой монахине?

– Да нет – в женщине, в докторше. Как там она сказала, как её фамилия?

– Лоулесс.

На пол между его ног упала багровая капля. Кончик ножниц, должно быть, задел кровеносный сосуд, подумал он. Есть ли в этой части руки кровеносные сосуды? Поди тут вспомни – а ведь кто, как не он, должен разбираться в этих вещах? Сколько тел препарировал он на своём веку? Квирк выругался себе под нос.

– Почему эта дрянь никак не остановится? – пробормотал он.

– Ты здесь врач, – мягко заметила Эвелин.

– Я патологоанатом, – отрезал он. – Мёртвые не истекают кровью.

– Неужели?

– Разве что иногда немного сочатся.

С секунду она молча смотрела на него.

– А иногда я жалею, что ты выбрал именно эту профессию.

– Ну и кем бы ты хотела меня видеть? – яростно прошептал он. – Знахарем вроде тебя?

Он страдал от боли, рука пульсировала, а возмущение всё нарастало. Это Эвелин вручила ему злополучные маникюрные ножницы. Это было нечестно – всё в этой истории было так нечестно! Его уговорили поехать в Испанию, фактически против воли, требовали от него вести себя так, как ведут себя «на отдыхе», а теперь у него вдобавок порез на руке, а сам он во власти больничных врачей – породы, которой Квирк не доверял и которую презирал, лично зная очень многих её представителей, одна из которых даже не нашла времени, чтобы осмотреть его руку, а развернулась и ушла, бросив его на произвол судьбы.

– Не доверяю я иностранной медицине, – сказал он.

Больничный запах вызывал у него тошноту.

– Это мы здесь иностранцы, – напомнила Эвелин.

Квирк хмыкнул. Последнее, что ему было нужно, – это чтобы его сейчас урезонивали.

Эвелин мягко прильнула всем весом к его враждебно напрягшемуся плечу.

– Мой бедный Кью, – пробормотала она.

Он уже в который раз поймал себя на мысли: как странно, что в его жизни появилась эта женщина, существо, нуждающееся в укрытии от житейских бурь, как и он сам, и ещё страннее то, что она до сих пор с ним. Покинет ли она его когда-нибудь? Если и покинет, то хотя бы не из-за утраты иллюзий, поскольку он знал, что Эвелин не питает иллюзий по поводу чего-либо, включая его самого.

Одним рыжевато-бурым осенним вечером после дождя, когда они сидели вместе в маленьком двухэтажном домике Эвелин в Дублине, жена оторвалась от толстого психиатрического трактата какого-то известного немецкого врача, фамилию которого Квирк, как ему казалось, должен был знать, но не знал. Она улыбалась – неопределённо, счастливо и смущённо, как человек, только что совершивший некое важное открытие.

– Этот мудрый герр профессор, – сказала она, постукивая пальцем по странице книги, лежащей открытой у неё на коленях, – сообщает, что люди, подобные мне, страдают от недостатка аффекта. Разве это не любопытное суждение? – Квирк не нашёл в этом ничего любопытного, но промолчал. Он не был абсолютно уверен, что понимает значение слова «аффект». – Недостаток аффекта – вдумайся в это! Но я люблю тебя, – добавила она, – а значит, это не имеет значения.

На это последнее замечание Квирк ничего не ответил. Логика её слов была ему непонятна, как и вообще многое в ней лежало далеко, чрезвычайно далеко за пределами его понимания.

13

Вскоре появился второй врач. Его имя, Jerónimo Cruz, написанное от руки заглавными буквами, красовалось на ламинированном бэйджике, прикреплённом к лацкану белого халата. Джеронимо Крус. Для Квирка это звучало как имя мексиканского бандита в каком-нибудь из тех пятнадцатиминутных сериальных эпизодов, которые в пору его молодости крутили в кинотеатрах по субботам после основного фильма. Доктор Крус переговорил с монахиней за столом для регистрации, та, в свою очередь, указала ему на супругов, и вот он подошёл к тому месту, где сидели они – крупный мужчина с кровоточащей рукой и женщина с мягким, однако явно раздражённым выражением лица.

– Я не буду предлагать вам руку для рукопожатия, – сказал доктор по-английски почти без акцента, и его губы дёрнулись в одном из уголков. Квирк хотел было указать на то, что у него травмирована левая кисть, но решил этого не делать.

Крус был высоким и худощавым мужчиной – неужели в Испании вовсе не бывает толстяков? – с бледно-голубыми глазами, тонкими бескровными губами и аккуратно подстриженной остроконечной серебристой бородкой с угольными подпалинами. Он, наверное, с юга, решил Квирк, ибо кожа на его лице и тыльной стороне ладоней была настолько загорелой, что в складках в уголках глаз и рта казалась почти чёрной. Квирк узнал в нём джентльмена, с которым доктор Лоулесс сидела на террасе «Лас-Аркадас». И тут же отчётливо осознал, что доктор Крус ей не отец, за которого он его принял в ту ночь. Откуда он это знал, сказать было сложно. Ошибся Квирк и в определении возраста мужчины, как и с возрастом молодой женщины. Доктору Крусу было за пятьдесят, а волосы его поседели – или, вернее, посеребрились – преждевременно и, вероятно, были такими ещё с юных лет. Его манеры отличались учтивостью и отчуждённостью. Он не был склонен улыбаться, будучи слишком серьёзным по натуре. Попросил Эвелин подождать у скамейки, а сам повёл Квирка в огромный, многолюдный, шумный зал с импровизированными кабинками, вход в которые задёргивался оливково-зелёными занавесками. Там стояло два стула, и двое мужчин сели лицом друг к другу, почти соприкасаясь коленями. Квирк всё ещё кипел от возмущения из-за того, что его бросила доктор Лоулесс, и чувствовал, что должен потребовать от этого человека объяснений, с чего бы это ей понадобилось уйти так внезапно и без всяких объяснений. Но он ничего не сказал. Кисть тихо пульсировала болью. Его охватывало похожее на сон ощущение, что пока он сидит здесь, беспомощный и неподвижный, весь остальной мир медленно скользит мимо. Тело, подумал он, ревностно бережёт жизненные соки и противится их потере.

Доктор Крус убрал ватный тампон и размотал подстилавший его носовой платок, на котором кровь запеклась в нечто вроде корки кирпичного цвета. Подставил под кисть обе ладони, как будто это было тельце какого-нибудь мёртвого зверька, переданное ему для осмотра.

– Как так вышло? – спросил он.

– Я открывал устрицу.

– А-а! Всегда рискованное предприятие. Я нередко наблюдаю его результаты.

Доктор встал, проскользнул за клеёнчатую занавеску и ушёл. Квирк задавался вопросом, вернётся ли он – или его бросили во второй раз. Он тупо смотрел перед собой на схему, иллюстрирующую внутренность человеческой грудной клетки: эпидермис разрезан и аккуратно раздвинут в стороны, а рёбра удалены, чтобы показать плотно упакованные внутри них органы. Что это за штука, размышлял он, человеческая туша. Патологоанатома никогда не переставало удивлять, что внутри этого мешка плоти, коим является человек, напихано такое месиво из мертвенно-гнусных, мясистых, дрожащих бурдюков и трубок.

Вскоре доктор Крус вернулся со стальным почкообразным лотком, в котором лежало несколько медицинских инструментов – от них Квирк поспешно отвёл глаза. Он был никудышным пациентом. Не переносил вида крови, во всяком случае, свежей, и уж подавно – собственной.

Доктор сел и принялся вставлять пластиковую нить в ушко тонкой изогнутой иглы. Выглядел он таким же деловитым и непринуждённым, как швея за работой. Квирк не удивился бы, оближи он указательный и большой пальцы и закрути кончик нити, перед тем как продеть его в крошечное игольное ушко.

– Вы англичанин, да? – спросил доктор Крус.

– Нет. Ирландец.

– А-а, – равнодушно буркнул доктор.

– Да, я ирландец, – повторил Квирк и помедлил. – Как и ваша коллега.

Крус ничего не ответил, только продолжил подготовку к починке раскроенной кисти Квирка.

Тому вновь пришло на ум – и вновь непонятно, откуда он это взял, – что Джеронимо Крус и Анджела Лоулесс не только не отец и дочь, но и более чем коллеги, вероятно, гораздо более. Мужчины выдают свои сексуальные секреты не тем, чтó они делают, а тем, чего не делают, размышлял Квирк. Слишком уж активно сеньор Крус игнорировал тему Анджелы Лоулесс.

Он, вероятно, годился ей в отцы. Ах, ну да. Папочкина доченька!

– Будет больно, – предупредил доктор. – Сделать вам местную анестезию?

Он сказал это с таким видом, словно предлагал аперитив. Квирк отклонил предложение, отрицательно мотнув головой, и через мгновение пожалел об этом.

* * *

В тот вечер, из уважения к страданиям, которые перенёс муж, Эвелин не стала возражать, когда он постановил, что о походе в ресторан не может идти и речи – они останутся в отеле и поужинают в местной столовой, пусть даже там и витает атмосфера морга.

– Можешь сходить куда-нибудь одна, если хочешь, – заявил он с мрачной мстительностью. Квирк жалел себя и наслаждался этой жалостью по полной.

Кисть его руки под повязкой, которую наложил Крус, пульсировала, как тамтам. Как могли маникюрные ножницы, такие маленькие и, казалось бы, безвредные, так глубоко вспороть его плоть? Впрочем, боль тоже доставляла ему удовольствие, хотя и несколько извращённого порядка.

Эвелин заметила, как ему повезло, что он повредил именно левую руку. Квирк нахмурился.

– Повезло? – переспросил он, подняв брови.

– Ты меня понял.

Понять-то он понял, но совершенно не утешился. Мозг был затуманен, как будто череп набили чем-то тёплым и мягким, как окровавленный комок ваты, который он сжимал в больнице.

Они прошли в столовую, где их усадили за угловым столиком у окна. Фирменным блюдом вечера было рагу из трески. Квирк пренебрежительно фыркнул и отверг его – они ведь уже ели треску на обед, разве нет?

– Это была солёная треска, – напомнила Эвелин.

Квирк пропустил напоминание мимо ушей и заказал хорошо прожаренный бифштекс и бутылку, как он выразился, «этой вашей мерзопакостной домашней риохи». Никакого чаколи, никаких пузырьков на ночь глядя, нет уж, спасибо.

Когда принесли бифштекс, Эвелин пришлось разрезать его для мужа на удобные для поедания ломтики. Это стало ещё одним из множества мелких унижений, мириться с которыми он не привык. Оно ещё сильнее распалило его злость на жену, на свою рану и на весь белый свет. Квирк посчитал удачей, что они сидели за угловым столиком: здесь остальной части зала не было видно, как с ним нянчатся, словно с младенцем.

– Жаль, тут не подают бекон с капустой, – сказала Эвелин, с напускной невинностью хлопая ресницами. – Уверена, ты бы предпочёл его.

Даже в такие моменты, а может, и особенно в такие моменты, когда Квирк бывал в опасно плаксивом расположении духа, она не могла устоять перед желанием поддразнить супруга.

– Очень смешно, – буркнул он, и она склонилась над тарелкой, чтобы скрыть ухмылку.

Ели молча. Кусок не лез Квирку в горло. Порезанная рука привела всю его систему в состояние вялотекущего расстройства. Тем не менее он запихивал еду в рот, хотя бы для того, чтобы насолить самому себе. Он чувствовал себя глупо – какой дурак станет пытаться вскрыть устрицу ножницами? – и страшился перспективы проходить несколько дней, как медведь с занозой в лапе. Как он будет бриться? Хотя во всём остальном Квирк был правшой, бритву он держал левой рукой. А далее шли все остальные интимные процедуры, к которым ему так или иначе придётся приноравливаться. В одном он был уверен: пусть Эвелин прислуживает ему где угодно, но он не позволит помогать ему в ванной, даже если нужно будет всего лишь остричь ему ногти. Если понадобится, он будет их грызть.

– Что-то не по нраву мне этот доктор, – сказал он, без удовольствия отправляя в рот кусок бифштекса.

– Но ты обратил внимание на то, какая она красивая, это было видно.

– Что? – Он в недоумении уставился на неё, затем покачал головой. – Я имел в виду его, а не её, – прорычал он. – Этого Джеронимо Крестителя.

– Правильно будет «Херонимо», – поправила Эвелин. – Буква J читается как «х». – Она, кажется, твёрдо решила: даже если её муж более не освоит ни слова по-испански, то пусть хотя бы научится правильно произносить буквы алфавита. – Кажется, ты очень заинтересовался этой молодой женщиной, – продолжала она. – Несмотря на то, как грубо она повела себя, так бесцеременно нас покинув.

Квирк скривился, изображая раздражение.

– Меня заинтересовал тот факт, что она ирландка. Вот и всё.

– Да уж, когда ты услышал её акцент, кончик твоего носа взметнулся, как – как это называется? – как легавая собака.

– По-твоему, так это называется, да? – он свирепо оскалился, обнажив зубы, – ляха-лихоман!

Эвелин было не спровоцировать.

– В реакции на знакомый акцент нет ничего смешного, – сказала она. – Мы все скучаем по родным местам, когда находимся вдали от них. – Она помедлила. – Знаешь, когда я впервые услышала словосочетание «тоска по дому», то подумала, что оно означает пресыщение домом, желание уехать из того места, где живёшь. И подумала: как странно, что англичане придумали такое выражение, учитывая, какие они домоседы.

Квирк почувствовал, как в нём зашевелилось знакомое беспокойство. Эвелин редко рассказывала о доме и родине, о близких и об их потере, а когда всё-таки заговаривала, между ними повисала тьма, словно тень, падающая на пустошь, покрытую грязью и пеплом. Это была зона, в которую никто из них не горел желанием заходить слишком далеко. У него, как и у неё, хватало своих потерь, хотя его потери и близко не стояли рядом с её потерями, и они оба это знали. Он осиротел рано и даже не помнил, чтобы когда-либо имел то, чего лишился. Она же, со своей стороны, утратила целый мир и живших в нём людей, которых любила и которые так и не изгладились у неё из памяти.

– Давай выпьем вина, – коротко сказал Квирк, схватив бутылку. Начал разливать риоху по бокалам, затем остановился. – Ах да, ты же ешь рыбу. Закажу тебе бокал белого.

Эвелин улыбнулась своей торжественной детской улыбкой.

– Знаешь, мой дорогой, – сказала она, – а ты гораздо любезнее, чем готов признать.

Подошёл буфетчик. Это был старый знакомый Квирка из-за барной стойки, тот самый, с волосатыми ушами и скрипучими подошвами. Он притворился, будто не знает ирландца, и Квирк последовал его примеру. Нужно было соблюдать правила этикета. Квирк попросил бокал чаколи для жены.

Старик пробормотал что-то подобострастное по-испански и, скрипя башмаками, поплёлся прочь.

Необъяснимо, но Квирк почувствовал себя немного лучше. Дело очевидно заключалось не в вине – он ведь ещё только начал пить. Он посмотрел через стол на жену и выдавил улыбку. Ей были знакомы эти его бессловесные извинения. В ответ она сложила губы бантиком как бы для поцелуя. Он вольготно откинулся на спинку стула, держа забинтованную руку вне поля зрения под краем стола.

– Стоит пригласить их на обед, – сказал он. – В смысле, доктора Круса.

– Ты сказал «их», – подняла бровь Эвелин, – ты имеешь в виду обоих?

Он пожал плечами. Заподозрил себя в том, что покраснел. Как нелепо!

– Да, почему бы и нет? – решительно ответил он. – И вождя Джеронимо, и доктора Ледышку, которая отказалась меня лечить.

– Но тебе ведь не нравится встречаться с новыми людьми, – сказала жена, вновь разыгрывая невинность.

Квирк снова пожал плечами и отвернулся.

– Ну, мы же на отдыхе, как ты мне постоянно напоминаешь, – сказал он. – Давай сделаем широкий жест.

Он услышал вдалеке слабые звуки вчерашнего гостиничного оркестра, но подумал, что, возможно, ему только чудится. Несколько лет назад Квирк пережил период страдания лёгкими галлюцинациями. В то время он боялся, что у него развивается опухоль мозга. После сдачи анализов оказалось, что его фантазии являются плодом того, что давным-давно зимней ночью на лестнице, ведущей в подвал какого-то дублинского дома, на него напали и избили два головореза. «Неужели всё начинается снова?» – тревожно подумал он сейчас. Впрочем, что с того? Его могли бы одолевать мороки куда хуже, нежели призрачная мелодия воображаемых струн. Но нет, он не ошибся. Вот он снова, вальс из «Весёлой вдовы». Видимо, оркестр где-то репетировал или, может, давал частное представление в каком-нибудь раззолоченном салоне на верхних этажах.

Квирку стало интересно, бывают ли весёлые вдовцы мужского пола. Разумеется, их не может не быть, причём их должно быть гораздо больше, чем женщин. И всё же у него дрогнуло сердце. Он потерял жену, когда-то давным-давно. И не мог, не хотел представлять, что потеряет и эту.

– Ну хорошо, – сказала Эвелин, вырывая его из раздумий. – Давай пообедаем вместе и пригласим наших новых друзей. Это хорошая идея.

Он собирался возразить, что доктор Крус и его подруга ни в коем случае не могут считаться их друзьями – ни его, ни её. Однако воздержался. Она только парирует каким-нибудь собственным аргументом и опять оставит последнее слово за собой.

14

Разумеется, организация встречи оказалась не из простых. Квирк уже проклинал себя за то, что затеял всё это мероприятие. Что вообще толкнуло его предложить устроить совместный обед? Дело в том, что в этом докторе Лоулесс имелась некая черта, которая не давала ему покоя, хотя сказать точно, что именно это за черта, он не мог. Эта женщина омрачила его разум подобно шлейфу, который остаётся после кошмарного сна, даже если пугающие подробности сюжета изгладились из памяти. На Квирка то накатывала уверенность, что он откуда-то её знает, то он твердил себе, что всё это лишь игра воображения. Но если так, то почему мысль о ней так прочно засела у него в голове? Она вертелась на уме, точно так же, как искомое слово вертится на кончике языка.

Эвелин он ничего об этом не говорил и задавался вопросом, почему так. Откуда вдруг такая скрытность, почему это, казалось бы, должно вызывать какое-то чувство стыда? Он словно чуть было не ввязался в любовную интрижку и боялся, что его раскусят. Всё это не имело никакого смысла. И тем не менее, когда Квирк представлял себе лицо этой молодой женщины, внутри как будто что-то покалывало и откуда-то веяло мрачным духом далёкого прошлого.

На следующее утро Эвелин позвонила в больницу и попросила позвать к телефону доктора Лоулесс. С женщиной на коммутаторе, той самой угрюмой монахиней, несомненно, было трудно объясниться. Эвелин подумала, что она, по всей видимости, коренная басконка, а её коверкание испанского – это такой своеобразный способ выразить презрение к языку угнетателей. Она, похоже, пыталась донести до собеседницы, что среди персонала нет никого с такой фамилией. Эвелин напомнила ей об их визите в больницу накануне, когда они лично столкнулись с доктором Лоулесс, но это не произвело никакого впечатления. В конце концов она сдалась и попросила вместо этого поговорить с доктором Крусом.

Доктора Круса пришлось ждать целых пять минут, и она уже собиралась повесить трубку, но вот он наконец подошёл к телефону. Она попросила его погодить и передала трубку Квирку. Тот специально взял её забинтованной рукой. Эвелин улыбнулась. Можно подумать, она могла забыть, как тяжело он ранен и что это отчасти её вина.

Когда Крус услышал голос Квирка, его тон стал заметно сдержаннее. Действительно, холодно сказал он, он был бы рад пообедать с ним и сеньорой Квирке – так он произнёс фамилию «Квирк», – но сейчас очень занят. Туристический сезон в самом разгаре, и отделение травматологии трудится сверхурочно – с иностранцами чрезвычайно часто происходят несчастные случаи, добавил он и издал звук, который мог бы сойти за смешок. Квирк воспринял насмешку на свой счёт. Так и подмывало ввернуть что-то о том, что испанские устрицы крепче и неподатливее, чем те, что предлагаются в других странах, но он знал, что это прозвучит по-детски. Ему совершенно не нравился доктор Крус, это точно; этот тип был слишком лощёным и самоуверенным. Но в таком случае, почему он предлагал им встретиться всем вчетвером?

– И всё же иногда у вас наверняка бывает обеденный перерыв, – сказал он с некоторой долей ненамеренной язвительности. Как там пелось в той мюзик-холльной песенке? «Я двину в его испанскую дыню, если ночью его найду…» [19] Квирк свирепо ухмыльнулся в микрофон, обнажив резцы. Эвелин укоризненно шлёпнула его по запястью.

– Конечно же, я обедаю, – сказал доктор небывало елейным голосом. – Но обычно я перекусываю бутербродом.

– Пинчо! – весело сказал Квирк, просто чтобы похвастаться тем, что знает это слово.

– Да, иногда. – До сих пор голос Круса казался скучающим; теперь он зазвучал раздражённо. – Здесь, в больнице, есть столовая. Я хожу туда.

Квирк вздохнул. Работа была не из лёгких, а всё ради чего? Его подмывало сдаться, вежливо сказать «адьос» и положить трубку. Крус ясно дал понять, что у него нет никакого желания обедать с каким-то ирландским туристом и его австрийской женой. Однако в тоне этого мужчины слышалось что-то этакое, некий иронический намёк на превосходство, а потому Квирк помимо воли стиснул зубы и продолжал.

– А как насчёт ужина? – спросил он, скручивая телефонный провод в миниатюрную петлю.

На линии воцарилась тишина. Квирк отвёл трубку от себя и состроил жене одну из своих обезьяньих гримас, почёсывая под мышкой правой рукой. Эвелин хмуро взирала на него, качая головой, но при этом беззвучно смеясь.

– Моя жена обнаружила очень приятный ресторанчик, – уговаривающим тоном сказал Квирк. – У самого моста Сурриола, если я правильно произношу название, в Старом городе. Возможно, вы знаете это место. Рыба там очень вкусная.

– У нас в Доностии рыба всегда хороша.

– Да, знаю. Но в этом заведении она особенно хороша.

Повисла новая пауза, а затем доктор Крус спросил:

– И когда же вы предлагаете нам встретиться?

К этому времени его тон стал настолько ледяным, что уже обрастал сосульками.

– Когда вам угодно, – беззаботно ответил Квирк и подмигнул жене. – Что скажете насчёт сегодняшнего вечера?

Теперь доктор словно принялся напевать себе под нос что-то тихое и лишённое всякой мелодии.

– Хорошо, пусть будет сегодня вечером, – согласился он наконец с многозначительным вздохом. – Но должен сказать вам, что я ужинаю не так поздно, как большинство испанцев, – я встаю рано утром. Скажем, в восемь часов?

– Замечательно. Я попрошу здешнего консьержа зарезервировать столик. Вы же знаете, где находится ресторан у моста Сурриола, да? – Никакого ответа. – Итак: четыре персоны, восемь часов.

– Четыре? – быстро переспросил Крус, повысив интонацию в конце предложения.

– Ну да. Мы, вы и ваша… ваша коллега, доктор Лоулесс.

Квирк поймал себя на том, что наслаждается собой. Он испытывал подлинное злорадство от того, что обставил этого чопорного сребровласого идальго. Тут он снова изобразил одну из своих обезьяньих гримас, оттянув губы как можно дальше от зубов. Эвелин, стоящая у мужа за спиной, предостерегающе ткнула его костяшкой в поясницу.

– Позвольте мне уточнить у доктора Лоулесс, свободна ли она сегодня вечером, – сказал Крус и снова вздохнул, ещё многозначительнее. – Если вы не получите от меня известий в течение следующего часа, считайте, что мы встретимся с вами и сеньорой Квирке в ресторане в восемь часов.

Затем он повесил трубку, так и не попрощавшись.

– «Квирке», – повторил Квирк. И рассмеялся.

– Они придут? – спросила Эвелин издалека – она ушла в ванную. Дверь не закрыла, и ему было видно, как жена красит губы перед зеркалом. Это был единственный вид макияжа, который она носила, и даже его жена часто забывала нанести.

– Этот бесчувственный индюк даже не поинтересовался, как там моя рука, – сказал Квирк. – О чём мы только думали, когда его приглашали?

– Это было твоё предложение.

– Да, знаю, но всё равно.

– В любом случае, ты хочешь видеть не его.

– Что? Слушай, ты правда воображаешь, будто я увлёкся этой Смуглой Розалиной [20]?

– Какой ещё Розалиной?

– Доктором Как-там-её-фамилия. Я не нахожу её ни в малейшей степени привлекательной, если ты вдруг об этом подумала.

– О нет, конечно, нет. – Он услышал её смешок. – Mein Irisch Kind, wo weilest du? [21] – пропела она, не попадая в ноты.

– Что это? – спросил он. – Что-нибудь из Гёте?

– Это «Тристан и Изольда». Та самая строка, которая цитируется в «Бесплодной земле» мистера Элиота.

– Какие мы с тобой начитанные сегодня утром!

Она вышла из ванной, прислонилась к косяку двери и улыбнулась ему, сжав навощённые алые губы и поблёскивая припухлой бусинкой в центре верхней.

– Ты такой прозрачный, – сказала она. – Я вижу тебя насквозь.

– Просвечиваешь меня своими колючими мозгоправскими глазёнками, да?

– Не называй меня так, – притворно возмутилась она, напустив на себя обиженный вид. – Не называй меня мозгоправом.

Квирк рассмеялся, а Эвелин двинулась на него с пантомимической яростью во взоре и кулаком, занесённым для удара. Он схватил её за оба запястья и повалил на кровать.

– Стой, стой! – закричала она со смехом. – Помада размажется!

Он завозился с пуговицами её блузки. Она скосила глаза и наблюдала, как он трудится, демонстрируя двойной подбородок.

– Ничего не останется от твоей помады! – прорычал он с напускной свирепостью, покачивая своей большой медвежьей головой.

* * *

Часом позже они оделись во второй раз за это утро, и Эвелин спустилась выпить кофе и почитать газету. Квирк слонялся по комнате и курил. Вышел на узкий балкон и окинул взглядом залив. Утро было безветренным. Он слушал, как каждая последующая длинная изогнутая волна издаёт приглушённый грохот, обрушиваясь на берег.

Сразу же за белёной кованой балюстрадой на краю набережной лежала, опираясь на локти, симпатичная девушка, покрытая нежным загаром, в солнечных очках и чёрном купальнике. Некоторое время Квирк разглядывал её с невинным восхищением. Она казалась такой расслабленной, такой погружённой в себя – и вместе с тем такой уверенной в себе. Молодые считают себя отдельным видом, неуязвимым и неистребимым. Эта мысль омрачила посткоитальное благодушие Квирка. Он шагнул обратно в комнату.

Они, разумеется, были любовниками, сребровласый доктор Крус и издёрганная Анджела Лоулесс; он принял это как факт. При произнесении её имени голос Круса приобретал недвусмысленно собственнические нотки. Что ж, рад за него, подумал Квирк, хотя и не был уверен, что может сказать то же самое о ней.

Это имя, Анджела Лоулесс, – Квирку почему-то казалось, что с ним что-то не так. В нём неизъяснимым образом ощущалась некая неубедительность. Человек срастается с именем, пока оно не перестанет быть именем и не превратится в синоним самого человека. Имя «Анджела Лоулесс» не вязалось с Анджелой Лоулесс. Откуда это ему известно? Он встречался с ней только раз и только дважды слышал её речь. Он ничего не знал о ней, кроме того, что она ирландка и держит себя до обидного резко.

Квирк гадал, явится ли она на ужин или же найдёт какой-нибудь предлог, чтобы не приходить. Следовало признать, что он огорчится, если она не придёт. Квирк сказал Эвелин правду, он не чувствовал физического влечения к этой узколицей молодой женщине с мелкими заострёнными чертами и глядящими исподлобья бусинками глаз. Ему было любопытно, вот и всё. Он хотел узнать, кто она такая и почему он убеждён, что у него есть с ней какая-то забытая связь. Казалось бы, всё проще простого! Но он знал, что это не так. Всё было вовсе не просто.

Он ушёл с балкона и лёг на кровать. Через некоторое время задремал, как ему показалось, всего на несколько минут, но когда проснулся и сонно посмотрел на часы, с удивлением обнаружил, что прошёл почти час.

Доктор Крус не перезвонил. Значит, ужин состоится.

Взяв сигареты и ключ от номера, Квирк пошёл по коридору к лифту. Вместо того чтобы сразу спуститься, нажал кнопку верхнего этажа. Ползя вверх, охватившая его со всех сторон железная клетка дрожала и лязгала. Он чувствовал себя одновременно возбуждённым и оробевшим. Эвелин оказалась права – в душе он навсегда останется ребёнком. По крайней мере, отчасти это была её вина, сказал он себе. Это она сделала его счастливым, или так ему казалось, а когда дело касается счастья, то казаться – то же самое, что и быть. Однако в сочетании с угрюмым и злопамятным нравом Квирка это была опасная смесь. «Всякий смех обернётся плачем», – подумал он, пытаясь припомнить имя старой монахини. Назовём её «сестра Катаклизма», подумал он и ухмыльнулся своему отражению в зеркале на задней стене лифта.

Христос никогда не смеялся. Кто же ему это говорил? Нигде, ни в одном из евангельских рассказов Мессия не позволяет себе даже усмехнуться. Впрочем, с другой стороны, Спасителю было с чего взгрустнуть. Маячащая впереди перспектива распятия едва ли способствовала веселью.

В баре он заказал себе первый бокал вина за день, в то время как Эвелин пошла и попросила консьержа забронировать столик на четверых в ресторане «Сурриола».

Её порядком озадачила нехарактерная для мужа настойчивость в желании отужинать с этими двумя докторами, но она не возражала. Эвелин была рада ужину в хорошем ресторане. Она улыбнулась про себя. Ревность, согласно большой толстой книге герра профессора Цвингли, которую она читала, являлась одним из тех самых аффектов, недостаток которых она испытывала. Втайне она считала доктора Цвингли шарлатаном. Это не имело значения. Даже мошенники помимо собственной воли подчас изрекают мудрые мысли.

А что насчёт неё самой? Была ли она искренней на сто процентов? Свою жизнь, когда Эвелин удосуживалась о ней подумать, она воспринимала в виде чего-то вроде потрёпанного стихией верблюжьего каравана с покачивающимися повозками, доверху нагруженными поклажей, с музыкой и барабанным боем, с погонщиками в тюрбанах, едущими на слонах, и дикими зверями в клетках на колесах, и… о, alle möglichen Dinge,[22] да, это был караван, который брёл из глубокой ночи прошлого к солнечному свету будущего через мягкий сумрак того, что ныне было настоящим, и что однажды, когда она состарится, станет почти забытым прошлым.

Обычно Эвелин не была склонна к таким размышлениям. Наверное, решила она, так воздействует на неё пребывание на юге.

– Да, – сказала она старательно улыбающемуся молодому человеку, сидящему за стойкой, – на четверых, в восемь часов. Будьте любезны. Грасьяс.

15

С самого начала стало ясно, что вечер будет не из лёгких. Прежде чем появился доктор Крус, Квирк и Эвелин просидели за столом добрых полчаса. Квирк увидел, что он один, и почувствовал укол досады. Доктор казался чем-то озабоченным и явно сердитым, не извинился за опоздание, но резко сел на своё место, схватил салфетку, рассёк ею воздух, как хлыстом, и положил себе на колени. Квирк и Эвелин переглянулись. О докторе Лоулесс пока никто не вспомнил. В конце концов Квирк, получив от жены два пинка под столом, прочистил горло и с видом вежливой обеспокоенности спросил, всё ли в порядке с молодой женщиной. Крус недоуменно уставился на него.

– Всё в порядке? В каком смысле «всё в порядке»?

– Ну как же, – Квирк взглянул на часы, – уже почти восемь сорок пять!

Крус пожал плечами.

– О, да она всегда опаздывает. – Он хмуро принялся разглядывать меню. – Она скоро придёт. Видимо, нам стоит сделать заказ, не дожидаясь её.

Квирк обменялся с женой ещё одним, более пристальным взглядом. К настоящему времени стало ясно, по крайней мере для Квирка, что между Крусом и его девушкой произошла ссора, причём серьёзная. Квирк предположил, что Анджела Лоулесс разозлилась на Круса за то, что тот принял приглашение Квирков, не посоветовавшись с ней. Думая об этом, он успокоился и принял решение получить от вечера максимум удовольствия. Он наслаждался неловкими ситуациями, хотя и пытался это скрыть. Стеклянный звон разбивающихся вдребезги хрупких условностей ласкал ему слух своей сладостной и изысканной музыкой. В состоянии стресса люди открываются с новой стороны, и сегодняшний вечер обещал куда больше возможностей для такого рода открытий, чем он мог бы надеяться. Ссора между влюблёнными – всегда хороший повод для развлечения, порой даже для самих влюблённых. Эвелин, от которой не укрывалось ничего, взирала на него с упрёком, хотя, как он видел, не без доли того же радостного предвкушения. В конце концов, она ведь была мозгоправом – о, это запретное слово! – а здесь, по крайней мере потенциально, в избытке хватало материала для психоанализа. Квирк потёр руки и предложил заказать бутылку шампанского. Крус, недовольно подбирающий крошки со скатерти, нахмурился ещё сильнее и быстро, пренебрежительно покачал головой, словно ирландец нарушил какое-то правило хорошего тона.

– Но вы же выпьете вина, верно? – настойчиво спросил Квирк.

– Да-да, – коротко ответил Крус, чтобы покончить с этим вопросом.

Квирк подозвал официанта – это снова оказался давешний отставной тореадор – и заказал самую дорогую бутылку в меню. Когда официант ушёл, Квирк продемонстрировал Крусу винную карту и ткнул пальцем в вино, которое заказал, как бы спрашивая его одобрения, но на самом деле для того, чтобы тот гарантированно обратил внимание на цену. Однако доктор лишь едва оторвал взгляд от пирамидки из крошек, которую соорудил рядом со своей тарелкой. Квирк ухмыльнулся. Всё складывалось как нельзя лучше. Эвелин под столом предостерегающе ткнула ему в колено кончиком пальца. Ей были знакомы эти его припадки игривого настроения и то, как часто они заканчивались не смехом, а слезами.

Принесли тарелку жареных сардин и корзину хлеба, чтобы им было чем заняться, пока они ждут запаздывающую мисс Лоулесс. За столиком воцарилось молчание, которое лишь немного развеяло появление вина. Квирк пригласил гостя провести ритуальную дегустацию, но тот резко и пренебрежительно махнул рукой и сказал, что ничего не смыслит в вине; его тон подразумевал, что те, кто что-то в нём смыслит, суть люди, непоправимо ограниченные в умственном отношении. Квирк грубовато махнул официанту, чтобы тот наполнил бокалы.

Эвелин спрашивала доктора Круса, родился ли он в Сан-Себастьяне и говорит ли на баскском языке. Доктор откинулся на спинку стула и, подняв голову, воззрился на неё вдоль своего изящно выточенного носа; брови его поползли на лоб, как будто такой вопрос граничил с оскорблением.

– Я из Кадиса, – объявил он, чеканя каждый слог. – Это на юге.

– Ах да, белый город, – пробормотала Эвелин. – Я там бывала.

Квирк поражённо покосился на жену. Для него было новостью, что она знакома и с другими местами в Испании помимо этой части северного побережья. Она никогда не перестанет его удивлять, подумал он, и по какой-то причине его мрачно-радостное настроение стало ещё веселее. Он представил себе, как Эвелин, моложе и стройнее, чем сейчас, в штанах цвета хаки и широком сомбреро преодолевает верхом на ослике извилистые перевалы какой-то далёкой горной цепи в глубине полуострова.

Он пригубил вина и украдкой оглядел стол. Разве не было чего-то забавно-комичного в их нелепом затруднительном положении: вот они сидят здесь, словно карикатуры на самих себя, с бóльшим или меньшим нетерпением ожидая прибытия бесцеремонной и не считающейся с остальными возлюбленной доктора Круса?

Вино оказалось прохладным, мягким и едва заметно пощипывало язык. Бокал Квирка уже опустел.

Темы для разговора, каким бы он ни был, быстро иссякли, и за столиком снова повисло тяжёлое, давящее молчание. Взгляд Круса всё время метался в сторону двери – как показалось Квирку, в нём читалась смесь нетерпения и опасения. Однако пришлось выдержать ещё двадцать минут, прежде чем отсутствующая гостья наконец явилась.

Доктор Лоулесс вошла в спешке, как будто спасалась бегством от чего-то или кого-то на улице и нырнула в первую попавшуюся открытую дверь. На ней были огромные тёмные очки с выпуклыми линзами, блестящие и непрозрачные – Квирку они показались увеличенными глазами какого-то чудовищно разросшегося насекомого, – и мантилья из тяжёлого чёрного кружева, полностью скрывающая волосы. Она надела серебристое шёлковое платье в обтяжку с длинными рукавами, застёгнутыми на запястьях, и обулась в туфли на четырёхдюймовых каблуках. Рот её представлял собой широкий алый разрез, на который несколько криво была нанесена помада. Эвелин потом удивлялась, почему она вырядилась как Одри Хепбёрн – не хватало только чёрного мундштука и бриллиантовой диадемы. Мантилью женщина не сняла ни разу за всё время ужина и лишь иногда приподнимала солнцезащитные очки, и то не более чем на полдюйма, когда хотела получше рассмотреть содержимое тарелки. От неё густо пахло духами. Как и Крус, она не улыбалась. Они были серьёзной парой. У Квирка сложилось впечатление, что они не полностью включены в общение, а вместо этого прислушиваются к звуку чего-то, что, как они знали, вот-вот должно было начаться где-то в другом месте.

Официант подошёл к ним с карандашом и блокнотом. На сей раз это был не тореадор, а молодой человек с ленивым взглядом, нагловато поджатыми губами и напомаженными чёрными волосами, которые гладко облегали поразительно выпуклый череп.

Квирк в некотором отчаянии просматривал меню – беспокоился, что может по ошибке заказать нечто такое, что придётся отдать на разделку Эвелин. Раненую руку он пытался скрыть под столом. Крус не спросил у него, в каком она состоянии. Квирк подозревал, что это и впрямь выветрилось у доктора из головы.

В конце концов Квирк остановил выбор на некоем блюде из риса с моллюсками и чем-то под названием «карабинерос» – это слово пробудило у него мысли об огнестрельном оружии, но оказалось, что это не более чем крупнокалиберные креветки. Он взял бутылку вина, готовясь налить, но Крус и молодая женщина дружно накрыли бокалы ладонями и с оттенком лёгкого возмущения сдвинули брови. Квирк наполнил свой до краёв и подал знак, чтобы принесли вторую бутылку. Он чувствовал, что напивается – хотя бы для того, чтобы соответствовать комичности обстановки. Усилия, направленные на то, чтобы держать себя в узде, делали голову раздутой и невесомой, как воздушный шар. Однако он не должен напиваться, правда не должен. Было бы ужасно несправедливо оставить Эвелин в одиночку руководить ими весь остаток этого жуткого вечера, хотя и не лишённого некоторой мрачной привлекательности. В конце концов, именно он затеял это фиаско.

16

Анджела Лоулесс с самого начала ясно дала понять, что не имеет никакого желания находиться здесь, в этом ресторане, с этими людьми, которые ей незнакомы и, будь на то её воля, оставались бы таковыми и далее. Она не пыталась скрыть, насколько сердита. Но было и что-то ещё, нечто более глубинное, нежели простое нетерпение от того, что она вынуждена принимать участие в событии, к организации которого ни в коей мере не причастна. Квирк уловил в ней волнение и подспудную тревогу. Он наблюдал за ней краем глаза. Почему она встревожена, почему взволнована? И к чему было устраивать этот нелепый маскарад, который никого не обманет, а наоборот, только привлечёт к себе внимание – несколько человек за столиками вокруг уставились на неё, когда она вошла, а некоторые так и вовсе до сих пор шушукались, явно обсуждая девушку. Она, должно быть, действительно думала, что её примут за какую-то международно известную кинозвезду, путешествующую инкогнито, – вроде бы здесь, в Сан-Себастьяне как раз проводится какой-то ежегодный кинофестиваль?

Эвелин, полная решимости, как пловец, пересекающий Ла-Манш, что встречает грудью ленивые морские волны, неоднократно пыталась поддержать разговор. Она говорила о красоте залива, на который у них с Квирком открывается такой замечательный вид из гостиничного номера. Выражала удивление зеленью полей, лугов и лесов на северном побережье. Упоминала прихотливые выверты баскского языка. Впрочем, любая тема, которую она с надеждой поднимала за столом, неизменно затухала.

Доктор Крус, подстёгнутый усилиями Эвелин, взвалившей на себя роль распорядительницы торжества, и сознающий своё положение влиятельного человека и коренного испанца, предпринял вялую попытку вдохнуть в застольную беседу немного жизни. Он посетовал на ежегодно растущее число туристов, приезжающих в Доностию, – число, к которому в этом году, на что было безмолвно, хотя и многозначительно указано, добавились также Квирк и его супруга, – и вызванное этим сезонное повышение цен на все товары. За этим последовал ещё один период молчания. Он предпринял новую попытку. Генерал Франко, сообщил он, держит здесь загородный дом на холмах к западу от залива. Однако дело не в том, что каудильо любит этот край, – он приезжает сюда только для того, чтобы подчеркнуть: Страна Басков такая же неотъемлемая часть Испании, как и любая другая. Доктор сухо усмехнулся.

Эвелин, воодушевившись, упомянула двух баскских повстанцев, которых отказался помиловать генералиссимус.

– Да, – проронил доктор Крус с учтивым безразличием, – их должны были казнить в воскресенье, но вмешалась Церковь, возмущённо указав на то, что это осквернит священный день отдохновения, и поэтому казнь отложили на сутки.

Он ел и не отрывал глаз от тарелки.

Анджела Лоулесс, кажется, не обращала на всё это ни малейшего внимания. Она заказала только салат, но не ела, а лишь безразлично возила вилкой по тарелке жирные листья. К этому времени она стала напоминать своим вызывающе нелюдимым поведением избалованную и своенравную дочь, застигнутую родителями врасплох в каком-то рискованном и компрометирующем положении. По отношению к Крусу женщина не проявляла ни малейших признаков привязанности или даже, как подумал Квирк, интереса. Можно было подумать, он вовсе не сидел с ними за одним столом.

Квирк спросил её, откуда она родом в Ирландии. Она обернулась к нему, недоуменно сдвинув брови; сколь искренне это недоумение, сказать было сложно. Казалось, её оскорбил не вопрос, а тот факт, что он вообще осмелился к ней обратиться.

– Ой, да из Дублина, – пренебрежительно бросила она.

– Да, я догадался, – сказал Квирк. – Но из какой именно части Дублина? С севера? С юга?

Анджела Лоулесс продолжала смотреть на него – по крайней мере, Квирк предполагал, что она смотрит на него, потому что не видел глаз за этими выпуклыми линзами, – с каким-то сосредоточенным безразличием, подобно тому как принцесса взирает на навязчивого лакея. Эвелин и доктор Крус перестали есть и повернулись к ней, ожидая, что она заговорит. Казалось, над столом что-то гудит, как натянутая струна пианино.

Наконец в молодой женщине что-то шевельнулось.

– Я давно не жила в Дублине, – сказала она и вновь принялась копаться в салате. И, похоже, на этом тема себя исчерпала. Внезапно женщина встала и, не сказав ни слова никому за столом, быстрым шагом удалилась в сторону дамской комнаты. Крус проводил её взглядом, затем вернулся к своей тарелке. Никто не произнёс ни слова. Минуты текли. Затем она снова появилась, теперь, кажется, двигаясь медленнее, села и неясно улыбнулась чему-то своему.

– Я останавливалась посмотреть на реку, – сказала она, улыбаясь, затем моргнула и нахмурилась. Квирк с интересом посмотрел на неё. Крус уловил его взгляд и тут же отвёл глаза.

Вернулся официант. Кофе? Нет, кофе они не будут. Дижестив? Все четыре стороны стола отрицательно завертели головами. Квирк бросил взгляд на Эвелин. Что теперь? С прибытия Анджелы Лоулесс не прошло и получаса, но вечер явно подходил к концу. У Квирка появилось ощущение, что он весь целиком, всем своим существом разверзается в непреодолимом, хрустящем, ломающем челюсть зевке. Забинтованная кисть ныла под столом. Он снова повернулся к Анджеле Лоулесс. Та поспешно отвернулась, затем опустила взгляд на тарелку и даже съела один лист салата.

Теперь он был как никогда убеждён, что каким-то образом откуда-то её знает. Может, какая-то его черта отозвалась эхом у неё в памяти? Не поэтому ли она устроила этот смехотворный маскарад, боясь, что он её узнает? Но с чего бы ей бояться? Какой вред, по её мнению, он может ей причинить? Она отложила вилку, пошарила в сумочке – банальной вещице из розовой кожи со сломанной застёжкой, – достала пачку испанских сигарет и закурила. Пока она курила, ей вдруг стало холодно, и она втянула плечи, словно охватив свою впалую грудь парой костлявых, замусоленных крыльев. Что-то пробормотала по-испански доктору Крусу. Тот кивнул, как показалось Квирку, с некоторым раздражением, и положил пальцы обеих рук на край столика, готовясь встать со стула. Выдавил улыбку (в реальности лишь слегка оттянув уголок губ), сказал, что им пора идти, и поблагодарил Квирка и его жену за столь расчудесный вечер.

Квирк, по-прежнему сидя, наблюдал, как молодая женщина расправляет свои тощие крылья и встаёт, прижимая сумку к груди и не глядя ни на кого из них.

На улице, в прохладной тишине ночи, никто из четверых не понимал, что делать. Казалось, в воздухе витало смутное тревожное осознание чего-то, всех незавершённых фраз и невысказанных мыслей. Анджела Лоулесс поправила мантилью, накинув один из её оборчатых краёв себе на плечи. Вместе с солнцезащитными очками, которые женщина так и не сняла, это одеяние придавало ей вид какого-то фантастически редкостного и, вероятно, ядовитого существа, завезённого сюда из далёкого и малолюдного тропического местообитания.

Квирк был рад выходу на вольный воздух из ресторана, четыре стены которого весь вечер словно неуклонно сближались. Теперь он выкрикнул наигранно радостные, громкие слова прощания и крепко прижал руку к пояснице Эвелин, готовясь к совместному побегу и твердя себе: «никогда, больше никогда». Крус, однако, похоже, запоздало почувствовал, что следовало бы соблюсти все приличия до конца, и сказал, что они с Анджелой проводят их до гостиницы. При этих словах молодая женщина вздрогнула и вроде бы собралась возразить, но ничего не сказала и снова погрузилась в угрюмое молчание.

Они перешли на другую сторону улицы. Рядом с ними тихо текла река, усеянная дрожащими огнями. Дорожка была узкой, так что обе женщины выбились вперёд и пошли бок о бок. Квирк закурил сигарету. Он устал. На ночном воздухе благотворное воздействие вина быстро выветрилось из головы, и кисть снова не на шутку разболелась.

Крус рассказывал об истории Сан-Себастьяна. Во время Наполеоновских войн город стёрли с лица земли бесчинствующие и мародёрствующие английские и португальские войска. Квирк слушал вполуха. Его взгляд был прикован к молодой женщине, которая шла впереди с Эвелин. Интересно, на какой теме для разговора сошлись они?

Анджела Лоулесс. Нет, это имя с ней не вязалось, просто-напросто не вязалось.

Когда-то в прошлом на жизненном горизонте Квирка промелькнула другая молодая женщина с такими же инициалами, А. Л. Она умерла насильственной смертью от рук собственного брата. Трагическая и отвратительная история.

Вспомнив эту, другую А. Л., Квирк внезапно вспомнил и о том, что обещал позвонить сегодня вечером дочери в Дублин, чтобы передать привет и рассказать ей, как он якобы наслаждается отдыхом.

Её бы весьма позабавил рассказ об ужасном вечере, который они с Эвелин только что пережили, и всё это по его вине, ведь он это всё и затеял!

Крус уже довёл до конца лекцию по истории и, помолчав, внезапно спросил:

– Как она вам понравилась?

Квирк опешил.

– Моя дочь? – сказал он. Крус в замешательстве посмотрел на него. – Извините, думал о своей… Думал о другом.

А думал он о том, чтобы обмолвиться о той, другой, А. Л. и том факте, что Фиби, его дочь, была когда-то её подругой.

Крус по-прежнему смотрел на него и по-прежнему хмурился.

– Ладно вам, доктор Квирк, – сказал Крус, – вы же не ждёте от нас, что мы поверим, будто вы оказались здесь, в Доностии, по чистой случайности? Неужели вы считаете нас такими наивными?

Квирк остановился. Он решительно ничего не соображал.

– Доктор Крус, должен вам сказать, я не понимаю, о чём вы говорите.

Они стояли лицом к лицу под сверкающим куполом ночного небосвода. Крус холодно улыб-нулся.

– Кто вы, собственно, такой, доктор Квирк? – спросил он.

Квирк беспомощно, прерывисто рассмеялся.

– Кто я, «собственно», такой? Этот вопрос я нередко задаю себе сам, но не получаю ответа.

Крус разом отбросил всю напускную вежливость.

– Шутки в сторону, – отчеканил он. – Скажите мне, зачем вы здесь и что вам нужно.

Квирк изобразил на лице сильное удивление и недоумение.

– Мне кажется, я вас не понимаю, доктор Крус, – ответил он. – Что значит «кто я такой и зачем я здесь»? Я врач, как и вы, приехал с женой провести отпуск в этом прекрасном городе. Что ещё нужно вам знать?

Крус отступил на шаг и выдавил улыбку.

– Простите меня, – сказал он и на мгновение замер, потупив взгляд на тротуар. – У Анджелы были некоторые проблемы в жизни. Ей пришлось бы плохо, если бы… если бы прошлое вдруг вернулось. – Он поднял глаза. – Понимаете?

На этот раз его улыбка приобрела скорбно-соучастнический вид.

Квирк пожал плечами.

– Это не моё дело, – беспечно сказал он. – Надеюсь, я не сделал ничего такого, что могло бы расстроить вашу… вашу подругу.

Через предплечье по направлению к локтю пронеслась молниеносная вспышка боли от раненого большого пальца. Он вспоминал дождливую ночь в Дублине. Какой-то отель. «Рассел», кажется? Нет, вроде «Шелбурн». Осколки света в створках вращающейся стеклянной двери, капли дождя, поблёскивающие на конических грудях двух статуй нубийских рабынь со светильниками в поднятых руках по обе стороны двери. Он был пьян, как это часто бывало в те дни. Вступил в перепалку со швейцаром в цилиндре – «Вам бы, сэр, пойти домой да проспаться». Но вот стеклянная дверь сделала оборот, и вошли две молодые женщины: одна оглядывалась и что-то говорила, а другая разворачивала зонтик. Той, что стояла спиной, была Фиби. Теперь она обернулась и увидела отца – его затуманенный взгляд, его промокшее пальто. Её улыбка погасла. Чёрный зонтик у неё за спиной раскрылся полностью. Худое бледное лицо, пара тёмных глаз, смотрящих на него…

Доктор Крус что-то говорил, но Квирк не слушал. Он смотрел вдоль тротуара. Жена остановилась, равно как и так называемая Анджела Лоулесс. Она закуривала сигарету. На мгновение пламя спички вспыхнуло в каждой из чёрных линз двумя одинаковыми желтовато-лютиковыми огоньками.

«Возможно ли?» – подумал он. Мёртвая девушка вовсе не мертва, может, она здесь, прямо здесь перед ним, постукивает ногой по тротуару и нетерпеливо глядит куда-то в сторону? Да, это казалось более чем возможно. Он знал это всё это время, не зная о том: он прав, эта Анджела Лоулесс – не та, за кого себя выдаёт, на самом деле нет никакой Анджелы Лоулесс, а если и есть, ведь должна же она где-то быть, то сейчас перед ним не она, а совсем другая А. Л.

Апрель, подумал он и чуть не рассмеялся тотальной дикости, тотальной неправдоподобности такого поворота. Апрель Латимер. Апрель в Испании.