Невезение преследовало меня и на следующий день. Едва я с раннего утра прибыл к главному офису «Интер», торжественно поклявшись директору на этот раз не упустить атаку нациков на телеканал, как мне позвонили из миграционного бюро, сообщив, что готова моя годовая трудовая виза, и я теперь совершенно легально могу представляться журналистом всем государственным служащим Украины.

Но визу можно было забрать только с 14:00 до 16:00, причём сегодня или никогда.

Сначала я заподозрил какую-то хитрую ловушку, но после обсуждения деталей выяснилось, что частная контора, которая за немалые деньги делала мне разрешение на работу и оформляла ИЧП, просто профукала все сроки и тупо не оставила мне вариантов.

– Вы приезжаете сегодня в указанное время, или завтра мы аннулируем вашу визу, – жёстко заявил мне спокойный женский голос в телефоне.

Разумеется, эта контора располагалась в самом отдалённом районе Киева, куда даже таксисты не с первого раза соглашались ехать. Разумеется, когда я туда приехал, там заявили, что впервые слышат обо мне и моей визе, и только в ходе двухчасовых поисков нашли необходимые документы и, наконец, выдали их мне.

И, разумеется, когда я вернулся на Дмитриевскую улицу, атака уже произошла, пожарные проливали парящие дымом и паром этажи бетонной коробки, а журналисты и нацики вели скучные переговоры с полицейским оцеплением вокруг здания редакции.

Я сбросил два подряд звонка разъярённого директора, поднял камеру на плечо и пошёл по крыльцу наверх, где топтались человек двадцать журналистов и втрое больше полицейских.

Полицейские показывали журналистам спины, видимо, устав от дискуссий. Но перед ними стояла немолодая женщина в грязных от копоти джинсах и рубашке. Она рассказывала сразу нескольким камерам, что тут произошло.

– Около двух десятков боевиков в камуфляже сначала привезли на машинах шины, обложили ими офис и зажгли их. Потом ворвались внутрь, все ломали и крушили, били тех, кого нашли внутри. Дошли до второго этажа, там начали поджигать всё, устроили пожар и сбежали. Мы не сразу смогли выйти, они поджигали даже пожарные выходы, видимо, хотели, чтоб мы сгорели заживо, как в Одессе, – на удивление ровным голосом рассказала она.

Стены редакции и забор вокруг были покрыты надписями «Геть до Москвы!», «Интер – москали!», «Интер – агенты Москвы!». Рядом валялись плакаты с аналогичными надписями.

Тут же, внизу, неподалёку от крыльца, стояла толпа националистов с нашивками «Свободы», батальона «Донбасс» и прочим срамом. «С14» среди них не было, и я спустился к ним с включённой камерой:

– Какие у вас требования?

– Какие тут ещё могут быть требования? – тут же бодро откликнулся чубатый молодчик в камуфляже. – Этот канал – москальская помойка, если власть его не закроет, его закроем мы.

– Что вы сейчас собираетесь делать?

– Сейчас мы ждём, что скажет власть.

– Так Порошенко уже сказал, что вы позорите Украину перед международным сообществом.

– Это он вам сказал. А нам он сказал, что будет проведена проверка всей деятельности канала. И если найдут нарушения, канал закроют к чертям собачьим.

– А если не найдут нарушений?

– Найдут. Не переживайте, обязательно найдут. А не найдут, так мы всегда рядом, нам повторить нетрудно, шин и соляры на всех хватит.

Я снова поднялся наверх, поближе к полицейским. Один из них, судя по нашивкам, целый подполковник, как раз делал заявление для прессы:

– Проводится расследование инцидента, опрашиваются свидетели и пострадавшие, даётся квалифицированная оценка действиям нападавших. На их поиски брошены лучшие силы полицейского главка…

– Так а что их искать, вот же они, внизу стоят, – не выдержал кто-то из репортёров, показывая на толпу неонацистов.

Подполковник замялся, бросив робкий взгляд вниз, затем тут же отвернулся от весело машущих ему снизу нациков и повторил:

– Господа журналисты, проводится объективное расследование инцидента. Оно поручено генеральному прокурору. Больше ничего пока сообщить не можем.

С обратной стороны фасада послышались громкие крики, и все журналисты толпой бросились туда, на ходу поднимая камеры. Я добежал вместе со всеми, и там мы, операторы, не сговариваясь, как это бывает, встали в широкий полукруг, чтобы не мешать друг другу снимать. В фокусе нашего полукруга разворачивалась сюрреалистическая трагедия – десяток неонацистов придерживали металлическую решётку задних ворот, не позволяя выйти из редакции нескольким мужчинам и женщинам.

– Как вы смеете, сволочи! Подлецы! Пропустите меня немедленно! – кричала худенькая женщина в рабочем комбинезоне с нашивками телеканала.

– Паспорт показывай, москальская сука, – кричали ей в ответ чубатые юноши, судя по повязкам, из партии «Свобода».

– Нет у меня с собой паспорта. Но я гражданка Украины, пустите, я с ночной смены ещё не ушла, меня ребёнок дома ждёт!

– Подождёт! Паспорт покажешь, пропустим!

– У меня есть паспорт с собой, вот, смотрите, – действительно показал украинский паспорт немолодой упитанный мужчина в мятом костюме, пробираясь с той стороны к воротам.

– Вот це дело, видим, что украинец, – нацики открыли ему узкую щель, в которую пришлось унизительно протискиваться. Когда он почти протиснулся, они с весёлым гоготом нажали на ворота, и мужик застрял посреди прохода.

– А теперь, скотина, объясни, зачем ты работаешь на москальском канале?

Мужик всхлипнул от неожиданности, а потом и в самом деле заплакал.

– Не давите, больно, у меня операция недавно была, убьёте же…

– Не велика потеря и будет. Отвечай, зачем работаешь на москальский канал?!

– А-а-а, больно, отпустите!

– Отвечай, скотина!

– А-а-а!

Они с видимым удовольствием мучили мужика минут десять, то отпуская слегка ворота, то прижимая их посильнее. С той стороны на экзекуцию с ужасом смотрели человек двадцать из персонала телеканала, робко толпясь в проходе.

Я подумал, что этих двадцати человек вполне хватило бы, чтобы навалять плюх распоясавшимся националистам, но также было совершенно ясно, что сопротивляться штурмовикам здесь никто не будет – страшно.

– Позовите полицию! – обратилась к журналистам женщина в комбинезоне. – Ну, сделайте что-нибудь, как же вы можете просто снимать эти издевательства! Мужчины, здесь есть мужчины?!

Она тоже заплакала.

Цепь операторов даже не шелохнулась. Не шелохнулся и я. Это, в конце концов, не моя война – сколько можно получать по морде за украинских граждан? Хотите жить под нациками – живите. А я буду это снимать и показывать всем, каково это – жить под нациками при поддержке мирового сообщества.

– Вот так и с евреями было в Киеве в сорок первом. Тоже вдруг на улицы вышли вот такие молодчики и за немцев всё сделали.

Это громко и отчётливо сказал пожилой мужчина с той стороны решётки, тоже, видимо, сотрудник телеканала.

– Жидовня москальская, закрой свой рот поганый, – ответили ему с этой стороны. – Придёт время, и жидов построим, потерпи немного.

Нацики всё-таки открыли калитку, пропуская помятого мужика с украинским паспортом. Он тяжело прошёл несколько шагов, а потом вдруг мешком осел на асфальт, схватившись за сердце и захрипел.

– О господи, доконали всё ж таки человека, сволочи, – негромко сказал кто-то за моей спиной.

Нацики вдруг как по команде отошли от решётки, а потом вразвалку, как бы нехотя, ушли в сторону своего палаточного лагеря.

Группа сотрудников телеканала продолжала нерешительно мяться с той стороны решётки, пока я сам не выдержал и не гаркнул на них:

– Да бегите уже оттуда, идиоты!

Они действительно побежали, по очереди суетливо протискиваясь через заклиненные посреди ворота, а потом быстрым шагом удаляясь от своего рабочего места, некогда столь престижного, бросая тревожные взгляды в сторону палаточного лагеря.

Потом прибыла «скорая», и все вокруг начали хлопотать вокруг замученного мужика, навзничь лежащего на грязном асфальте. Я поснимал ещё немного, а потом бегом направился к ближайшему «Макдаку», сливать видео и отдиктовываться по телефону.

Когда я вернулся, на тротуаре перед главным входом в офис «Интера» шёл многотысячный митинг. Народом были запружены не только Дмитриевская, но и соседние улицы. На место событий приехал специальный майданомобиль – огромный джип, увешанный мощными колонками, экранами и светодиодами. Из кузова этого джипа как раз выступал очередной борец с москалями и жидами:

– …сохранить национальную идентичность! Иначе пропадёт наша Украина под натиском москальских ворогов! Запретить русский язык вообще, как язык оккупантов и фашистов! А на телевидении, если кто по-русски начнёт разговаривать, сразу в тюремную камеру отправлять! Или пусть катятся в свою Сибирь!

Меня изумило, что проговаривал он всё это по-русски. Я даже потряс головой, предполагая, что уже на автомате перевожу с украинского на русский, сам не замечая этого, когда кто-то из толпы рявкнул:

– А что ж ты, пан, сам на мове не размовляешь?

– А чтобы до всех дошло! Потому что, к великой нашей скорби, на вражеской мове говорят ещё многие миллионы обманутых москалями украинцев.

Действительно, из сорока миллионов украинцев тридцать пять говорят по-русски как на родном, но никто из этих миллионов не оказался готов защитить свою культуру, послушно уступая более пассионарным соседям из Галиции. С таким же успехом русских граждан Украины могли бы заставить перейти на ассирийский – например, потому, что внезапно бы выяснилось, что Бандера прибыл на Украину из древней Месопотамии. Помялись бы немного, осторожно возражая, а потом перешли бы на ассирийский как миленькие. И штатные филологи из Института памяти Украины подвели бы нужную идеологическую базу.

Интересно, а когда в Америке победят упоротые леваки и заставят Техас и Калифорнию перейти на испанский, там это тоже безропотно проглотят?

– Да что вы, в Техасе народ сразу достал бы свои винчестеры и кольты, да погнал бы сраных демократов вместе с мексикашками обратно через Рио-Гранде.

Оказалось, я задал этот вопрос вслух, и мне ответил тот самый пожилой мужик, напомнивший нацикам про Холокост в Киеве.

– А вы почему до сих пор домой не уехали? – удивился я.

– Там ещё не меньше сотни человек осталось, в основной редакции. Не могут выйти, всё опять блокировано.

– А как вы им поможете?

– Никак. Но уйти я не могу, понимаете? Меня потом совесть замучает.

– Понимаю.

Мы постояли с ним некоторое время рядом, плечо к плечу, в плотной толпе митингующих за будущую Украину, свободную от москалей и жидов, пока он мне не предложил:

– Пойдёмте вместе к полицейским, может, они вас, как журналиста, послушают? Надо же что-то делать, людей почти сутки не выпускают из редакции. Сначала подожгли, а теперь держат в здании. Это же незаконно.

– Простите, вас как зовут?

– Борис Лазаревич. Я звукооператор.

– Так вот, Борис Лазаревич. Я русский журналист, я прибыл сюда из Петербурга. Боюсь, вашим полицейским мои советы не понравятся. Особенно когда они проверят мои документы.

Борис Лазаревич отчётливо вздрогнул, отстраняясь от меня.

– Как же вы попали в Киев? Русским ведь запретили въезд. Или вы на нелегальном положении?

– Можно сказать и так, – кивнул ему я. Он долго смотрел на меня, пока не спросил шёпотом, наклоняясь своей седой головой к самому моему многострадальному правому уху:

– Неужели вас никто не сдал за всё это время? Ни нашим фашистам, ни нашей полиции?

Я не стал ему рассказывать про грустную участь Алёны Григорьевны или про другие свои приключения, а просто легко соврал:

– Нет, никто не выдал – ни тем, ни этим.

– А давно вы у нас?

– Полгода.

– Потрясающе, – сказал он, оглядываясь вокруг, где как раз митингующие начали с воодушевлением петь гимн Украины.

Потом он помолчал и спросил:

– А почему вы думаете, что я вас не выдам?

– Потому что вы еврей. Вас за это Яхве покарает, – ответил я ему, уже скучая. Он мне быстро надоел своей прилипчивой и пустой надсадностью. Но отделаться от него оказалось непросто.

– Скажите, а вам в Петербурге хороший звукооператор не нужен?

– Слушайте, но мы же не можем эвакуировать в Россию всех граждан Украины, – сказал я ему укоризненно.

– А всех не нужно. Спасать нужно самых квалифицированных. Вот я – квалифицированный, – ответил он быстро, искательно заглядывая мне в лицо. – Вам это будет даже выгодно – я здесь работаю за 400 долларов в месяц, выпускаю четыре сюжета за смену. В месяц 12 смен. Сколько у вас такие специалисты получают?

– 15 долларов в час, – ответил я ему, лишь бы он отстал.

Но он не отстал, что-то считая в уме, а потом и на пальцах. Потом он снова заговорил:

– Послушайте, русские и евреи должны друг другу помогать. Вы видите, что творится в мире – русские уже заняли место евреев. Скоро русским западная цивилизация устроит такой же Холокост, как евреям устроила 80 лет назад.

– Русские пока ещё не евреи в Третьем рейхе, извините. У нас, если что, найдётся чем вздрючить этих джентльменов. Ядерную триаду никто не отменял. Весь мир в труху, и вот это прочее мы обеспечим, не сомневайтесь.

– А они вас не напрямую будут бить, тут вам оружие не поможет. Они издалека будут душить: санкциями, судебными исками, блокадами разными. А как прижмут вам экономику, начнут изнутри мутить, чтобы вы сами себя уничтожили. Как мы на Украине.

– Вы сейчас чего от меня хотите? – я откровенно устал с ним спорить.

– Пойдёмте к полицейским, попросим вывести людей из здания. А потом поужинаем с вами. Мне ещё очень многое вам нужно рассказать.

Мы пошли сначала к главному входу, но там полицейских не нашлось. Тогда мы вернулись к служебному и там обнаружили толпу не меньше, чем на митинге с той стороны. Эта толпа, как ни странно, по большей части состояла из вменяемых людей – сюда, похоже, пришли обычные киевляне, привлечённые сообщениями из СМИ о ситуации вокруг телеканала «Интер». Впрочем, возможно, там были и родственники заложников.

У самого входа, возле металлической решётки, снова дежурили около десятка нациков в чёрных балаклавах, подпирая плечами запертые ворота.

Рядом стояли полицейские числом не меньше взвода.

Мы подошли поближе и услышали дискуссию между всеми участниками событий.

– Что это такое, почему какие-то мужланы не дают выйти на улицу нормальным людям? – кричала на полицию интеллигентного вида женщина в дорогом с виду шёлковом платье в пол, бархатных туфлях и сумочкой от модного бренда.

Женщину одобрительными криками поддержала толпа горожан. Толпа даже несмело напирала на нациков, осторожно, исподволь, отжимая их от калитки.

– Не нагнетайте, уважаемые граждане, соблюдайте порядок, – доносилось со стороны полиции.

– Никто отсюда не выйдет, пока не покажет народу украинский паспорт, – гавкали своё нацики.

Мы с Борисом Лазаревичем пробились к полицейским.

– Господа полицейские, почему вы допускаете такое безобразие? – спросил Борис Лазаревич у ближайшего офицера.

– Никаких безобразий мы не допускаем, – тут же завершил дискуссию офицер, отворачиваясь от него и моей камеры.

– Люди не могут выйти, им же мешают, это не безобразие? – кричали ему в ответ из толпы.

– Все имеют право на самовыражение, у нас демократия, – отвечал не моргнув глазом офицер.

Нацики весело гоготали. Их ничуть не смущало неравенство сил – десяток против двух-трех сотен горожан. Наци осознавали свою силу и бравировали ею. Когда толпа нажала на них чуть сильнее, чем следовало, тут же последовал ответ – ближайшим к ним гражданам прилетело несколько жёстких пощёчин по лицу, и толпа испуганно откинулась назад сразу на несколько метров от калитки, за которой так и стояли с унылыми лицами работники телеканала.

– Да как вы смеете! – взвизгнула женщина в дорогом платье.

– А вот так и смеем, – услышала она ответ.

– Граждане, соблюдайте порядок, – спокойно откликнулись на инцидент полицейские.

У меня сели аккумуляторы в камере, и я сказал Борису Лазаревичу, что ухожу.

– Я остаюсь, – ответил он, гордо вскинув голову, но торопливо роясь при этом в карманах.

– Вот моя визитка. Не уезжайте из Киева, пока не поговорите со мной, я вам обеспечу массу интереснейшего материала, – пообещал он.

Я забрал визитку и пошёл в сторону Пушкинской улицы.

Вечером, отписывая из дома итоговый репортаж, я нашёл в Сети массу интереснейшего материала, от которого меня уже мутило. Так, коллеги сообщали, что одной из сотрудниц телеканала нацики сломали ногу, когда она пыталась убежать из горящего здания. Её потом показали ещё и по телевизору – врачи несут на носилках бледную женщину со стиснутыми от боли губами, а за кадром цитируют последнюю речь Порошенко, в которой он обвинил в случившемся «российских провокаторов».

Потом пришло сообщение, что Аваков отдал приказ убрать полицию от всех офисов «Интера», а националисты провозгласили бессрочную блокаду телеканала.

И совсем уже ночью пришло известие, что владельцы канала согласились на все условия националистов: увольнение тех, кого нацики считают пророссийскими или антиукраинскими сотрудниками (список прилагался, и в нем я увидел Бориса Лазаревича), и допуск специальных комиссаров от нациков на редакционные планёрки, на которых те будут одобрять или запрещать подготовку конкретных тем.