Явившись в Киев в свою вторую командировку, я снял уже не комнату в хостеле, а квартиру. Так, во-первых, получалось даже дешевле, а во-вторых, лично для меня спокойнее – по многим причинам.

Я хотел бы навестить хозяйку своего первого здесь хостела, Алёну Григорьевну, и, возможно, ещё раз помочь ей с оплатой лечения, но также понимал, что такой визит может навлечь для неё ещё больше неприятностей. Да и жестокое обвинение со стороны её дочки до сих пор звенело у меня в ушах: «Во всём виноваты москали!»

Цены на аренду в Киеве продолжали падать вместе с экономикой, и мне удалось снять неплохую однокомнатную квартиру на Пушкинской улице, на втором этаже восьмиэтажного сталинского дома, всего за 20 тысяч гривен в месяц вместе с коммунальными платежами. Для центра Киева это было отличное предложение, что несколько раз подчеркнул хозяин квартиры, одинокий пенсионер Георгий Степанович Макаренко, живущий по этому случаю на даче.

Советский инженер, всю жизнь отработавший на каких-то закрытых предприятиях военно-промышленного комплекса Украины, он боготворил Советский Союз и пользовался любым поводом, чтобы поговорить со мной о преимуществах социализма с человеческим лицом перед нынешним нечеловеческим капитализмом. Подозреваю, одной из причин, по которой он назначил мне оплату еженедельно и наличными, был именно повод приходить и говорить обо всем этом лично.

Он приходил с утра, как правило, по выходным, в субботу или воскресенье, потому что ещё подрабатывал охранником в соседнем супермаркете, деликатно звонил мне снизу по телефону, а не в домофон, чтобы дать время прибраться, но мне, как правило, нечего было прибирать, и я сразу отвечал ему: «Заходите, Георгий Степанович».

Георгий Степанович знал, что я прибыл из России, но при этом был почему-то уверен, что я политический эмигрант, который прибыл сюда спасаться от жестокого Путина и его ещё более жестоких подручных.

Он садился на продавленное кожаное кресло на кухне, возле окна, где, похоже, привык сидеть всю свою жизнь, вежливо спрашивал у меня разрешения закурить, потом открывал окно нараспашку и, деликатно выдувая туда дым, начинал свой извечный спор.

– У меня в супермаркете мужики рассказывают, по всей стране уже началось.

– Что началось? – вежливо переспрашивал я.

– Они называют это «восстановлением советского металлолома». Представляешь, в Киевской области, не в Донбассе каком-нибудь затюканном, а тут, под Киевом, люди купили старый советский электровоз, ещё вагонов штук пять, прошлись по линии электропередачи своей бригадой, всё, короче, восстановили, и пустили по линии свою, народную электричку. И сейчас успешно возят народ из пригорода в Киев по старым ценам, по три гривны с рыла.

– Советское – значит шампанское! – отвечал ему я, просто чтобы немного подразнить.

Верить в эту странную историю было бы неразумно, я даже не выспрашивал деталей, пустая трата времени, репортаж не получится однозначно. Обязательно при проверке выяснится, что это все было не в Киевской области, а в Одесской, и не электровоз, а колесо обозрения, и не отремонтировали, а доломали…

– Эх, не понимаешь ты, диссидент сраный, современной геополитики. Ты хоть представляешь, каково это – запустить старый электровоз, которому уже лет сорок как минимум? А ведь работает! Знаешь, почему работает? Потому что советский!

– Эдак, случайно, у вас на Украине и Советский Союз восстановят – вслед за электровозами и линиями электропередачи.

– И хорошо сразу всем будет, наступит всеобщее счастье! – вскрикивал Георгий Степанович, размашисто жестикулируя и становясь удивительно похожим на Владимира Ленина – тоже лысоватый, с бородкой клинышком, разве что чуть выше и потолще оригинала.

– Этот старый электровоз спустя сорок лет пользу народу приносит! Ты хоть понимаешь, сколько в нем силы было спроектировано? И так во всём, что от Советского Союза осталось: столько ресурсов ещё не использовано на благо всего народа, а не отдельных олигархов.

– В Советском Союзе государственной идеологией был интернационализм. А у вас сейчас, извините, русским морду бьют только за то, что они русские. Не получится, Георгий Степанович, восстановить советскую империю, ваши же нацики будут против. Сожрали ваш травоядный Союз националисты, пора бы это признать. А всё потому, что в Союзе слишком много насчёт мира во всем мире трещали, расслабили народ, отвык он за свои интересы бороться.

– Советский Союз был, конечно, мирной страной, но кидать гранаты детей учили со школы, – замечал на это Георгий Степанович, и мы завершали дискуссию стаканчиком чего-нибудь крепкого – пиво и вино он не признавал.

Иногда мы с ним смотрели телевизор – информационные программы или политические ток-шоу. Когда в кадре однажды появился министр иностранных дел Украины Павел Климкин и заявил, что украинская сторона должна поставить вопрос введения визового режима с Российской Федерацией, советский инженер Георгий Макаренко в бешенстве кинул в экран тапок.

– Какие ещё визы с Россией, совсем уже ополоумели!

Интересно, что инженера тогда поддержали в кадре. За столом студии появился ведущий, который необычайно едко и даже зло начал комментировал предложение Климкина, причём на русском языке.

– Смело они там ведут себя, совсем не боятся, – удивился я.

– Так это ж «Интер», они такие безбашенные всегда были, против фашистов прямо выступают, – сообщил мне Георгий Степанович. – Но только недолго им осталось. Все знают, что 4 сентября, в это воскресенье, их всех сожгут вместе с редакцией. Нацики об этом давно заявили и показывали, как готовятся – шины подвозят на Щусева, палатки там расставляют, канистры с бензином завозят…

– Как это: «все знают, что их фашисты сожгут»? – опешил я. – Ладно, власти, им понятно, что всё пофиг, но сами журналисты что же, жить совсем не хотят?

– Да мне самому это удивительно, – признал инженер. – То ли бесстрашные, то ли идиоты. А может, им пообещали что-то. Деньги, например. Хотя зачем покойникам деньги?

Этот разговор случился у нас в субботу, а рано утром в воскресенье я уже ехал на такси на север города, в Подольский район, подгоняемый истериками в соцсетях и СМИ. Там уверяли, что атака на «Интер» началась.

Таксист тоже был в курсе, куда мы едем, и категорически отказался подъезжать к самому офису, авангардной когда-то коробке из стекла и бетона, обнесённой забором по периметру.

– В самом деле поджигать будете? – с какой-то странной интонацией спросил на прощание таксист, встав на перекрёстке метров за сто до огромных синих букв IHТЕР на бетонном фасаде.

– Я только снимаю. Поджигать будут другие. Слава Украине! – отозвался я, с интересом разглядывая его.

– Героям слава, – буркнул он и отвернулся от меня, даже не посмотрев на деньги, которые я положил на торпеду.

Я захлопнул дверь, и он тут же отъехал прочь, сердито взвизгнув шинами.

Я прошёл по пустому тротуару метров сто вдоль глухого забора. Я так и не понял, где там был вход в редакцию телеканала, и как раз в поисках тупо озирался по сторонам, когда из-за моей спины вдруг с громким рёвом выехал армейский грузовик, небрежно объехав меня прямо на тротуаре. Там он замер передо мной, салютуя мне в лицо мерзким солярным выхлопом, а из тентованного кузова на тротуарную плитку вдруг посыпались солдаты в старой, ещё советской форме.

Я с изумлением смотрел на галифе и кирзовые сапоги совсем молодых солдат, явно срочников.

– Построились! Равняйсь! Смирно! Слава Украине!

– Героям слава!

– Рассредоточились цепью! Вольно!

Солдаты послушно встали цепью вдоль глухого забора. Я поднял камеру на плечо, и они все тут же повернулись ко мне мрачными вытянутыми лицами.

– Ты кто такой? Отставить съёмку! Кругом, марш! – услышал я гневный бас совсем рядом.

На меня, стоя возле кабины грузовика, отрывистыми командами гавкал невысокий, но коренастый майор.

Я повернулся к нему вместе с работающей камерой, и он вспылил:

– По-русски, значит, не понимаешь? Сейчас поймёшь по-другому!

Я настолько обалдел от упоминания русского в положительном контексте, что сам опустил камеру.

– Я независимый журналист, я не работаю на нациков, – сказал я ему вежливо.

– Говорить ты можешь что угодно. А снимать тут я тебе не дам. В пресс-службу обращайся, там подадут.

– Тогда просто расскажите мне, что тут сейчас происходит?

– А то ты не знаешь.

– Вы действительно сейчас будете защищать русский канал от патриотов?

– Я сейчас буду восстанавливать конституционный порядок, – медленно произнёс он, играя желваками на широких, тщательно выбритых скулах.

– Вы в Чечне воевали? – догадался я.

– Служил. Я много где служил, – поправил он меня.

– А почему армейскую пехоту в столицу вытащили? Нацгвардия и полиция не желают наводить конституционный порядок? Получается, вы за всех отдуваетесь?

– Много говоришь, – буркнул он, но уже совсем миролюбиво.

– А где сами нацики-то? Я когда сюда ехал, думал, тут уже сто тысяч погромщиков собралось. А не вижу ни одного.

– Вон там, за углом, во дворе, у них база, – он показал широкой ладонью, где именно.

Действительно, за углом соседнего дома над забором виднелись разноцветные тенты палаток.

– У них там даже полевая кухня есть, туалеты с душем, спутниковая связь, – заметил он с возмущением.

– С удобствами устроились, твари, – кивнул ему я, окончательно раскрывшись.

Он посмотрел мне прямо в глаза. Я ответил на этот взгляд.

– Много говоришь, – повторил он, покачав седой, коротко стриженной головой.

Я пожал плечами и пошёл в сторону лагеря нациков.

– Будь здоров, – уже совсем примирительно бросил он мне в спину.

Дворик с палатками оказался проходным, но на тротуаре в проходе перед ним стояли дорожные боны, правда, без воды. Я отодвинул один из них ногой и прошёл дальше.

– Стой, кто идёт! – тут же раздался звонкий окрик.

Навстречу мне вышел высокий юный штурмовик в новенькой чёрной форме, точной копией эсэсовской, той самой, от Хьюго Босс. Чтобы ни у кого не оставалось сомнений, на рукаве у него красовалась повязка со знаменитым эсэсовским волчьим крюком.

«Эстетика Третьего рейха в провинциальных неонацистских недогосударствах», – придумал я название своей будущей диссертации, но вслух сказал другое:

– Будь здоров, хлопец. Где тут у вас главные? Я журналист, хочу интервью записать.

– Все интервью и съёмки по предварительной записи, даже Рейтер и Дойче Велле за неделю записываются. А вы откуда? – спросил он, снисходительно глядя на меня сверху вниз.

– Польское радио «Авторевю», – я показал цветную ламинированную карточку со своей фотографией.

– Польское? Ну, не знаю, – отозвался он задумчиво, оглядываясь по сторонам как бы в поисках совета. – Вы там в Польше много себе позволяете, ложь про Бандеру распространяете, – добавил он через паузу, разглядывая меня уже с плохо скрываемой неприязнью.

– Почему же ложь? – вдруг, сам от себя не ожидая, завёлся я. – Было же такое, пришли к нам в Польшу, убили кучу мирных, детей даже пытали…

– Было это или не было, мы не знаем. Да и если было, давно уже забыть пора, – сказал он мне жёстко, встав на пути и расправив плечи. – Не будет вам никакого интервью, даже не пытайтесь. И уходите отсюда.

– А то что? – спросил я, перекладывая камеру в правую руку. Меня вдруг снова завело, до дрожи в плечах – так хотелось вмазать этому засранцу между глаз.

– А то отп**дим, – спокойно ответил он.

Я поздно почувствовал движение за спиной и получил прямой в ухо от другого юного засранца. Подлый удар меня не свалил, но оглушил изрядно.

Я всё ж таки выполнил своё желание и врезал стоящему передо мной юноше между глаз с левой. Увы, он ждал удара, поэтому свалить его не получилось, зато мне снова прилетело сзади.

Я нырнул пару раз влево-вправо, уходя от возможных следующих плюх, и живо выскочил назад, на тротуар улицы Щусева.

– И чтоб мы не видели тебя тут больше, курва! – строго сообщили мне из-за оградительных бонов.

– Как скажете, господа украинцы, – отозвался я, действительно уходя оттуда.

В ответ донеслось бодрое ржание.

– Получил, курва! И так будет с каждым сраным пшеком! Тут господарь украинец! Запомни это, курва! Мы ещё Варшаву заберём!

Я ушёл оттуда молча, подумав, что майор, конечно, был прав – я слишком много говорю лишнего. А башка у меня не казённая и директор новую не купит.

Когда я вернулся к грузовику, солдаты уже не стояли вдоль забора, а сидели, привалившись к нему спинами. Оружия у них не было, зато были сапёрные лопатки на поясах.

– Я смотрю, ты сам не угомонишься. Ждёшь, когда голову оторвут? – раздался рядом знакомый насмешливый бас.

Я не стал ничего отвечать майору, а сел рядом с забором на тротуар и стал ковыряться в настройках камеры. После каждой взбучки у неё начинал барахлить контакт большого микрофона, который профи называют «пушкой». Но контакт можно было зафиксировать, если воткнуть спичку в гнездо. Спичка выпадала после каждой взбучки.

Майор присел рядом на корточки.

– Вы не курите? – спросил его я, хлопая себя по карманам.

– Семёнов, ко мне! – вместо ответа гаркнул он.

К нам с водительского места грузовика подбежал щуплый солдатик в замызганной маслом форме.

– Посмотри, что тут можно сделать, – майор показал на мою камеру.

Солдатик присел рядом со мной и нерешительно протянул грязную руку к камере. Я вопросительно взглянул на майора, и тот немедленно откликнулся:

– Нормально всё будет, не дрейфь. Семёнов у нас инженер с красным дипломом Харьковского университета.

Я отдал камеру инженеру, показав пальцем на проблему. Семёнов повертел её в руках, потом сказал, обращаясь к майору, а не ко мне:

– Тут разъём пропаять нужно.

– Ну так пропаяй, – махнул рукой майор.

Я кивнул, и солдат унёс камеру в кабину грузовика.

– Что ты им такого сказал, что они тебя втроём метелить начали?

– Я им сказал, что Харьков русский город.

– Смешно, – ответил майор, глядя на меня серьёзными карими глазами. – Ты только Семёнову этого не говори.

– Почему?

– Потому что он доброволец. Сам пошёл в военкомат, когда заваруха началась. Хочу, говорит, спасать Украину от русской нечисти. Хотя у него трое детей и жена опять на сносях.

– Это от самого себя, что ли, он решил спасать Украину?

– Выходит, что так, – согласился майор. – Будто у вас, у москалей, пропаганда работает иначе.

– У нас пропаганда работает не хуже, – согласился я. – Пропаганда нынче вообще везде работает хорошо, даже в Вашингтоне или в Берлине.

– А, там-то. Там да, у всех мозги промытые начисто. «Родитель один» и «родитель два». Это же мрак какой-то, – он грязно выругался.

– Зато у них не бьют и не стреляют, – заметил я. Он тут же вспыхнул сухим порохом.

– Это пока. Поверь, это ненадолго. Если моей дочке эти мрази скажут, что я не отец, а какой-то сраный «родитель номер два», поверь, я сразу стрелять начну. И нормальные мужики там тоже не потерпят такого.

– Если лягушку медленно варить… – начал было я, но он даже вскочил на ноги, так завёлся.

– Я москалей, может, только потому ещё и уважаю, что они единственные в цивилизованном мире встали против этой заразы. Не побоялись осуждения от сраной мировой общественности…

– Ну, москали много чего сделали, не побоявшись осуждения мировой общественности. Например, Крым себе вернули, когда у вас заваруха началась, – заметил я, глядя на него снизу вверх.

– Про Крым я тебе так скажу. Не бывает законной справедливости. Либо закон, либо справедливость. Так вот, Крым отжали абсолютно беззаконно, но абсолютно по справедливости. Я же служил в Крыму, я знаю, что там люди думали всё это время. Они все думали, как бы им свалить в Россию, но чтоб без войны. И вот свалили, как хотели, можно только порадоваться за них.

– Крамольные речи, товарищ майор. Много лишнего говорите, – укорил его я.

– Да насрать. Думаешь, я боюсь здесь кого-то? Я в Грозном в январе 1995-го никого не боялся. Я там месяц сидел в окружении возле президентского дворца, думаешь, теперь испугаюсь? А вот хрен им всем! – крикнул он и вдруг сделал шаг от меня, выбираясь на оперативный простор тротуара.

– Слушай мою команду! Первое отделение занимает позицию на сто метров вперёд. Задача – никого не впускать и никого не выпускать! Второе отделение заходит на территорию оперативного противника. Задача – разоружение и нейтрализация. Выполнять!

Солдаты подскочили со своих мест. Я не услышал тяжёлых вздохов, как это обычно бывает – напротив, послышались смешки и предложения как следует пройтись по мордам опостылевших всем нациков.

Когда оба отделения отошли в сторону лагеря двумя колоннами по двое, я побежал к кабине грузовика в поисках своей камеры, но в кабине оказалось пусто.

Впрочем, атака продлилась меньше двух минут. Как только первое отделение заняло позиции напротив лагеря, у майора в кармане зазвонил мобильный телефон.

Майор выслушал респондента, отвернувшись от меня, и больше ко мне не поворачивался.

Потом он убрал телефон обратно в карман и так же энергично, как ранее, гаркнул:

– Слушай мою команду! Первое, второе отделения! Вернуться на занимаемые позиции!

Я обошёл вокруг грузовика и обнаружил солдата Семёнова внутри кузова, за тентом. Он тоже заметил меня и крикнул:

– Пан журналист, готова ваша камера, можете забирать.

Я взял из его рук камеру и пошёл на другую сторону улицы, снять общий план.

На улице Щусева я проторчал в итоге ещё часов пять, но за это время там вообще ничего не случилось. Я отправил в редакцию несколько видеороликов с сопроводительным текстом, но они даже ставить это не стали. Дежурный шеф-редактор Катя недоуменно спросила в служебном чатике:

– Извини, конечно, но что тут ставить, где новость, где движуха? Общий план офиса на Щусева, дом 26, мы и в Гугле можем посмотреть.

И не поставила, зараза, ничего. А ведь я получаю гонорары только за опубликованные материалы.

Расстроенный, я отправился обедать в «Пузатую хату» на Крещатике, в расчёте, что потом сниму какую-нибудь движуху на Майдане. Разумеется, как только я неторопливо, заранее смакуя каждое блюдо, выбрал и оплатил обед, мне позвонил директор и зловещим голосом спросил:

– Прохлаждаешься? А тем временем нацики «Интер» сожгли. Ты можешь снять нам хотя бы комментарии выживших?

Борщ я всё ж таки съел, но вот с остальным пришлось попрощаться – такси прибыло слишком быстро.

На улице Щусева на этот раз было очень многолюдно. Помимо нациков в чёрной и камуфляжной униформе туда явилось несколько сотен обывателей, а также десятки операторов и корреспондентов. Операторы, расставив штативы на противоположной стороне улицы, снимали последствия недавнего пожара – клубы дыма и пара, сочащиеся из окон второго и третьего этажей. Рядом суетились пожарные.

Армейского грузовика и солдат я не обнаружил, зато под вывеской «Интер» я увидел наряд полиции и направился туда.

– Не подскажете, где сейчас журналисты телеканала?

– Простите, пан журналист, но мы никаких комментариев не даём. Обращайтесь в пресс-службу полицейского управления города Киева, – вежливо ответил мне старший офицер.

– Да внутри они, суки, прячутся, – вдруг ответил мне стоящий рядом лысый мужичок в вышиванке и со значком партии «Свобода» на вороте рубахи.

– А как можно внутрь попасть? – спросил я его.

– Хрен его знает. Наших вышибли оттуда вот эти, пока не пройти никак, – он указал кривым пальцем на полицейских, и те немедленно отвернулись от нас.

– Скажете польскому радио пару слов на камеру?

Мужичок с усмешкой посмотрел на меня.

– Польскому радио, говоришь? Да ты ж москаль. Потом переврёшь всё. Не, ну тебя к лешему. Иди вон туда, к большой палатке, там наши начальники засели, пусть они тебе говорят.

Действительно, палатки теперь стояли и на тротуаре, вдоль фасада здания. Над ними развевались знамёна неонацистских объединений. Над самой большой палаткой развевалось сразу три знамени, включая штандарт «С14», и я решил туда не ходить.

Передо мной неожиданно встала крупная женщина в ярком сине-жёлтом джинсовом комбинезоне и высоких кожаных сапогах. Она кокетливо поправила передо мной свои длинные обесцвеченные волосы и сказала:

– Давайте я вам скажу что-нибудь, пан журналист.

– А давайте, – обрадовался я, поднимая камеру на плечо.

– Значит, что тут важно сказать. Тут, конечно, сейчас сожгли офис телеканала «Интер». Но это мы все и так знаем, не суть важно. А важно, что наши новости по телевизору превратились чёрт знает во что. Меня возмущают наши новости. Вот, к примеру, идёт репортаж о смерти известной личности. И что мы слышим? «А теперь печальная новость». То есть до этого мы полчаса слушали про катастрофы, теракты, катаклизмы, и это было ни разу не печально. А тут помер какой-то хрен с горы и такая печаль, такая печаль…

– А телеканал-то и журналистов вам жалко?

– Этих-то? Да что их жалеть-то. Новый телеканал откроют, тоже мне проблема, – легко откликнулась она и пошла себе прочь, пошло виляя обтянутыми в джинсу крупными бёдрами.

К тротуару подъехал очередной армейский грузовик, и я обрадовался, что увижу сейчас знакомого майора. Однако из грузовика вылезли несколько нациков в чёрной форме и принялись выгружать на тротуар автомобильные шины и канистры.

К ним присоединились десятки людей, включая гражданских, и очень скоро всё здание оказалось окружено зловещей цепью чёрных шин. Вместо солдат, подумалось мне.

Я поискал глазами полицейский наряд, но полиции видно уже не было. Зато по улице пошли какие-то странные патрули из юных эсэсовцев, проверяющих документы у всех, кто попадался им на пути.

У меня тут же заныло правое ухо, и я аккуратно, строго по пешеходному переходу, перешёл на другую сторону улицы.

Там я хотел сделать несколько общих планов с шинами и нациками, но из толпы стали показывать на меня, одиноко торчащего с камерой на пустой стороне улицы, и я понял, что надо уходить.

Я не стал повторять своей недавней ошибки и не покинул окончательно место действия, разместившись за столиком уличного кафе неподалёку. Кафе было забито разновозрастным народом, судя по разговорам, офисными служащими из бизнес-центров неподалёку. За столик мне пришлось подсаживаться к двум молодым девушкам в строгих чёрных костюмах и ослепительно белых блузках.

Я спросил разрешения присесть, но они не удостоили меня ответом, скользнув равнодушными взглядами по моей лысине, начинающему опухать правому уху и пыльным чехлам за плечами и в руках. В качестве кавалера я им точно не подходил.

Я пристроил чехол со штативом на спинке стула и прошёл в помещение, к стойке, заказывать бизнес-ланч. Когда я вернулся, девушки всё ещё сидели за столиком, оживлённо обсуждая какой-то сериал.

– …А он ей говорит: «В жизни надо всё попробовать». Она и согласилась, переобулась в чистые трусы и всё такое, а потом оказалось, что это не эротический фильм, а жёсткое порно…

– Всё равно он правильно сказал. Всё надо в жизни попробовать.

Пока я расставлял свои тарелки, думал о том, что молодые люди во всех странах как заведённые повторяют эту глупую фразу, имея в виду наркотики, гомосексуализм и съёмки в порно. Почему-то никому из них не приходит в голову попробовать решить задачу из математической физики, усыновить ребёнка из детдома или хотя бы попробовать научиться играть в шахматы.

Потом я ел, а поев, полез в ноутбук, смотреть новости, а они всё щебетали и щебетали о своих нехитрых желаниях.

– Хочу енота завести. У Олеси уже есть. Представляешь, он сам себе пожрать достаёт из холодильника.

– Круто. Прям как муж, только енот.

Тем временем в двух шагах от кафе толпа отморозков готовилась повторить поджог крупнейшего телеканала страны, но этим девушкам на это было совершенно наплевать.

Они, наконец, ушли, не убрав за собой посуду, и на это ругалась, протирая стол, кругленькая, как колобок, кореянка-уборщица.

Потом я некоторое время сидел в благословенном одиночестве, изучая новости. Судя по репортажам коллег, второй поджог националистам власти всё-таки не позволили совершить, вернув полицию к зданию редакции. Больше того, президент страны Пётр Порошенко даже публично выразил неудовольствие самой атакой, сообщив на специально созванной пресс-конференции, что «мировое сообщество может решить, что на Украине есть националисты, которым всё дозволено. А ведь это не так».

– Такие действия дискредитируют Украину. Нет сомнения, что за ними стоит Россия, которой выгодно представить нашу страну в невыгодном свете перед мировым сообществом.

Мировое сообщество, что интересно, помалкивало – в новостях международных агентств повторялись сообщения местных репортёров, а вот никаких оценок от зарубежных политиков до сих пор не прозвучало. Им, как обычно, было насрать.

– Простите, вы позволите?

Передо мной стояла симпатичная блондинка лет тридцати, в легкомысленных ажурных колготках, короткой до неприличия юбке и ярко-красной кожаной курточке с открытым декольте. В руках она держала поднос, на котором красовалась одинокая чашка кофе.

Я раздумывал не больше секунды и сказал ей совершенно искренне, хоть и рефлекторно:

– Да. Присаживайтесь.

Она уселась на стул напротив меня, отвратительными жеманными движениями взяла с подноса и установила на стол сначала отдельно чашку, потом – блюдце, а потом подняла парящую чашку и, оттопырив мизинец, сделала шумный глоток.

– Неправда ли, хорошая погода? – просипела она мне низким, почти мужским голосом, улыбаясь во все свои двенадцать белоснежных имплантов спереди. И тогда я узнал её.

– Агнесса Семёновна? Как дела в институте, что нового на политических фронтах?

Она снова улыбнулась мне, но по некоторому беспокойству, омрачившему её профессионально накрашенное лицо, я понял, что она меня забыла и сейчас как раз вспоминает, при каких именно обстоятельствах мы с ней познакомились. Меня так и подмывало пошутить про двести долларов за три часа, но я не стал этого делать. Ведь я не был на сто процентов уверен, что она проститутка, хотя всё в ней кричало об этом.

– Вы читали мне лекцию по современной политологии в вашем Международном институте глобальных финансовых стратегий, – успокоил её я. Она с видимым облегчением выдохнула и снова принялась за свой кофе, бросая на меня поверх чашки осторожные взгляды.

– Что говорят политологи по поводу последнего погрома телеканала «Интер»?

– Вы про поджог на Щусева? Это только начало. Завтра будут жечь главный офис канала, на Дмитриевской, 30.

– Там будет хуже?

– Там будет так ужасно, что Сакко позавидует Ванцетти.

Она даже шутила спокойно, равнодушно, как на лекции.

– А что государство, отчего не вмешивается? Ведь творится публичное преступление.

– Государство – наиболее цивилизованная форма организованной преступности, – снова равнодушно сообщила она мне.

– И Аваков – пророк её? – продолжил я, и Агнесса кивнула.

Ей, очевидно, были неинтересны разговоры о текущей политике, и я замялся, не понимая, о чём стоит с ней вести разговор и стоит ли вообще.

– Я вас вспомнила. На последней пресс-конференции в «Голосе» вы уделили много внимания личности Решетдиловой, но даже не упомянули альтернативные мнения. В частности, мнение кафедры политологии Международного института глобальных финансовых стратегий. Поставили три фотографии Решетдиловой, а нас даже не упомянули, – вдруг заявила она и обиженно надула и без того накачанные силиконом губы.

– Мы? Поставили три фотографии? Где? – спросил я, потрясённый этим внезапным разоблачением, наверное, десятым по счёту за время моих командировок в Киев.

– На сайте Федерального агентства новостей, где ж ещё. Или вы ещё на другие издания халтурите?

– Вы тоже хотите свою фотографию у нас на сайте увидеть? – догадался я.

– Ну, какой политолог не хочет увидеть свою фотографию в прессе? – отозвалась она, неожиданно ловко перегнувшись через стол и трижды постучав по моей лысине лакированным ногтем. – Хотя Решетдилова, конечно, симпатичная, я вас понимаю, – с неожиданной печалью в голосе добавила она, вернувшись на свой стул и демонстративно поправляя причёску.

– Слушайте, да ведь это вообще не проблема, – наконец, ответил я. – Расскажите нам, что вы думаете о последних событиях в стране. Давайте сейчас дойдём до Щусева, на фоне погромщиков запишем синхрон, это будет бомба.

– Я, конечно, женщина рисковая, но не отмороженная, – возразила она. – На публичной пресс-конференции у вас засветиться – нормально. А индивидуальное интервью вам давать – так лучше сразу самой застрелиться, чем потом потеть по ночам и ждать, когда эти пристрелят.

– А вот Решетдилова нам однажды эксклюзивное интервью дала, – злобно заметил я, теряя нить беседы.

– Эксклюзивно однажды дать и я вам могу, – опять равнодушно отозвалась она и встала. – Только чтоб тихо вокруг было и никто не отвлекал от процесса.

Она поправила лямку лифчика и улыбнулась мне на прощание.

– Ещё увидимся, пан журналист.

Я смог только неопределённо хмыкнуть и проводить взглядом её точёную фигурку. И почему в Петербурге не водятся такие замечательные политологи, хотелось бы мне знать?