Бом-бом, бом-бом, бом-бом-бом! Идёшь, бывало, в детстве по Чебаркулю и слышишь стук. Стучит так ритмично. Откуда? Что за звуки? Почему так громко? Поди весь город слышит. «Это, Саша, кузня стучит, – отвечают, – есть металл: город живёт». Думаю: «Хорошо, что спать не мешают».

* * *

– Здравствуйте, первокурсники! Поздравляем вас с началом учебного года! Скоро вы приступите к освоению древнейшей профессии…

Приехали. Кузнецы, что ль, – древнейшая профессия? Завкафедрой, конечно, нашёл о чём шутить. Вот тебе и собрание первокурсников! К слову, кафедральных преподавателей и самого заведующего мы увидели вновь только через три года. Всё это время они нами совершенно не интересовались. И я немного завидовала однокурсникам с других специальностей: им-то кураторы помогали, а мы всё сами.

Мне всё говорили: «Мужская профессия! Да куда ты пойдёшь работать?» Что за дурацкие вопросы семнадцатилетней девушке, которая только-только выбирает свой путь. Выбрать сложно. Особенно если нет страсти к чему-то одному. Я из вредности ткнула пальцем в первое симпатичное название. «Машины и технологии обработки металлов давлением»… Почему бы нет? Решила идти до конца: доучиться и попробовать устроиться по специальности.

О, я узнала про давление всё, ещё не начав учиться. Поступление в университет превратилось для меня в ад. Конечно, я примерно представляла, куда хочу, и даже подала туда документы. Но выяснилось, что ракетные двигатели, о которых я с самого начала мечтала, «не для девочек». Мама с тётей Машей вместе работали в лаборатории. Они хотели, чтобы я поступала на металловедение.

– Я надеялась, что ты после института придёшь к нам работать. Мы тебя всему научим, – твердила мама.

– Ты не бойся, мы договоримся, – вторила тётя Маша.

– А вам не кажется, что три металловеда на одну семью – это много? – недоумевала я. – Я сама выберу специальность. И в лабораторию я не хочу.

На меня уставились два недовольных лица. Это была их мечта, не моя. Свою я ещё не успела отыскать.

Подруга Оля подбила меня подать документы в вузы Санкт-Петербурга. Она уже год там училась в Университете растительных полимеров и радовалась жизни. И я, отстояв длиннющую очередь на почте, отправила свои бумаги в два университета. Оказывается, чтобы копии документов дошли, нужно их сначала завизировать у нотариуса, а уже потом посылать отправлением первого класса с уведомлением о вручении. И всё это для того, чтобы приёмная комиссия их получила. И ведь нигде об этом ни слова не было написано.

А ведь я поступила. Боже, я поступила в два вуза Северной столицы! Я ежедневно обновляла рейтинги абитуриентов на университетских сайтах. Мне было сложно поверить, что я пройду. Простая девчонка из Чебаркуля – в Питере! С ума сойти! Из Университета растительных полимеров мне даже звонили, приглашали. И мы с мамой купили билеты… Я так и не поняла, как мама согласилась на эту авантюру. То ли действительно порадовалась моему успеху, то ли решила на время уступить мне, чтобы потом продавить свою линию. Я сильно её не уговаривала – просто скакала по квартире и радовалась.

Но мы никуда не поехали. Ведь я до последнего сомневалась в выборе. Как же я в тот момент хотела быть на месте одноклассников, которые уже поступили. Кое с кем мы переписывались в соцсетях. Один одноклассник уже уехал на будущее место учёбы в Новосибирск – он гордился, что поступил в местный вуз по результатам олимпиады, без неё выдержать конкурс было бы сложнее. Девчонки наслаждались жаркими летними деньками – они планировали учиться платно и уже всё оформили. Казалось, только я никак не могу решиться. Всё сомневалась: Челябинск или Петербург, Петербург или Челябинск. Каждое утро просыпалась с мыслями о выборе. Мама, видя мои терзания, подталкивала меня к нужному ей решению.

– Поступай в Челябинск, – предложила она, – поедем на Миассовое отдыхать.

Я сразу представила блестящие на солнце волны, шумный пляж с играющими детьми, лёгкий ветерок… Можно будет плавать до буйков или на матрасе вдоль берега. В прошлый раз нам повезло: дали домик со своим маленьким понтоном. Никаких посторонних…

– Давай договоримся, – строго сказала мама. – После поступления ты меня не обвиняешь в своём выборе, будто я тебя не останавливала.

– Хорошо, – вздохнула я, понимая, что другой ответ не примут.

В тот момент я чувствовала себя пленницей собственной комнаты. Проход между диваном и книжным шкафом в ширину – всего пара шагов, а уже казалось, что некуда идти.

– И что ты в Питере делать будешь? – постоянно спрашивала мама. – Вот чем метрологи занимаются?

– Да чем-чем, – я зарыла пальцы в волосы. – Измеряют что-то…

Так продолжалось каждый день, пока я не психанула и не ткнула в эту несчастную специальность с «давлением» в челябинском вузе. Билеты в Питер мы сдали. Мне резко стало всё равно: я сделала выбор, отстаньте от меня. Я устала. Оля немного расстроилась, что я не приеду. Но мы решили, что я навещу её позже.

Оле не нравилась погода в Питере: она часто жаловалась на унылые тучи, каждый день скрывающие небо. Она любила тепло, но поехать учиться на юг почему-то не догадалась. Спустя несколько лет я даже порадовалась, что не уехала в Питер. Всё же родная уральская зима с температурой минус тридцать и сугробами высотой в два метра мне милее. Я привыкла, что зима – это зима, а лето – это лето, а не серое слякотное нечто. Да, Питер – это не только красивая архитектура, но и большие возможности. Но кто сказал, что на Урале совсем ничего нет?

Когда я увидела расписание пар нашей группы в первом семестре, подумала: почему все с восьми утра? Это для того, чтобы сразу приучаться вставать на работу пораньше и в будущем не шокироваться. И до кучи шесть зачётов и пять экзаменов. У однокурсников с кафедры «Безопасность жизнедеятельности» было всего четыре зачёта и четыре экзамена. Мы завидовали расписанию бэжэдэшников, надеясь, что на старших курсах будет легче.

А нас загружали по полной. И работы больше, и учиться сложнее. Жаль только, что спецпредметы пойдут лишь на третьем курсе. А пока нам предстояло пройти испытания высшей математикой, теоретической механикой, сопроматом…

Каждое моё утро в общежитии начиналось одинаково. Будильник звенел в шесть утра, пока я отскребалась от кровати, часы показывали и все семь. Слава богу, спальная зона пряталась за тяжёлыми бархатными бордовыми шторами: мне не нужно было красться с фонариком, чтобы никого не разбудить. Всего лишь зажечь свет на второй половине, оградив спящих соседок от утренних скачек. Потом дождаться, пока разбегутся тараканы. И только тогда приступить к нехитрому утреннему ритуалу. Сгонять в другой конец коридора умыться, потом замазать синяки под глазами, выпить чаю с вафлей, почитать что-нибудь и одеться.

Часто мы ходили в универ с однокурсницами с потока. Галя и Карина жили в нашей общаге. Они учились в одной группе, и у нас с ними были общие лекции. Вместе веселее ходить на пары, готовиться к зачётам и экзаменам. Карина училась на отлично, а мы тянулись за ней, частенько списывали. Она активно влилась в учёбу с первого курса. Мы с Галей такими скоростями похвастаться не могли. Галя училась похуже Карины, зато плела классные косы. Девчонки с нашего этажа постоянно бегали к ней за красивыми причёсками.

Мы с Галей периодически вместе сидели в общажной учебке ночью, пытались прийти к нулю в задачах. На первом курсе в математике, на втором – в сопромате. Целый год мудрёных лекций и сложных практических занятий. А нуль мы должны были получить при проверке решения некоторых задач. Плюс-минус-минус-плюс… Голова кружилась от формул и графиков. Я путалась в них, плакала и считала. Всё должно было прийти к равновесию. Звучало и выглядело красиво, но на практике шло со скрипом.

Уже на третьем курсе мы с общажными девчонками поняли, что становиться инженерами не хотим: не наше это. Всё шутили, что нужно было идти на БЖД – вышли бы замуж. Там учиться легче, значит, времени на личную жизнь больше. Или в менеджеры: ведь наши однокурсницы с этой специальности почти ничего не делали по учёбе. Например, чтобы сделать курсовую, им всего лишь нужен был доступ в интернет, а нам – методичка, которую там не найти и в библиотеке забрали последнюю. Что-то в интернете мы так или иначе отыскивали, но не для всей же работы. У нас слёзы над сопроматом, огромными «простынями» чертежей, расчётами…

А замуж пока никто из нас не хотел. Четыре-пять пар каждый день. Курсовые проекты, для которых необходимо было осваивать новые программы. Жалеть нас не собирались: пахали мы по полной программе. Я радовалась зачётам автоматом. Валились задачи, упражнения, лабораторные работы – конца и края им не было. Бесконечный круговорот цифр, формул, определений, графиков, докладов, семинаров. Не хотелось в нём блуждать, поэтому только учёба. Методично, шаг за шагом, к новому семестру. Какие уж тут развлечения? Хотя иногда мы с девчонками выбирались потанцевать в клуб. Но всё равно казалось, что настоящая жизнь проплывала за окном.

Наш преподаватель по деталям машин всё время отправлял девушек в кулинарное училище. Пока не докажешь ему, что понимаешь, именно понимаешь, смотреть на тебя будут косо. Нам с девчонками частенько доставалось от него на лабораторных работах: нас всегда опрашивали первыми. Показательная порка, не иначе.

«Теперь мы знаем, кто из нас – слабое звено», – шептались одногруппники. Приятного мало.

Я пыхтела над лекционной тетрадью, пока эти придурки ждали моего ответа, перемигиваясь. Зато, если сами не подготовились, отдувалась я, цитируя свои конспекты. Плакаты со схемами в аудитории враз расплылись в глазах. Будто подписи к ним сделали на иностранном языке. А его я понимала с трудом.

Не всегда знания помогали в учёбе. Евгений Петрович менял отношение в лучшую сторону, если видел понимание предмета в твоих глазах. А это дорогого стоило. Однажды я пришла к нему с вопросами по курсовому проекту. Мне было сложно рассчитывать зубчатые соединения. Евгений Петрович так долго объяснял мне про передаточное число и количество зубьев в колесе, что голова пошла кругом.

– Поняла? – внезапно спросил он. – По глазам вижу, что поняла. Иди.

Я не успела ничего сообразить, только кивнула и побежала в общагу. И как он что-то умудрился разглядеть?

Я приноровилась. Перед каждой парой открывала тетрадь с лекциями и учила-учила-учила. Зато назначение муфты настолько прочно засело в моей голове, что я легко расскажу о нём, если меня разбудят среди ночи.

Каждый раз, читая свои конспекты, рассматривая схемы, я терялась.

Отвратительный почерк у меня с детства. Заслуженные пятёрки с лёгкой руки учителя превращались в четвёрки или тройки только из-за того, что слова на строчках спорили друг с другом или прятались за пятнами от ручки. Поначалу я пыталась переписывать домашние задания чисто и аккуратно, но вскоре это надоело. Меня бесило делать одно и то же по два раза, поэтому пришлось смириться. Тем более что оценки потом выправились.

В университете почерк стал ещё хуже, видимо, было куда. Но я уже привыкла. Правда, если спешила выучить или волновалась, то смысл написанного ускользал. Зато мои конспекты – только мои: никто из одногруппников не мог их разобрать. И хорошо: я не любила одалживать свои тетради, боялась, что не вернут.

Как мы готовились к экзамену по деталям машин – отдельная песня. Мы боялись Евгения Петровича, боялись экзамена, но выхода не было. Мы с Галей пришли с конспектами к Карине. Весь день мы провели в её комнате. Даже обедали там.

Уставая находиться в одном положении, мы менялись местами. Сначала Карина сидела за компьютером, а мы – на её кровати. Потом Карина пересела на пол. После чего на полу оказалась я. Нравилось мне свободно вытягивать ноги. Галя же перешла за обеденный стол. Так и кружили с тетрадями и учебниками по комнате.

– Назначение муфты…

– Виды передач…

– Какие бывают подшипники…

И так до бесконечности. За весь день можно выучить тетрадь наизусть. Цифры, формулы, определения, схемы…

– Девочки, пойдёмте чай пить! – звала Каринина соседка.

– Сейчас-сейчас, – отвечала Галя. Но мы не пошли.

Всё ради экзамена. Всё ради дальнейшей учёбы. И мы смогли, сдюжили.

Мне не очень повезло с билетом: попалась тема, которую изучали недавно, и я не успела нормально вникнуть. Но Евгений Петрович со словами «Четвёрку хочешь? Борись!» дал мне дополнительный вопрос. Я поборолась и взяла четвёрку. Карина тоже заработала свою. Только у Гали – тройка.

* * *

– Саша, Саша, не спите! Лекция идёт! – требовательный голос Бориса Георгиевича вырвал меня из полудрёмы.

Медленно подняла голову, похлопала глазами, изображая внимание. Надо же было так спалиться! Хотя неудивительно, ведь я единственная из девушек группы ходила на все пары. Пристальное внимание преподавателей напрягало. Я просто хотела спокойно учиться. Мне многие вещи давались с трудом: всё же я не чистый технарь. Больше времени за учебниками и тетрадями, и я готова отвечать не хуже парней. Зато одногруппники и рады были прятаться за моей спиной. Они не выучили – с них спрос меньше, чем с меня.

Продолжив лекцию, Борис Георгиевич внезапно удивил:

– Что такое обжатые болванки? Это грубый подкат…

Жаль только, что такие перлы – редкость. Хотя однажды преподавательница по порошковой металлургии выдала: «Шаровые шары разной формы и размера». Эта восхитительная фраза настолько понравилась нашему старосте, что до конца учёбы он повторял её при каждом удобном случае.

Никогда не думала, что основной специальный предмет – «Технология ковки и объёмной штамповки» – окажется таким скучным. Лекции мы не писали, а слушали, глядя в распечатанный Борисом Георгиевичем конспект. Его тихий монотонный голос и пространные объяснения расслабляли и убаюкивали. Естественно, я задремала.

Спать хотелось даже на лабораторных работах. Ну как, как можно превратить практическое занятие на оборудовании в скучнейшую на свете пару? На одной такой я даже хрюкнула, чтобы взбодриться. Только стоявшая рядом одногруппница и поржала. Жаль, Борис Георгиевич ограничился только замечанием. Но это всяко лучше, чем засыпать на ногах. А ещё он потом намекал, что хочет, чтобы я писала у него диплом. Не из-за поведения – из-за ответственного отношения к учёбе: все курсовые, зачёты и экзамены я сдавала вовремя. Но на пятом курсе я предпочла поработать с другим преподавателем – Инной Алексеевной. Она учила чертить в «Циркуле» на четвёртом, и у нас сложились добрые отношения. Поэтому я решила, что проще будет защитить диплом у преподавателя, с которым комфортно, а не скучно.

И если бы мне раньше хоть кто-нибудь сказал, что эти знания сильно повлияют на мою будущую деятельность, то я бы не спала на лекциях. Всё же механическая память у меня развита лучше – переписывала бы себе конспекты. Мне казалось, что в университете готовят специалистов для производства и, по идее, должны уделять внимание практике.

На старших курсах я всё чаще задумывалась о том, куда устраиваться на работу. На четвёртом нам предложили пойти на полставки на завод. Я отказалась, поскольку не справлялась с учебными нагрузками и параллельно получала второе высшее. Тогда я увлекалась цигуном и вела его у студентов вместо физкультуры. В университете практиковали зачёт через посещения секций, а не занятий.

Я не любила физкультуру в школе, всеми силами стараясь игнорить её в старших классах. Наша учительница считала, что важнее её предмета нет ничего, даже ЕГЭ. Вот и гоняла нас по стадиону. Поэтому я была счастлива, что в университете у меня появился выбор, и пошла на йогу. Позже к ней добавился цигун, там меньше движений и больше образов. То, что нужно. Заворачиваясь в очередную асану или сидя в медитации, я замедлялась. После безумного дня, наполненного беготнёй по этажам, рулонами чертежей и ворохом тетрадей, островок спокойствия был необходим.

Все три года вместо физкультуры я отходила в зал восточных практик. Я настолько втянулась, что решила попробовать преподавать цигун. Меня завораживали плавные движения и образы в медитациях. Тогда же поступила на второе высшее по профилю «Инструктор физической культуры и оздоровительных практик». Поэтому на пятом курсе я писала два диплома вместо одного.

Основной диплом я делала спокойно. Ничего похожего на истории старшекурсников про «написал за ночь до защиты» со мной не случилось. Благодаря Карине и Инне Алексеевне.

Вместе с Кариной мы попали на преддипломную практику на один завод. Она практически с первого дня начала писать свой диплом. Раскладывала чертежи и кипы листов с вычислениями в комнате. Я же только втягивалась, собирая материалы. Но, насмотревшись на однокурсницу, тоже начала работу. Её пример вдохновлял в течение всей учёбы. Мне нужно было за кем-то тянуться, чтобы идти вперёд, и Карина идеально подошла.

Инна Алексеевна, с которой мы договорились, что я буду высылать ей черновики на электронную почту, очень обрадовалась, узнав, что я приступила к диплому. Это удобно – никаких лишних трат на печать. И так печать одного листа формата А1 стоила сорок рублей. А если что-то неправильно и будет нужен новый лист? И не один. А стипендия всего тысяча девятьсот рублей. Родители помогали, но я всё равно старалась экономить.

В памяти защита диплома оставалась нарисованной лёгкими штрихами. Здесь я стою в коридоре с одногруппниками, ожидая своей очереди. Вот я прикрепляю форматы на кнопки к стендам, в которых поколения студентов до меня проковыряли дырки. В аудитории что-то рассказываю и показываю комиссии. И мы стоим у доски, выслушивая вердикт. Всё.

* * *

– А вы имеете понятие о проектировании штампов? – с издёвкой спросил начальник технологического отдела Кораблёв, потенциальный работодатель. Первое серьёзное собеседование после окончания университета – это не шутки.

– Да, конечно. У нас были специальные дисциплины, – ответила я, не понимая, зачем принесла с собой диплом. Ведь Кораблёв даже не удосужился в него заглянуть.

– Какие штампы вы проектировали?

– У нас были курсовые проекты для горячей и листовой штамповки. Для горячей штамповки я проектировала молотовый штамп, а для листовой – для вырубки-пробивки.

– Понятно-понятно… – разочарованно протянул Кораблёв. – Что ж, на этом предлагаю закончить. О результатах вам сообщат, – сказал он и отвернулся к компьютеру. Он явно не ожидал, что я разбираюсь в теме.

И будто бы не было допроса о моей личной жизни и месте жительства в начале собеседования. Не хочешь брать девушку на работу – не приглашай. Зачем тогда задавать такие вопросы недавней выпускнице?

Неделю спустя мне позвонили из отдела кадров и сообщили об отказе. Причин, разумеется, не назвали, только пожелали успехов в трудоустройстве. Это не стало неожиданностью. Интервьюер общался саркастично, почему-то удивлялся, как много я знаю, зато его поведение всё объясняло. Лишь полгода спустя, устраиваясь на новую работу, я смогла почувствовать себя серьёзным специалистом, а не девушкой-пришедшей-работать-на-завод.

После общаги мне повезло с жильём. Мой челябинский дядя Коля предложил первое время пожить в квартире умершей родственницы. После её смерти они с женой не хотели сдавать квартиру, а тут я, свой родной человек. Мы с мамой разгребли завалы вещей, оставшиеся от родственницы, когда я въехала. Оплачивала только коммуналку. Две комнаты – хоромы. Будет где разгуляться, особенно после общаги. Красота.

На предыдущей неофициальной работе, куда я умудрилась устроиться по знакомству, начальник через месяц заявил, что у меня нет таланта конструктора. И как в свежеиспечённой вузовской выпускнице его можно распознать, мне неясно. В течение месяца начальник постоянно выискивал в моих чертежах косяки. Долгие годы после этой работы я всё делала неправильно. Вернее, думала, что неправильно. Я просто забыла, что ошибаются все, и не смогла постоять за себя.

Итак. Прихожу я, такая зелёная, после университета, на завод. Вокруг всё жужжит, свистит. Люди носятся. Назначенный наставник откровенно гнобит, тыча в непонятную железку и спрашивая: «Что это? Почему не знаешь? А подумать?» Как тут догадаться? Любой ответ неправильный. Где здесь взяться уверенности? А ещё спецодежду отдали с чужого плеча. Инструмент тоже откопали где-то в закромах. Никаких прав – одни обязанности. По цехам пробегись, где какое оборудование запиши, потом на схему нанеси. Эскизы заготовок нарисуй-распечатай, чтобы потом изготовили. И при этом не забудь выслушать горы наставлений со всех сторон, соединить их в одном чертеже и выдать светлым очам начальства. Попутно ходи и спрашивай рабочих: чего это они тут делают, а?

А тот начальник сослал меня в ОТК: ходить с контролёрами, замерять заготовки штангенциркулем. Я покорно следовала за наставницами. Каждая из них терпеливо объясняла, как правильно прикладывать штангель, гладить детали, выискивая трещины… Я внимательно слушала, повторяла и думала: «Ради этого я сидела пять лет в университете? Может быть, это просто посвящение в инженеры?» Перспектива провести несколько лет в обнимку с разными железками в цехе пугала.

И всё бы ничего, но никаких гарантий никто не давал. Каждый раз, когда я приходила к новой начальнице Ирине Александровне узнать, что с моим трудоустройством, она выдавала новый ответ. То забыла с директором поговорить, то не могла к нему попасть. Однажды её осенило:

– А сходи-ка ты, Саша, сама. Скажи Дмитрию Олеговичу, что хочешь работать официально. Он и направит куда нужно.

Почему мне вообще надо гоняться за директором завода, чтобы официально устроили? Не решалось ничего без него. Неужели каждому простому работяге нужно уговаривать директора? Разве начальники или отдел кадров это не решают? Ирине Александровне было всё равно, она очень удобно свесила эту задачу на меня. Так я узнала, что никому там не нужна.

Ещё большим разочарованием для меня было узнать, что на больничный лучше не ходить. Заодно хотела написать заявление на отгул без оплаты, так как на горизонте замаячила новая работа.

– Не приветствуется у нас, да и не оплачивается, – покачала головой Ирина Александровна… – И отгулы тоже не самая лучшая идея. Работать надо.

С явным недовольством она подписала заявление, а мне стало всё равно. Эта работа заполонила всю жизнь, вытеснила книги, музыку, фильмы, даже проникла в сны. Мне же хотелось жить нормальную жизнь.

Внезапно с трудоустройством мне решил помочь давний мамин знакомый, большой начальник. Причём он спрашивал маму о моей работе ещё тогда, когда я оканчивала университет. Причина такого интереса так и осталась для меня загадкой. Аркадий Васильевич Бочкарёв пришёл работать на завод одновременно с моей мамой в одно подразделение – лабораторию. Его карьера как-то сразу стала развиваться, а мамина буксовала.

Моё резюме улетело на почту Бочкарёва. Сразу после этого мне выдали номер руководителя нового завода – Ильи Евгеньевича, заместителя начальника технического управления. Мы договорились о собеседовании. Он сразу же ввёл меня в курс и отправил оформляться в отдел кадров. Там меня приняли сразу, выдали соответствующие бумажки. Впервые я держала в руках такую стопку: бланк заявления на трудоустройство, бланк для заполнения автобиографии, направление на платный медосмотр. Велели сохранять чеки, чтобы потом компенсировать расходы. Главное, что мне дали список с порядком действий. Голова шла кругом от обилия информации, а тут важная бумажка под рукой.

И всё бы ничего, но ездить на работу мне предстояло через весь город на промзону. Я и не предполагала, каким кошмаром обернутся для меня эти поездки. Два трамвая с утра, два трамвая вечером. Подъёмы в пять утра. К такому ритму мой организм оказался не готов.

* * *

Что чувствуешь, когда впервые оказываешься в цехе одна? Без коллег-наставников? Страх. Что потеряешься в этом огромном шумном ангаре. Что скажут работяги при первой встрече. Что даже не поймёшь, что делать. Я стояла и оглядывалась, боясь к кому-нибудь подойти. Казалось, что все мимо проходящие изучали меня. Чувствовала себя инородным элементом.

Помню, как пыталась поспеть за своим новым наставником Лёхой. Ещё лихорадочно на весу зарисовывать схему расположения молотов. Блокнот новый, неудобный. И так я не художник и не писарь… Конечно, схема получилась кривая, но относительно понятная. Номера молотов и их массы падающих частей да и расположения, записать я успела. На первый взгляд они казались одинаковыми.

Лёха говорил, что на первую самостоятельную ковку я пойду через полгода работы. А пока – инструкции, исследования дефектов, распоряжения, планы и прочие документы. Но продолжительная болезнь начальника нашего подразделения Андрея Александровича изменила все планы по моей адаптации. Череда замещений, и Лёха теперь сидит в тёпленьком кабинетике. Можно сказать, большой начальник. Теперь предстояло вникать в техпроцессы самой, без наставника. И в цех ходить тоже. Интересно и страшно.

Потому я и уволилась с предыдущего места. Я хотела работать официально. Болезни и травмы на заводе, к сожалению, дело обычное. Здесь можно было спокойно болеть, не переживая, что уволят или оставят без денег. Даже спецодежду выдадут без вопросов. И не надо ни за кем бегать.

Оставалась бы на старом месте – играла бы с начальством в игру «уволят – не уволят». А мне хотелось уверенно строить новую жизнь.

Здесь по договорённости Бочкарёва меня ждали. И как-то сразу приняли в коллектив: поведали славную историю завода, познакомили с другими подразделениями.

Лёха был мудрым наставником. Тогда он ещё работал ведущим инженером кузнечной лаборатории. Он терпеливо доносил до меня прописные истины кузнечного дела, учил описывать технологические процессы для различных исследований. Я быстро начала доверять ему. Ещё бы: Лёха не тыкал меня носом в ошибки, а спокойно объяснял, что поправить. И при этом я больше не чувствовала себя виноватой во всём, как бывало раньше. Ко мне отнеслись просто как к молодому специалисту. И я, наконец, смогла нормально сосредоточиться на работе. При этом мне не терпелось проявить себя.

И я такой возможности дождалась. Лёха из кабинетика поручил мне сходить на ковку самостоятельно. Мероприятие планировалось в ПКМ – производстве ковки металла, или «молотовке» по-нашему.

Официально на ковку цеховики приглашали нас письмами на рабочую почту. В этот раз звали на быстрорежущую сталь Р18. Из неё делали свёрла, резцы, ножи и режущие инструменты. Сталь достаточно прочная, но в производстве сложная. «Посмотришь, как слитки порвутся, и всё. Ну запишешь, может быть», – объяснял Лёха. Он же ещё при поступлении на работу обещал, что самостоятельно на ковку я пойду только через полгода, а прошло всего три месяца. И боюсь. До этого мне доверяли только работать с технологическими инструкциями и прочими документами. «Она пока по мелким поручениям», – как сказал Маслов, начальник кузнечно-прессовой лаборатории, в телефонном разговоре.

Возможно, кому-то могло показаться, что между мной и Лёшей что-то есть, но это не так. Во-первых, на работе я работаю, и амурные дела – последнее, что меня интересует. Во-вторых, он счастливо женат. Я девушка воспитанная, и занятыми мужчинами не интересуюсь. «Какой сюжет пропадает!» – могли бы мне сказать на одном из литературных семинаров, на которых я иногда занималась.

Я впервые шла на ковку одна. Боялась заблудиться и опоздать. Казалось, что все цеховики смотрели на меня. Но обошлось: я пришла вовремя.

Добралась спокойно. В молотовке всегда шумно. Молоты стучат. И неважно, что они по производственным меркам не самые большие. Шумят так, что закладывает уши. Поэтому кузнецам вместе со спецодеждой выдают беруши.

А ещё в молотовке холодно. Цех спроектирован так, что тепло вырабатывают нагревательные печи. Отопление не предусмотрено. В светлые стародавние времена, когда всё было в порядке и заказы лились рекой, там было жарко. А сейчас работало от силы несколько печей. Вот и ходил народ в телогрейках.

На моё счастье, оборудование в цехе располагалось по всей его длине. Здесь-то мне и пригодилась криво зарисованная схема. Там я успела записать номера молотов: хорошо, что их можно разглядеть и на месте. А то как бывает: дадут адрес, придёшь, а номер дома найти не можешь, хоть десять кругов обойди. Всё же смогла опознать нужный молот.

Рабочие очень удивились моему появлению, постоянно косились. Я набралась смелости и поинтересовалась, когда же всё начнётся. Мне ответили, что вот-вот выдадут металл из печи. Пришла контролёр ОТК с пирометром для замера температуры металла в начале и в конце ковки.

Старший мастер дал отмашку, и члены бригады разошлись по местам. Заслонка печи открылась, выдвинулся поддон, и на воздух выкатился небольшой слиток. Оператор поставил его манипулятором в кузнечные бойки, закреплённые на молоте.

Как быстро молот начал стучать, так же быстро и закончил: весь слиток покрылся настолько глубокими рванинами, что туда легко бы поместилась ладонь во всю длину. То же самое произошло и с двумя другими слитками. Вы спросите, почему рванины, а не трещины? Внешне они выглядят одинаково. В словарях и статьях пишут, что рванина – это дефект при обработке металлов давлением.

Почему слитки рвались? Может быть, перемудрили с химией, засыпали лишнего при выплавке. Или отковали не так. Лёха учил меня разбираться в таких вещах. Пока своими подозрениями не делился. Пока я заносила свои наблюдения в специальный блокнотик. Там я расписывала, где и когда была, марку стали или сплава, номер плавки и результаты. А ещё удобно отчитываться Лёхе, что я и сделала, когда вернулась из цеха.

Несколько месяцев спустя после ковки Р18 металловеды прислали запрос на описание технологического процесса. Так всегда делали, если появлялся брак. Потом выпускалось исследование с анализами причин. Пока моя задача сводилась к описаниям кузнечных переделов по запросам. Блокнотик очень помог. Гораздо лучше, если пишешь, о чём знаешь.

Однажды летом, в первый день после отпуска, я пришла в ПКМ в платье и кардигане. Тогда у меня не было спецовки. Когда я дефилировала по цеховому пролёту, оборачивались все мужики. Было неловко и некомфортно. Но я же не знала, что пригласят на ковку! Мне потом Елена Ивановна из нашего отдела, смеясь, рассказывала какое впечатление я произвела на кузнецов. Она, хоть и занималась сталеплавильным переделом, иногда ходила контролировать ковку своих марок сталей. Как бы кузнецы чего не напортачили! Не испортили любовно выплавленный сталеварами металл.

Не знаю, совпадение или мой внешний вид так подействовал, но мы всем отделом получили новые комплекты спецодежды. Коллеги – новые, я – новый, первый в жизни. Мне нереально повезло. Размер был мой, только ростовка досталась чуть больше: сто семьдесят сантиметров против моих ста шестидесяти пяти. Ничего, всегда можно закатать рукава и штанины.

Серый с ярко-синими вставками костюм. Куртка на кнопках с карманами на груди и резинкой на поясе. Серые штаны с четырьмя карманами: традиционными двумя на бедрах и ещё парочкой дополнительных ниже колен. А ещё дали огромную ватную тёмно-синюю телогрейку, в которую с лёгкостью влезли бы две меня. В комплект к ней шли штаны, но я не взяла, так как всё равно носить не собиралась. Я примерила костюм и довольная щеголяла в нём перед коллегами, аж Андрей Анатольевич заценил:

– Ну, Александра, идёт тебе! Таких размерчиков больше не было.

Приятно, что уж тут скрывать.

После Р18 меня стали посылать на ковки постоянно. Хорошо, что им было всё равно, что я девушка. Ты инженер – иди работай.

В ПКМ было интересно. Молот стучал по заготовке, отбивая чёткий ритм. Чем чётче, тем лучше: металл проработается равномерно, а это важно, чтобы ни один дефект не всплыл на следующих переделах. Часто мы с мастерами и другими технологами застывали около молота, слушая ударный концерт и качая головами в такт. Кивали, соглашаясь с действиями кузнеца и оператора.

Слушать молотовые симфонии много лет подряд – попрощаться со слухом, поэтому у всех работников были беруши. Инженерам они не полагались по списку: в цехе не всё время проводят, нечего выдавать. Но в этот раз добрый сменный мастер Дмитрий Петрович выдал нам по парочке, чтобы не оглохли. Я потом хранила их в верхнем ящике тумбочки. Вообще, Дмитрий Петрович – единственный из мастеров молотовки заботился о нашем слухе. А ещё мне поручили еженедельные обходы по технологии. Это дисциплинировало и меня, и цеховиков. Заместитель начальника кузнечно-прессового цеха Владислав Алексеевич по технологии жёстко воспитывал своих подчинённых, а ещё ругался, когда те матерились при девушках. «Система должна работать!» – его коронная фраза, объяснявшая заводское устройство. Мне захотелось её записать, чтобы вспоминать при случае. Когда он курил, всегда шёл сзади, чтобы мы не дышали дымом.

Так постепенно знакомилась я с КПЦ. Цех располагался на удалении от нашего здания, идти приходилось долго. Иногда нам, сотрудникам кузнечной лаборатории, надо было присутствовать в двух местах одновременно, поэтому кто-то один шёл в молотовку, а другой – в КПЦ.

А там – своя вселенная. Два отделения: прессовое и отделки металла. Я чаще обитала в первом, когда ходила смотреть ковку. Во втором же поковки приводили в товарный вид: снимали лишние слои металла, обрезали по длине. Лежали готовые круглые прутки с разноцветными торцами на участке готовой продукции, ждали отгрузки.

В прессовом отделении тепло. И печей много, и отопление проведено, в отличие от молотовки. Краны со слитками летали высоко. Одни печи нагревали металл для ковки, другие – после ковки для получения необходимых свойств по документам.

Пресса́ разные. Есть для больших слитков, есть для маленьких. Всем работы хватало.

* * *

Однажды я выложила в социальных сетях фото цеховой кошки. Хорошая такая, серо-жёлтая, лоснящаяся от масла, добрая. Сидела себе на перилах, не мешала никому.

Написали мне комментарий: «Кошки, наверное, тут глухие?» Как глухие? Всё слышат. Зовёшь – прибегают, ластятся, если не боятся. Да и не шумно в прессовом вовсе. Иногда только пресс верещит, когда заготовка большая, да диспетчеры объявления делают.

Вот в молотовке – да. Там громко. Котики в молотовке обитали на дальних участках, где зачистка, отгрузка. Там было тихо, народу немного, а значит, безопасно.

Николай Николаевич, начальник прессового отделения КПЦ, роста был небольшого, крепкий. Говорили, он любил орать, если что не по его. Думаю, что орал за дело. Слышала, что по его приказу цеховых котиков подкармливали отходами из столовой. Однажды видела в цехе, как котята играли под лавкой, где сидел Николай Николаевич. Рабочие посмеивались, не боятся, мол, они начальника отделения.

Однажды пришла я на ковку сплава ЧС129. «ЧС», к слову, переводилось как «челябинская сталь». Так вот, раньше заготовки из этого сплава разваливались, стоило только прессу надавить. Носились с этим сплавом всем миром: технологи, кузнецы, сталевары… Металл стоил дорого, и готовые поковки тоже, поэтому каждый шаг важен. Всегда собиралась толпа: начальник цеха, его зам по технологии, начальник отделения, старший мастер, начальник смены, мы – технологи… И это не считая рабочих.

В тот день мы собрались на ЧС129 и надеялись, что всё получится. Металл вынули из печи, поставили в бойки пресса, и процесс пошёл. Ковкой руководил сам Николай Николаевич. Он стоял между прессом и кабиной оператора и жестами показывал, куда двигать рельсы и насколько сильно давить на слиток. Отточенные движения выдавали в нём не только опытного кузнеца, но и дирижёра. Он точно знал кому, как и что показать. Концерт металлической музыки в исполнении кузнечной бригады был сыгран на отлично.

Я всё думала о том, как же я изменилась. Как из слитка жаропрочного сплава из меня выковали что-то большое и серьёзное. Было горячо, тяжело, непросто.

* * *

Однажды мы с подругой решили сходить на фестиваль кузнечного мастерства, устроенный в честь дня города на Кировке, челябинской пешеходной улице, вдоль которой выстроились мастера. Дымящие печи, звон металла и куча народу. Рядом – палатка с выставленными коваными изделиями. Чего там только не было: птицы, деревья, даже скипетр и держава! Символы царской власти мы не ожидали увидеть.

Но больше всего меня впечатлил небольшой кованый дом. Тонкая работа. Брёвнышко к брёвнышку – идеальный сруб, избушка сказочного героя. Я прикасалась к холодному металлу, восхищаясь мастерством его создателя и думала о том, кого же получилось выковать из меня.

Нам стало интересно, из какой марки стали откованы произведения искусства. Наташа предположила, что из стали 45. Марка распространённая, дешёвая. У нас на заводе постоянно из неё ковали. И мы пристали к одному из смотрителей. Мужик сильно удивился нашим вопросам.

– Вам действительно интересно? – недоумевал он.

– Конечно! Так из чего изготавливаете-то? – настаивала я.

– Из сорокпятки. Бывает, что из тройки. Вы поспорили, что ли?

– Да нет, любопытно стало.

– Могли бы и поспорить, – ухмыльнулся мужик.

Да, могли бы. И да, нам действительно интересно. Мы любили поговорить о разных вещах и о том, как они были сделаны.

Я снова беседовала о ковке с незаводским кузнецом. До этого только на Бажовском фестивале. Это так непривычно и удивительно. Поначалу стеснялась говорить, что я инженер по ковке, но потом спокойно расспрашивала их о работе. Я встречала своих, и это прекрасно!