Завод напоминал тюрьму: тот же забор по периметру, колючая проволока. Были даже дозорные башни в современном исполнении. Заводчане проникали туда через проходную. По их пропускам служба режима отслеживала перемещения. Фиксировалось всё: ранние приходы, поздние выходы, опоздания, отгулы. Шаг влево, шаг вправо – объяснительная. Всё строго. «Система должна работать», – любил повторять замначальника КПЦ по технологии Владислав Алексеевич. И он был прав.

Это в советское время стояла вертушка и охранник следил за порядком. Сейчас – электронная проходная, металлоискатели и камеры. Враг не то чтобы не прошёл – не просочился бы нигде. На моём первом месте работы всех просто пропускали по специальной карточке, следя, чтобы человек не «прозвенел», проходя через рамку. Небольшой завод по производству шаровых кранов только набирал обороты, потому не так пристально следил за сотрудниками. Просто клали сумку на стол за рамкой и проходили. Никаких досмотров, всё спокойно.

А вот на втором месте всё было иначе. Предприятие старое, с историей, повидало всякое и всяких: и сотрудников, и руководство. Последние вечно выдумывали новые условия работы, а проходную реформировали в первую очередь. Когда я устраивалась, мне выдали карточку размером с банковскую с моими фотографией, фамилией и инициалами, подразделением, должностью и табельным (порядковым) номером. Её я должна была прикладывать к специальной коробке и заходить на территорию. Но это ещё не всё.

На входе охранники настоятельно просили раскрыть сумки и показать их содержимое. И только потом разрешали пройти через рамку. На выходе процедура повторялась с той лишь разницей, что сумки мы клали на стол и рамку пересекали без вещей.

Первые дни я путалась в последовательностях: показать-пройти, положить-показать-пройти или наоборот… Так постоянно, одинаково, рутинно – затягивало, засасывало. Почему вообще я была обязана показывать чужим людям, что у меня в сумке? Но официальные документы предписывали – сотрудники выполняли, и я тоже. Это потом уже узнала, что показывать мы могли только по требованию, а не самостоятельно. В узком пространстве между вертушкой и рамкой всегда висело напряжение, оно тянулось в разные стороны тонкими прозрачными электрическими нитями. Пара охранников размахивали ручными металлоискателями, словно дубинками. Сотрудники, мечтающие то о работе, то о доме, сновали в обоих направлениях. И, конечно, скрытые камеры бездушными лупами стерегли в углах. Где здесь безопасность? Проход – две минуты. Я считала время, чтобы успеть на трамвай или автобус, увозившие к цивилизации. Домой хотелось очень. Любое промедление оборачивалось для меня непредсказуемыми приключениями.

Так как я работала технологом, мне оформили «бродячий» пропуск – разрешение на проход в любое время дня и ночи. Да-да, ночи. Например, коллеги из нашего отдела могли работать в ночную смену, чтобы контролировать выплавку ответственного, очень сложного и дорогого в производстве, металла. А вот большинству сотрудников пропуск программировали согласно графику работы. Выйти во внеурочное время с территории они могли только по заявлению. Наличие «бродячего» пропуска зависело только от исполняемых обязанностей, и никаких привилегий тут не предполагалось.

Ещё мне выписали карточку с разрешением на пронос документов. Бланк будто отпечатали ещё в Советском Союзе: хороший такой толстый картон бледно-жёлто-коричневого цвета, чёткий шрифт, всё по ГОСТу. Этот пропуск надлежало брать с собой, если несёшь документы, например, в другой цех. Охранники очень внимательно следили за перемещением бумаг и всегда проверяли совпадение имён и должностей на основном и «документальном» пропусках.

К этому процессу я привыкла, спокойно ходила через проходную туда-обратно. Однажды там появились очень любопытные охранники – возможно где-то решили, что заводчане живут слишком легко. Охранники работали на вахте и жили прямо на территории. Я бы не хотела жить за колючей проволокой. Но видела, что у них на этаже висел плазменный телевизор и стоял теннисный стол болотно-зелёного цвета. Любопытных было двое.

Первая – Зинаида, любительница активных возлияний. Весёлый образ жизни оставлял следы на её настроении на следующий день после загула, а также обдавал эксклюзивным ароматом, пугая опаздывающих. Понимая, что за отличным вечером наступает штрафное утро, Зинаида принималась размахивать металлоискателем в надежде добыть премиальные монеты, чтобы свести баланс к концу месяца. Её вид мог отпугнуть любого, кто посмел сунуться на проходную. Высокая, с коротким ёжиком на макушке и длинными тонкими волосками у шеи. Бегающие глаза, беззубая улыбка. Длинный нос Зинаиды залезал в недра сумок, а некстати ловкие пальцы выискивали контрабанду. Нина Викторовна, бывшая коллега, потом рассказывала, что Зинаида с особым усердием досматривала её в последний рабочий день. Нине Викторовне как пенсионерке пришлось покинуть родной завод по настоянию большого начальства. «Обшманала меня всю, будто весь завод выношу! Противная тётка!» – жаловалась она мне по телефону. При всём этом Нина Викторовна как-то умудрилась пронести на себе зимний спецовочный костюм: телогрейку и ватные штаны. Ловко, ничего не скажешь!

Второй же любопытствующий, Валерий, был безобиднее Зинаиды. Но только на первый взгляд. Лысеющий и стареющий мужчина с тёмными, зализанными на правую сторону волосами, ростом чуть выше меня. Мне казалось, он где-то вёл учёт особо понравившихся сотрудников, иначе не объяснить его феноменальную память и интерес. Это настораживало.

По средам с утра я ходила на обход по технологии в КПЦ, который располагался через дорогу от основной территории. На обходе мы проверяли, насколько реальность соответствует документам, и следили за перемещениями металла в цехе. Так Валерий меня и запомнил, даже умудрился разглядеть имя на пропуске. И началось…

– Александра, что сегодня такая грустная?

– Что, опять идёшь трудиться? Давай-давай!

– Александра, а что это у тебя за книга такая большая? Толстой? – Валерий увидел книгу, которую я брала с собой почитать в обед.

– Толстой.

– Александра, я же пошутил, – попытался оправдаться охранник. Наверняка он заметил моё сердитое лицо. Не любила я, когда чужие лезли ко мне без спроса.

– Я тоже, – быстро бросила я, уходя домой.

И хорошо ещё, что вахты у охранников менялись, иначе бы нас вообще перестали пускать на завод. А так ли мы нужны вообще? Столько препятствий и проблем, чтобы просто попасть на рабочее место и покинуть его… Вечные подозрения в самом страшном. Но ведь настоящие преступники либо очень изобретательны, либо очень влиятельны. А на нас, видимо, можно отыгрываться. Работяги же ничего не смогут сделать.

Однажды я сильно торопилась попасть в КПЦ на обход, с собой у меня была папка с документами. Охранница долго сличала имена на обоих моих пропусках. Я опаздывала и решила поторопить её:

– Можно побыстрее, мне работать нужно.

– Постоите, ничего. И вообще, что у вас с лицом? Не надо так ходить, – произнесла она, протягивая мне документы.

– Я опаздываю. Не надо меня учить, – внутри поднималась злость из-за задержки.

Жаль, я не выругалась. К сожалению или к счастью, эмоции на моём лице довольно часто становились предметом обсуждения совершенно разных людей. Однажды на семинаре по поэзии мастер заявил: «Вот я наблюдал за ней, пока шло обсуждение. У неё так менялось лицо. Да она такая же, как её стихи. Я там, конечно, отметил разные места. Но это не имеет значения, если она такая». Грустно, что профессиональный разбор отошёл на второй план. Я только зря потратила время и нервы. Если уж писатели не церемонились, то что говорить о службе режима? Хотя от них можно было этого ожидать.

О какой безопасности могла идти речь, если охранники элементарно мешали работать? Я всегда наивно полагала, что раз мы трудимся на одном предприятии, то у нас одна общая цель. Разумеется, я ошибалась. Начальство другого цеха нашего филиала сидело в здании неподалёку от заводоуправления, где работали мы. В этом здании со столовой, складом спецодежды и другими кабинетами поставили рамку металлоискателя на входе. Заходить стало труднее. Однажды мои коллеги поругались там с охраной, «прозвенев» в рамке. Перепалка закончилась жалобой.

И только через эту рамку можно было теперь попасть в примыкающие здания. В каждом отделении цеха для удобства и безопасности предусмотрено несколько ворот и дверей, чтобы и вагоны, и машины, и люди могли свободно перемещаться, а в случае чего покинуть цех. Ворота открывались только одни и под контролем охраны, а в цех народ попадал исключительно через металлоискатель.

Здание администрации цеха – рамка… а дальше два варианта. Первый: вниз, через подвал во внутренний двор, а потом уже в цех. Второй посложнее: через второй этаж по закованному в стальные панели переходу, но прямо в цех. И кому пришло в голову всё перекрыть? Если что-то случится, никто не успеет помочь. Молотовка – горячий цех: куча печей, раскалённый металл. А если пожар? Видимо, руководство завода не обучалось охране труда. Или как все: только расписывались, что прослушали инструктаж. Все горячие цеха проектировались по специальным стандартам, там должны быть доступные выходы для непредвиденных ситуаций.

Я переживала, что и в КПЦ поставят рамки в каждом подразделении. А там было где разгуляться: административный корпус, прессовое отделение, отделение отделки металла… Нет, ничего не внедрили. Другая территория – свои порядки. А ведь перемещение между корпусами могло здорово усложнить текущую работу.

Но жизнь распорядилась иначе.

Летом я носила с собой на работу маленькую белую круглую сумку, а обед – в отдельном пакете. В жару я не только одевалась в лёгкие сарафаны, но и брала с собой минимум вещей. В сумочку легко помещались телефон, кошелёк, ключи, пропуск и плеер с наушниками. В тот день я отпросилась пораньше, чтобы увидеться с папой, возвращавшимся через Челябинск из алтайского похода. Как обычно, пересекала рамку металлоискателя, но мне не повезло: на смену заступила новая дотошная тётка. Попросив меня показать вещи, охранница бесцеремонно сунула свои длинные пальцы в сумочку, оттянув её край.

– А что это у вас там? Доставайте! – велела она. – Вон ту коробочку.

Это был плеер.

– Там мои личные вещи.

– Показывайте.

Я достала плеер, охранница выхватила его и крикнула:

– Запрещено для проноса! Пишите объяснительную!

– Вы сами полезли в мою сумку, а я ещё должна что-то писать? – я просто обалдела от наглости. И даже оцепенела на мгновение.

– Быстро, быстро! Иначе не выпущу!

– Это мои личные вещи, вы не имеете права…

– Носители информации к проносу запрещены. Умная нашлась! Тут камеры везде, там всё видно.

Я на ватных ногах поплелась за вредной тёткой в кабину. Там мне выдали листок и ручку для объяснительной. Она даже соизволила продиктовать мне текст. Меня задержали и досматривали как преступницу. Безумное сердце колотилось очень быстро. Я же ничего не сделала!

– Когда мне вернут плеер? – с трудом произнесла я.

– Завтра в службе режима по заявлению, подписанному вашим начальством, – недовольно процедила тётка.

Дорогу на вокзал я не помнила, уже там рыдала у папы на груди. Я умудрилась продержаться весь час дороги до него, не проронив ни единой слезинки. А потом прорвало. Папа меня понимал, ведь сам ежедневно пересекал рамку, сталкивался с охраной. На следующий день, когда я рассказала о задержании начальнику, он не ругался. Андрей Александрович в свойственной ему манере пошутил:

– Вот же злостная нарушительница! Поймали они… Тут металл вагонами вывозят, а они людей шмонают.

Я благодарила начальника за понимание. Ему самому осточертело это давление, постоянные звонки, контроль высокого начальства.

– Позвонил мне вчера в девять вечера управдир, – жаловался Андрей Александрович. – Всё спрашивал, почему я не отчитываюсь по ЧС129. В девять вечера! И всё жаловался какой-то Надежде, мол, Волосников ему про ЧС129 не докладывает! Бухой, что ли, был?

Хорошо, что во внеурочное время мне никто не звонил. Я бы сходила с ума от переживаний, если наоборот. Например, мой челябинский дядя Коля работал на цинковом заводе энергетиком цеха. Должность серьёзная, ответственная и нервная. Ему постоянно звонили, даже в выходные и по вечерам. Копал ли он грядки в огороде или пил чай у матери. Цех не волновало, что у человека законный отдых. Конечно, за годы работы он привык. Начальник службы режима Семёнов был седым мужчиной с серыми глазами. Наверное, такая внешность идеальна для безопасников: не запомнить с первого раза, а вспоминать, лишь содрогаясь от ужаса пережитых мгновений беседы. Не его лицо, а свои чувства. Шла я к нему, как та уборщица, что воровала у нас деньги.

– Верните мне, пожалуйста, плеер, там ничего нет.

– Как нет? Это ж носитель информации! Не вы одна такая, – Семёнов поочерёдно открывал ящики стола. – Тут и с планшетами приходили, и с жёсткими дисками. Всё одно.

– Так на смартфоне же тоже информация…

– Смартфон – это телефон! – резко оборвал меня Семёнов, достав плеер. – Идите уже, не мешайте работать.

Жаль, что Семёнов не такой, как его босс Ткаченко. Тот хотя бы выслушал, когда мы пришли с жалобой на уборщицу.

Даже интересно, что случилось бы, если бы кто-то из конкурентов заглянул в мой телефон. А там хранились фотографии рабочих карт, видео ковки… Чем не информация?

Я девушка вредная, потому и продолжала таскать освобождённый плеер с собой, только прятала получше. Без музыки сложно жить. Я могла бы проспать остановку для пересадки на другой трамвай. Когда мне становилось тяжело, я слушала «I want to break free» группы Queen, и жизнь налаживалась: в голове мысли раскладывались по полочкам, за спиной вырастали крылья. В одной композиции я нашла личный гимн увольнению и успокоительную песню.

* * *

На новой работе приключения с рамкой тоже не обошли меня стороной. Зато сумки мы не показывали, только выкладывали «звенящие» предметы на полку. Я даже завела пакетик для этого: я медлительная, вдруг замешкаюсь, задержу людей. И мне тоже завели «бродячий» пропуск, но кое о чем забыли.

Послали меня однажды забрать извещение об изменении в конструкторскую документацию у коллеги, а потом сдать его в архив. Очень срочно. Извещение хотели провести до конца дня. И всё бы ничего, только вот извещение оказалось со схемами на форматах А1 и А2, они не вмещались в мою папочку. И если проходную третьего корпуса я преодолела без проблем, то в моём, десятом, меня задержали.

– Что несём? Разрешение на пронос документов есть?

– Нет, – отвечала я, недоумевая, о чём говорит охранница. – Это срочное извещение. Мне нужно пройти.

– Подождите, как это вы прошли? Я вас никуда не пущу. Нужно оформляться.

– Как же? Мне надо отнести! – я не знала, что сказать. – Я ведь ничего не сделала. Я же в третьем корпусе вышла…

– Вот с третьим мы разберёмся, почему пропустили. Не сделала! А кто документы пронёс? Давай их сюда.

– Я не отдам. Это наши документы.

– Быстро отдала! Повозмущайся мне тут! – Мне пришлось протянуть охраннице свёрнутое рулоном извещение. –  Это надо же, кричит она ещё. Умная нашлась.

Кричала не я, а на меня. И от этого мне хотелось сжаться и спрятаться. Я еле сдерживала слёзы: их не должны были увидеть. Лицо немело. Мимо меня проходили коллеги, кто-то спрашивал, почему я стою. Я позвонила Оксане Витальевне, которая отправила меня с извещением, попросила вызволить меня. Она пришла через десять минут моего позора. Эля из соседнего отдела потом рассказывала, что видела грустный смайлик на моём лице. Она одна из тех коллег, кто помогал мне освоиться на новом месте. И подобные ситуации с ней тоже случались.

– Я звонила вашему начальнику, объяснила ситуацию, – сказала Оксана Витальевна. – Извещение срочное, надо сегодня сдать. Он разрешил. Пойдём, Саша, ещё дела есть.

Как выяснилось, в моём пропуске не прописали разрешение на пронос документов. Для этого требовалось написать служебную записку на имя начальника службы режима. Оксана Витальевна забыла, а я и не знала.