Зеркало, как было принято в старину, имело внизу выдвижной ящик. Днем дядя Уотсон тщательно осмотрел его в поисках пропавших бумаг, однако безмолвный посетитель выдвинул ящик до отказа и нажал сбоку пружину; в глубине открылось дополнительное отделение, откуда он извлек перевязанную розовой ленточкой связку бумаг.

Все это время дядя, пораженный ужасом, всматривался, не мигая и затаив дыхание, а призрак ни малейшим знаком не давал понять, что знает о присутствии в комнате живого человека. И вот он впервые обратил свое мертвенно-бледное лицо прямо к моему дяде, уставив на него невидящий взгляд, и многозначительно улыбнулся, поднимая изящными пальцами небольшой пакет. Затем он хитро подмигнул и, надув одну щеку, изобразил гримасу, которая при иных, не столь жутких, обстоятельствах могла бы показаться забавной. Дядя Уотсон не мог определить, то ли призрак действительно кривляется, то ли его черты просто подернулись рябью, которая все время искажала пропорции его фигуры, видимой словно через какую-то неоднородную преломляющую среду.

Затем призрак проделал путь к кровати; когда он приблизился, на лице его стали заметны усталость и злоба. Дядя испугался до полусмерти, полагая, что призрак задумал недоброе. Но это было не так; офицер (дважды преодолев короткое расстояние между туалетным столиком и противоположной стеной, он, казалось, состарился лет на двадцать) опустился в большое кожаное кресло у камина, поодаль от кровати, и водрузил пятки на каминную решетку. Ноги призрака как будто раздувались, на них появились бинты; туловище, покачиваясь, также менялось: как и ноги, оно постепенно достигло чудовищных размеров и обратилось в жирную тушу; мертвенно-бледное лицо с бесцветными стеклянными глазками перерезали глубокие старческие морщины; вместе с этой метаморфозой, которая происходила так же неприметно, но стремительно, как меняют свой цвет облака на закате, поблек и красивый мундир, и на его месте возникло каким-то образом просторное одеяние из серой шерсти; фигура покрылась, казалось, пятнами гнили – это были скопления червей, то выползавших на поверхность, то скрывавшихся внутри, а призрак меж тем все бледнел – мой дядя, заядлый курильщик, употребив естественное для себя сравнение, сказал, что фигура сделалась серой, как табачная зола, а скопления червей напоминали искры, которые пробегают по обгоревшему листку бумаги. И вот, когда под напором бури из окна потянуло сквозняком, ноги призрака засосало в камин и следом за ними вся фигура, легкая, как зола, мгновенно исчезла в объемистой старой трубе.

Дяде почудилось, что пламя внезапно потускнело и в воздухе разлился леденящий холод; буря налетела ужасным, свирепым порывом, сотрясшим весь дом от крыши до фундамента, и взвыла, как кровожадная толпа, которая получила на расправу долгожданную жертву.

Добрый дядя Уотсон часто повторял: «Не единожды за свою жизнь я познал страх и опасность, но никогда, ни прежде, ни впоследствии, не возносил столь отчаянных молитв, ибо тогда, как и сейчас, я был совершенно убежден, что мне явился призрак грешной души».