Немного повременив, мистер Уотсон улегся на бок, спиной к двери и лицом к столику, где стоял массивный старый подсвечник, прикрытый колпачком, и смежил веки. Однако сон не возвращался. Дядю стали донимать всевозможные причуды воображения – некоторые из них я запомнил.

Он уверял, что отчетливо ощутил прикосновение к большому пальцу ноги, словно кто-то сунул руку под одеяло, желая потихоньку привлечь к себе внимание. Затем дядя почувствовал толчок, словно рядом с его головой, на валик, где лежала подушка, вскочил какой-то зверь размером с крысу. Потом очень тихий голос произнес «ох!» прямо дяде в затылок. Дядя был уверен, что ему это не чудится, однако обнаружить ничего не удалось. Время от времени он почему-то ощущал в мышцах легкие спазмы, затем внезапно кто-то легко и игриво поддернул средний палец его правой руки, что вызвало у дяди сильный испуг.

Между тем буря все так же выла, ревела и хрипло гоготала в кронах старых деревьев и в дымовых трубах, а дядя Уотсон, хоть и предавался молитвам и благочестивым размышлениям (как делал обычно, когда лежал ночью без сна), все же не мог унять бешеное сердцебиение; иногда ему думалось, что его осаждают злые духи, а иногда – что у него начинается жар.

Как бы то ни было, дядя решил не открывать глаз и, как те, кто попал в кораблекрушение вместе со святым Павлом, нетерпеливо ждал рассвета. Затем он, видимо, снова незаметно погрузился в недолгий сон, потому что за этим последовало новое спокойное, но мгновенное пробуждение – внезапно открыв глаза, он увидел всю комнату так ясно, словно бы и не засыпал.

В камине ровно, не мигая, горел красноватый огонь, в центре темного столика, как прежде, стоял массивный серебряный подсвечник, увенчанный высоким колпачком; взглянув (как ему казалось, случайно) на верхушку подсвечника, дядя Уотсон изумился настолько, что не знал, верить ли собственным глазам.

Дядя увидел, как крохотная ручка приподняла снизу колпачок и из-под него выглянуло человеческое личико размером с наперсток, с красивыми тонкими чертами. На личике лилипута был написан такой невыразимый ужас, что дядя оцепенел от испуга. В тот же момент показалась крошечная ступня, пара ножек в коротких шелковых чулках и башмаках с пряжками, а затем и весь человечек; ручками он держался за подставку для свечи, а свешенные вниз, вдоль ствола подсвечника, ножки стали удлиняться, ступни достигли столешницы, козлиных ног стола и, наконец, пола; ноги лилипута все время росли в длину и по мере приближения к полу странным образом увеличивались во всех размерах, так что ступни, вместе с башмаками, могли бы принадлежать стройному рослому мужчине, верх же фигуры оставался маленьким и увенчивался головой гномика, словно отражался в затейливо искривленном зеркале.

Утвердившись на полу, фигура обрела правильные пропорции (как это произошло, дядя не понял), и рядом с кроватью, полуобернувшись, стоял теперь красивый и изящный юноша в старинном военном мундире, с маленькой треуголкой, украшенной кружевами и плюмажем; однако на его лице было написано глубочайшее отчаяние – так мог бы выглядеть приговоренный к смерти.

Легкими шагами юноша подошел к камину и несколько секунд уныло стоял, повернувшись спиной к кровати и к каминной полке, – заметно было, как поблескивает в свете очага рукоять его рапиры; затем он пересек комнату и приблизился к туалетному столику – дядя видел его через раздвинутый в ногах постели полог, причем вполне отчетливо, потому что каминное пламя все еще давало не меньше света, чем добрых полдюжины свечей.