Несчастную леди погребли с подобающими почестями, и в Уолинге на долгие годы единовластно воцарился капитан Уолшо. К тому времени горький опыт научил капитана осмотрительности, и он не стал сломя голову пускаться навстречу погибели. Отныне он безумствовал упорядоченно и когда, после более чем сорокалетнего вдовства, умер, в кошельке у него оставалось еще несколько гиней.

Срок в четыре с лишним десятка лет – это мощный edax rerum [14] и удивительной силы химический реактив. Веселого капитана эти годы преобразили совершенно. Пришла подагра, не располагавшая ни к доброму настроению, ни к радостям жизни, и изящные пальцы капитана, на которых вспухли все мелкие суставы, обратились в уродливые когтистые лапы. Ограниченный в движениях, капитан раздался вширь и сделался под конец толстяком. Он страдал от «хвори в ногах» (как выражается мистер Холлоуэй), и его возили в большом кожаном кресле на колесах; с годами болезни его множились.

Как ни печально об этом говорить, но я не слышал, чтобы капитан раскаивался или серьезно задумывался о грядущем. Напротив, он стал еще более невоздержан на язык, зубоскалил, разглагольствовал о своих излюбленных непотребствах и все более ожесточался нравом. Однако он не впал в старческое слабоумие. Приходится удивляться, как, при подобных телесных немощах, мало пострадали от времени его душевные силы и многочисленные злобные страсти. Таким он оставался до самой смерти. В раздражении он изрыгал проклятия и ругательства, от которых приличные люди содрогались. Капитан прибегал не только к ругани, но и к рукоприкладству – последнее, к счастью, ему не всегда удавалось. Однако же он обыкновенно хватал свою клюку и замахивался на обидчика, мог также швырнуть ему в голову пузырек с лекарством или стакан.

Такова была странность, присущая капитану Уолшо: к тому времени он возненавидел, похоже, всех и каждого. Мой дядя, мистер Уотсон из Хаддлзтоуна, приходился капитану двоюродным братом и являлся его наследником по закону. Однако дядя ссудил капитану деньги под залог имения, существовал договор о продаже, условия и цена были согласованы, и соответствующие статьи, как утверждали законники, сохраняли силу.

Думаю, сварливый капитан завидовал моему дяде, который был богаче его, и с удовольствием подстроил бы ему какую-нибудь каверзу. Но этого капитану не суждено было сделать – во всяком случае, при жизни.

Мой дядя Уотсон принадлежал к методистской церкви, занимал там пост главы общины и был в целом очень хорошим человеком. Ему почти сравнялось пятьдесят, и он обладал присущей представителям его профессии серьезностью и некоторой сухостью, даже, пожалуй, суровостью, но в справедливости ему нельзя было отказать.

Письмо с известием о смерти беспутного старого капитана застало дядю в Хаддлзтоуне; оно было написано доктором из Пенлиндена, который звал дядю на похороны и указывал, что необходимо присмотреть за делами имения. Мой добрый дядя признал правоту доктора, без промедления отправился в старый ланкаширский дом и успел как раз к похоронам.

Дядя составил себе представление о кузене со слов своей матери (которая помнила капитана стройным красивым юношей в коротких штанах, кружевах, треуголке) и был поражен внушительными размерами гроба, содержавшего бренные останки кузена, однако крышку уже успели привинтить, и лица толстого старого греховодника дядя не увидел.