Капитан мирился с присутствием еще одного постороннего лица и по этой причине почитал себя образцом терпения и снисходительности. Вверх и вниз по лестницам и вдоль по коридорам часто пробирался католический священник, в длинной черной сутане со стоячим воротничком и с белой муслиновой ленточкой на шее, высокий и несколько желтолицый, с синим подбородком и неподвижными темными глазками: то тут, то там священник попадался иногда на глаза капитану. По странному капризу, какие случаются у людей его темперамента, капитан обходился с этим клириком лучше, чем с прочими, при встречах проявлял даже своеобразную грубоватую учтивость, хотя потом недовольно ворчал у него за спиной.

Не исключаю, что капитан был трусоват, а в наружности посетителя проглядывали суровость и невозмутимость, и капитану казалось, что священник смотрит на него неодобрительно и, если представится случай, выскажет суждения весьма и весьма неприятные, которые трудно будет оспорить.

И вот настало время, когда злополучной Пег О’Нейл – в недобрый час ставшей миссис Джеймс Уолшо – предстояло пролить последние слезы и вознести последнюю молитву. Из Пенлиндена прибыл доктор, который, как всегда, не сказал ничего определенного, но глядел мрачнее обычного и в течение недели неоднократно наносил повторные визиты. Клирик в длинной черной сутане также бывал в доме ежедневно. И вот подошел срок последнего причастия у врат смерти, когда грешный человек ступает за страшную черту, откуда нет пути назад, когда он отвращает лик от мира живых и мы созерцаем его удаляющуюся тень и слышим отголоски речи, принадлежащие отныне иным, населенным духами пределам.

Несчастная леди умерла, и кое-кто говорил, что ее смерть «очень подействовала» на капитана. Не думаю, что они были правы. Капитану как раз нездоровилось, и его болезненный вид был воспринят как убедительнейший признак печали и раскаяния. В ту ночь капитан поглотил немалое количество разбавленного бренди, пригласив в компанию, за неимением лучшего, арендатора Доббза; капитан жаловался и уверял, что они с «бедной леди наверху» могли бы быть счастливой парой, если бы не вруны, подлипалы, ябедники и прочие им подобные, встревавшие между ним и женой, – капитан имел в виду Молли Дойл, которую, разговорившись под действием винных паров, даже, против своего обыкновения, назвал по имени. За проклятиями и поношениями в адрес служанки последовал трогательный рассказ о собственном легком и незлобивом характере, исторгший у повествователя слезу; когда Доббз удалился, капитан продолжил пить грог и ругаться в одиночестве; потом, пожелав узнать, «что эта чертовка Дойл и другие старые ведьмы затевают в спальне бедняжки Пег», капитан нетвердыми шагами одолел лестницу.

Открыв дверь, он увидел полдюжины старух – почти все они были ирландки и жили в соседнем городе Хаклтоне, – которые коротали время за чаем, нюхательным табаком и прочим; окруженное свечами тело было облачено в широкое, необычного покроя платье из коричневой саржи. Покойница принадлежала втайне к какому-то монашескому ордену – вероятно, кармелиток, но я не уверен, – и в гроб ее положили в соответствующем облачении.

– Что это ты делаешь с моей женой? – вопросил капитан довольно хриплым голосом. – Как ты посмела нацепить на нее этот балаганный наряд, ты… лживая старая ведьма… а на кой черт сунула ей в руки свечу?

Думаю, капитан был слегка ошеломлен и испуган, ибо ему открылось зрелище действительно устрашающее. Покойная леди была одета в странное коричневое платье; в окоченевших пальцах, как в подсвечнике, горела восковая свеча, обернутая крупными деревянными четками и снабженная крестом; на резкие черты трупа падал белый свет. Молли Дойл не собиралась молча сносить обиду от ненавистного ей капитана и (по ее собственным словам) «не дала ему спуску». От этого капитан разгневался еще больше, выхватил свечу из мертвых пальцев и приготовился запустить ею в голову служанки.

– Она свяченая, нечестивец! – вскричала Молли Дойл.

– Я запихну ее тебе в глотку, стерва! – выкрикнул в ответ капитан.

Тем не менее он хмуро затих, сунул свечу (которая успела погаснуть) в карман и произнес:

– Тебе известно, черт возьми, что без моего разрешения ты не имеешь права творить над моей бедной женой свои поганые богопротивные обряды, потому изволь снять этот треклятый коричневый фартук и убрать тело так, как пристало, а эту окаянную свечу я выброшу на помойку.

И капитан с важным видом двинулся к двери.

– Из-за тебя, сквернавец, бедненькая душа ее заключена теперь в темницу, так пусть же твоя собственная душа сидит в фитиле свечи, пока она не догорит, нехристь.

– Смотри, ответишь у меня за колдовство, ведьма! – прогремел капитан снизу, из коридора, опираясь рукой на лестничные перила. Но дверь комнаты, где лежала покойница, сердито хлопнула, и капитан спустился в гостиную; там он некоторое время с пьяной важностью изучал свечу, а затем (поскольку даже беспутным повесам не чуждо почтение к предметам, носящим отпечаток святости) задумчиво запер ее в стенной шкаф, в котором хранился всякий ненужный хлам: засаленные карточные колоды, старые курительные трубки, сломанные пороховницы, армейская шпага капитана, а также пыльная связка «Воровских песен» и прочая сомнительная литература.

Больше капитан не тревожил комнату усопшей. Он был человек настроения и, вероятно, обратился к иным, более веселым планам и занятиям.