– Я встречался с отцом Денисом, – сказал Де Лейси на следующий день, – он собирается завтра прийти; слава Богу, теперь вы обе сможете исповедаться и послушать мессу, и я буду спокоен, а бедная Уна повеселеет и станет такой, как прежде.

Но человек предполагает, а Бог располагает. Священнику не суждено было выслушать исповедь бедной Уны. Прощаясь с сестрой на ночь, она смотрела на нее широко раскрытыми холодными глазами, пока в них не появились, казалось, следы былой привязанности и не выступили слезы, которые закапали одна за другой на ее скромное платье.

Элис радостно вскочила и обняла Уну:

– Сердечко мое, все прошло; ты снова любишь свою бедную Элис и будешь еще счастливее, чем прежде.

Но пока Элис сжимала сестру в объятиях, глаза Уны обратились к окну, губы дрогнули, и Элис догадалась, что мысли ее блуждают где-то далеко.

– Тс-с… послушай! – Застывший восторженный взор Уны словно бы проницал стены замка, деревья, лощину и темное покрывало ночи; поднеся ладонь к уху, Уна слегка покачивала головой в такт, казалось, какой-то мелодии, не достигавшей слуха Элис; странная довольная улыбка появилась на ее губах, а потом пропала, оставив после себя хитрое, подозрительное выражение, которое внушило старшей сестре неопределенное чувство опасности; с уст Уны полились сладостные тихие звуки, похожие скорее на грезу, чем на реальность, и навеянные, как представилось Элис, музыкой, только что повергнувшей Уну в непонятный экстаз; это были строки красивой и жалобной ирландской баллады «Бродить и побираться» – в ней ирландский солдат, которого преследуют служители закона, просит в полночный час свою возлюбленную последовать за ним.

Элис плохо выспалась накануне. Ее быстро сморила усталость, и она глубоко заснула, не успев потушить свечу, горевшую рядом с постелью. Как случается иногда, сон, без какой-либо явной причины, покинул ее внезапно и полностью, и она увидела, что в комнату входит Уна. Сжимая в руке маленький вышитый кошелек собственной работы, Уна, со своей обычной кривой улыбкой, прокралась к постели – судя по всему, она рассчитывала, что сестра спит.

Элис поразил странный ужас, и она не пошевелилась, а сестра осторожно подсунула руку под валик в головах постели. Потом Уна, постояв немного у камина, потянулась вверх, к полке, и достала оттуда кусочек мела; как показалось Элис, из-за двери комнаты Уны осторожным движением высунулась длинная желтоватая ладонь, в которую Уна и вложила мелок; младшая сестра помедлила немного в глубокой дверной нише, с улыбкой взглянула на Элис через плечо, скользнула к себе и затворила дверь.

Холодея от ужаса, Элис встала и последовала за ней; в комнате сестры она воскликнула:

– Уна, Уна, во имя Неба, объясни, что с тобой!

Уна, судя по виду крепко спавшая в своей постели, вздрогнув, пробудилась, смерила сестру удивленным и недовольным взглядом и спросила:

– Что понадобилось здесь Элис?

– Ты была в моей комнате, Уна, дорогая, и тебя что-то беспокоило и тревожило.

– Сны, Элис. Это мои сны проникли в твой мозг, сны, и больше ничего. Иди в постель и спи.

И Элис отправилась в постель, но спать она не собиралась. Она пролежала больше часа, не смыкая глаз, а затем в спальне вновь показалась Уна. На этот раз она была полностью одета, и на ней были плащ и толстые башмаки (об этом можно было догадаться по стуку ее шагов). В руках она держала узелок, сделанный из платка, капюшон был спущен на лицо; одетая таким образом – судя по всему, в дорогу, – она остановилась в ногах кровати и бросила на сестру такой бездушный, жуткий взгляд, что та едва не лишилась чувств. Потом Уна отвернулась и ушла обратно к себе.

Быть может, Уна возвращалась, но Элис так не думала, во всяком случае, она ее не видела. Охваченная тревогой и смятением, она пролежала еще около часа, пока ее не вспугнул стук в дверь – не ту, что вела в комнату Уны, а наружную, которая через короткий коридор сообщалась с каменной винтовой лестницей. Элис вскочила с постели, но, убедившись, что дверь заперта изнутри, почувствовала облегчение. Стук повторился, и снаружи послышался тихий смех.

Наконец страшная ночь миновала и наступило утро. Но Уна! Куда делась Уна?

Больше Элис ее не видела. Над изголовьем ее пустой постели обнаружились написанные мелом слова: «Ултор Де Лейси, Ултор О’Доннелл». А под собственной подушкой Элис нашла вышитый кошелек, который видела в руке у Уны. Это был ее маленький прощальный подарок, и на нем имелась простая надпись: «Любовь Уны!»

Ярости и ужасу Де Лейси не было предела. В неистовых словах он поносил священника, который по трусости и небрежению не оградил его дитя от происков врага рода человеческого. Он бушевал и кощунствовал, как повредившийся рассудком.

Говорили, он даже настоял, чтобы был совершен торжественный ритуал изгнания бесов – так он надеялся освободить от чар и вернуть себе свою дочь. Рассказывали, что старики слуги несколько раз видели Уну. Однажды погожим летним утром ее заметили в окне башни, где она, держа в руке зеркальце, расчесывала свои золотые косы. Заметив, что за нею наблюдают, она вначале как будто испугалась, а потом улыбнулась своей хитрой кривой улыбкой. Ходили также слухи, что Уну встречали несколько раз при лунном свете на дне лощины припозднившиеся деревенские жители и каждый раз ее первоначальный испуг сменялся улыбкой; обычно она напевала отрывки из старинных баллад, которые носили отпечаток сходства с ее собственной печальной судьбой. Привидение уже давно перестало показываться. Но говорят, что временами, раз в два-три года, можно слышать летней ночью в поздний час, как из глубины лощины слабо доносится сладостный голос Уны, напевающий те же жалобные мелодии. Со временем, разумеется, прекратятся и эти звуки, и все окончательно забудется.