Вскоре Уна по неизвестной причине загрустила и с каждым днем становилась все бледнее. Она совсем забросила веселье и забавы! Не слышно было даже ее песен. Она не болтала с сестрой и полюбила уединение. Она утверждала, что здорова и совершенно счастлива, и никоим образом не могла объяснить случившейся с ней печальной перемены. У нее появились причуды, она проявляла упрямство в мелочах, сделалась необычно скрытной и сдержанной.

Элис из-за этого очень страдала. В чем была причина такого отчуждения… быть может, сестра на нее обижена, но за что? Если Уна и сердилась на нее раньше, то в считаные минуты об этом забывала. Отчего ее нрав так изменился? Что, если это признаки начинающейся болезни?

Раз или два, когда Элис в слезах молила сестру открыть, отчего она настроена и ведет себя не так, как прежде, Уна слушала словно бы недоверчиво, в немом удивлении, а потом поднимала на сестру взгляд и собиралась, казалось, заговорить. Но вслед за этим она опускала свои серьезные, широко раскрытые глаза, складывала губы в странную хитрую улыбку и начинала шептать что-то себе под нос; и эта улыбка, и шепот оставались для Элис загадкой.

Спальня у сестер была одна на двоих, и помещалась она в выступающей из стены башне; в первое время после прибытия, когда бедная Уна была такой веселой, сестры увесили эту комнату старыми шпалерами и причудливо украсили, как умели и как вздумалось. Однажды ночью, когда сестры ложились в постель, Уна пробормотала, словно бы про себя:

– Последнюю ночь я сплю в этой комнате… с Элис я больше ночевать не стану.

– Что же сделала бедная Элис, чем заслужила такую странную немилость?

Уна бросила на сестру непонятный, немного испуганный взгляд, а потом на ее лице, как отблеск лунного света, появилась странная улыбка.

– Бедная моя Элис, ну при чем же тут ты? – прошептала Уна.

– Почему же ты говоришь, что не хочешь спать со мной в одной комнате?

– Почему? Элис, дорогая… да нипочему… без причины… просто я знаю, что так должно быть, иначе Уна умрет.

– Умрешь? Уна, дорогая!.. О чем ты говоришь?

– Да, милая Элис, в самом деле умру. Мы все умрем в свое время, как ты знаешь, или… или изменимся, а мое время близко… совсем близко… если я не стану спать отдельно.

– Уна, голубушка, я думаю, ты и вправду больна, но не настолько, чтобы умереть.

– Уна знает, о чем ты думаешь, мудрая Элис… но она не сошла с ума… напротив, она умнее других.

– И еще она печальнее других и ведет себя не так, как все, – с нежностью произнесла Элис.

– Знание рождает печаль, – ответила Уна и сквозь пряди своих золотых волос, которые она расчесывала, устремила взгляд в противоположный конец комнаты, где виднелись за окном в туманном лунном свете кроны больших деревьев и неподвижная листва в лощине. – Довольно, Элис, дорогая, так нужно. Кровать придется отсюда перенести, иначе Уна скоро будет спать внизу, под землей. Я устроюсь совсем рядом, в этой маленькой комнате.

Уна указала на смежную комнатку вроде чулана при спальне. Стены здания были неимоверной толщины, и комнаты разделяла двойная дубовая дверь. Элис подумала со вздохом, как далеки друг от друга будут теперь они с сестрой.

Тем не менее она не стала противиться. Кровать перенесли, и сестры, с детства не разлучавшиеся на ночь, разошлись по отдельным комнатам. Прошло несколько суток, и Элис пробудилась далеко за полночь после страшного сна, в котором главным действующим лицом был зловещий незнакомец, встретившийся ей и отцу во время прогулки вокруг стен замка.

Когда она проснулась, в ее ушах еще не смолкли звуки, которые она слышала во время сна. Снизу, из лощины под стенами замка, доносился звучный низкий голос, который прерывисто и невнятно напевал – а скорее, бормотал – какую-то мелодию; так поют иногда, чтобы скрасить себе долгие часы работы. Пока Элис недоумевала, необычные звуки смолкли и – Элис не поверила своим ушам – чистое низкое контральто, принадлежавшее, несомненно, Уне, пропело у окошка один-два такта. Опять наступила тишина… и странный мужской голос продолжил свой монотонный речитатив в пропасти среди зелени.

Охваченная ужасом и странными смутными подозрениями, Элис скользнула к окну. Луна, которая видит столь многое и все хранит в секрете, сияла высоко в небе холодной непроницаемой улыбкой. Но Элис разглядела в окошке Уны красный огонек и (как ей показалось) тень от ее головы на стене глубокой оконной ниши. Потом свеча погасла, и больше ничего необычного этой ночью не произошло.

Когда сестры приступили к завтраку, в листве среди солнечных бликов весело пели птички.

– Я люблю эту музыку, – произнесла Элис, необычно бледная и печальная, – она приходит с радостным сиянием утра. Помню, Уна, и ты пела при первых лучах зари, как беспечная пташка. Это было в то время, когда Уна ничего не скрывала от бедной Элис.

– Уна знает, о чем думает ее мудрая Элис; но есть и другие птицы, что молчат целый день; эти птицы – как говорят, самые сладкоголосые из всех – любят петь только ночью.

Так и продолжалось: старшая сестра страдала и грустила, а младшая, загадочная и непохожая сама на себя, хранила молчание.

В скором времени, в глухой полночный час, Элис, проснувшись, услышала голоса в комнате сестры. Без сомнения, там шел разговор. За шестифутовой толщины стеной и двумя дубовыми дверьми Элис не могла разобрать ни слова. Но она различала чистый голос Уны и низкие, похожие на колокольный звон, тоны речи неизвестного.

Элис вскочила с кровати, накинула на себя одежду и попыталась войти в комнату сестры, но внутренняя дверь оказалась закрыта. Когда она постучала, голоса смолкли, Уна открыла дверь и предстала перед сестрой в ночной рубашке, со свечой в руке.

– Уна… Уна, дорогая, во имя спасения души, скажи мне, кто здесь? – вскричала испуганная Элис, обнимая сестру дрожащими руками.

Уна отступила, ее невинные голубые глаза глядели сестре прямо в лицо.

– Входи, Элис, – холодно произнесла она.

Робко озираясь, Элис шагнула через порог. Спрятаться было негде: стул, стол, небольшая кровать, два-три гвоздика для одежды на стене, узкое окно с двумя железными брусьями крест-накрест; ни печи, ни камина – ничего, кроме голых стен.

Элис удивленно осмотрелась и перевела на сестру несчастный недоуменный взгляд. Уна ответила одной из своих странных кривых улыбок и добавила вслух:

– Чудны`е сны! Я спала… Элис тоже. Она услышала и увидела сон, приснившийся Уне, и не понимает, в чем дело… ну еще бы, а как же иначе.

Уна холодно поцеловала сестру в щеку, прилегла на кровать, подсунув под голову свою изящную ручку, и больше не произнесла ни слова.

Элис, не зная, что думать, вернулась к себе.

Вскоре возвратился Ултор Де Лейси. Он выслушал странный рассказ старшей дочери с очевидным беспокойством, и к концу волнение его не улеглось, а, напротив, усилилось. Однако он велел Элис избегать этой темы в присутствии старой служанки, а также любых других лиц, за исключением его самого и священника, если тот снизойдет к уговорам и вернется, чтобы выполнять свой долг. Так или иначе, терпеть им оставалось недолго – судьба начала им благоприятствовать. Брачный союз младшей дочери можно будет заключить в ближайшие месяцы, и недель через восемь-девять они будут на пути в Париж.

В ту же или на следующую ночь после приезда отца Элис услышала в поздний час тихие звуки знакомого низкого голоса – говоривший находился, казалось, снаружи, вблизи ее окна; его словам вторил чистый нежный голос Уны. Элис поспешила к окну, распахнула его и, опустившись коленями на широкий подоконник, осторожно и боязливо взглянула на окошко сестры. Пока она пересекала комнату, голоса стихли, а теперь она увидела удаляющийся огонек. Косые лунные лучи ярко освещали сторону замка, обращенную к лощине, и Элис заметила, что на стену падает, как на экран, мужская тень.

Очертания этой черной тени напомнили Элис незнакомца в испанском платье, и девушка содрогнулась. Шляпа и накидка, шпага, длинные ноги и руки, худоба и зловещая угловатость. В косом свете тень растянулась так, что руки достигали подоконника, а ногам Элис, сколько ни смотрела, не могла найти конца – они исчезали из виду у самой земли, там, где царила тьма; внезапно фигура дрогнула, как бывает с тенями, когда меняется освещение, и, гигантским рывком соскользнув по стене, затерялась у подножия замка.

– Не знаю, во сне я это слышу и вижу или наяву, но я попрошу отца посидеть со мной, и уж вдвоем мы не ошибемся. Да хранят нас святые угодники! – Элис в ужасе накрылась с головой и еще добрый час читала молитвы.