Дойдя до лестницы, леди Уолсингэм встретила горничную и узнала, что леди Мардайкс находится внизу, в той же самой гостиной. Подойдя к дверям, она услышала голос своей сестры Мэри. Та тоже была в гостиной. Мэри легла в постель, но, так и не сумев уснуть, снова оделась и вышла к сестре. Теперь в комнате стало гораздо уютнее. Горело множество свечей, в камине пылало яркое пламя. На столике у камина стояли чайные приборы, две сестры были заняты разговором. Леди Мардайкс немного успокоилась и овладела собой.

– Мод, ты видела его? – вскричала леди Мардайкс, кинувшись навстречу сестре.

– Да, милая, поговорила с ним, и…

– Ну и как?

– Я не изменила своего мнения. Хоть сэр Бейл и говорит, что не болен, я считаю, что у него расстроены нервы. Его одолели болезненные фантазии, и, как это часто случается с мужчинами, когда они хандрят, его трудно разубедить. Он откажется от своих заблуждений только тогда, когда минует срок, назначенный им самим, минует без всяких трагических происшествий. Тогда мы все убедимся, что он бредил.

– О, Мод, не обманывай меня! Я вижу, ты сама не веришь в то, что говоришь. О, если бы я знала, что у тебя и вправду есть надежда! Ради бога, Мод, скажи мне честно, что ты думаешь на самом деле!

Неожиданная прямота сестры смутила леди Уолсингэм.

– Полно, сестрица, не говори глупостей, – промолвила она. – Мы можем судить о состоянии сэра Бейла только по нашим впечатлениям. Нас всех обманула серьезность его манер, к тому же он сам, очевидно, верит в собственный бред. Всем известно, что каждый безумец верит в свой бред – в этом нет ничего удивительного.

– Не надо, Мод, я все равно вижу, что ты так не считаешь. Просто ты пытаешься успокоить меня. Я знаю, у тебя нет надежды – нет, нет, нет! – Леди Мардайкс спрятала лицо в ладонях и судорожно зарыдала.

С минуту леди Уолсингэм молчала, затем, положив ладонь на руку сестры, с усилием произнесла:

– Понимаешь ли, милая Дженет, нет смысла мне без конца повторять одно и то же. Через час-другой мы узнаем, кто из нас прав. Присядь и будь умницей. Горничная сказала, что ты еще раз посылала за доктором Торви; он не должен застать тебя в таком виде. Что он подумает? Или ты хочешь рассказать ему о странных фантазиях Бейла? То-то разговоров пойдет по Голден-Фрайерсу! Тс-с-с! Кажется, он идет.

На пороге действительно появился доктор Торви, исполненный напыщенной серьезности, как и подобает человеку, который, откушав бутылку портвейна, если не считать десятка-другого стаканчиков шерри, предстает перед обществом уважаемых леди. Он почтительно расшаркался и склонил голову, ожидая приказаний.

– Садитесь, доктор Торви, – пригласила его леди Уолсингэм. Видя, что сестра не в силах вымолвить ни слова, она взяла на себя соблюдение вежливых формальностей. – Моя сестра, леди Мардайкс, почему-то взяла себе в голову, что сэр Бейл болен. Я разговаривала с ним; выглядит он и вправду неважно, но говорит, что чувствует себя хорошо. Как вы думаете, он не заболел? О, вы уже говорили, что, по вашему мнению, с ним не произошло ничего серьезного, мы знаем это, но моя сестра желает услышать вот что: считаете ли вы, что он совершенно здоров?

Доктор прочистил горло и приступил к лекции относительно случая сэра Бейла, при этом некоторые слова он произносил не совсем внятно. Суть дела сводилась к следующему: случай как таковой в данной ситуации отсутствует. Если баронет возьмется за ум и будет вести жизнь, более подобающую сельскому джентльмену, здоровье его станет таким крепким, что лучшего и пожелать нельзя. Деревенская жизнь идет на пользу каждому: и дворянину, и простолюдину.

– Самое большее, что я мог бы прописать нашему бар-рнету, – это чу-уть-чуть хинина. Ж-ждоровье у него и впрямь от-менное.

Леди Уолсингэм ободрительно кивнула сестре.

– Пр-ршу пр-рщения, леди Уолш… Уолсс… Уолсин-гэм, мне пора к па-ш-енту. Старый Джек Эмеральд – он так любит пропустить стак-канчик портвейна, – доктор шаловливо погрозил пальцем, – вот и мучается, бедняга, – он сочувственно всплеснул руками, – этими жут… странными болями в животе. И пос-скольку я сделал для вас все, что мог, мне, как видите, пора. Я ш-пшу. Ну и погодка: ветер задувает с Голден-Фра-рса, прямо в лицо, и снег лепит х-хлопьями. – Отпустив еще несколько замечаний касательно холодной погоды и тягот ночных поездок, доктор разразился трогательной прощальной речью и наконец откланялся. Вскоре со двора донесся стук колес его двуколки и топот лошадей, приглушенный толстой пеленой снега. Доктор, последнее связующее звено между сей горестной юдолью и внешним обитаемым миром, уехал.

Снег падал редкими крупными хлопьями. Они летели мимо окна почти параллельно земле, доказывая, что ветер, как то ли жаловался, то ли хвастался доктор, и впрямь дул с Голден-Фрайерса, прямо ему в лицо. Временами даже этот тихий снегопад прекращался, и тогда земля застывала, окутанная белым саваном, искрящимся под серебристыми лучами луны. Занавески на широком окне не были задернуты. Леди Уолсингэм почудилось, что внезапно луна засияла ярче, Змеиный остров приблизился и стал лучше различим, а корявый сук на сухом дереве словно вырос и исподволь тянется к дому, предвещая трагедию, словно злобная рука убийцы, нацелившаяся в горло жертвы.

Знакомый ландшафт переменился до неузнаваемости. Безмолвные равнины подернулись снежной пеленой, залитой ослепительным сиянием луны. Этот мертвенный пейзаж, ледяной и сверкающий, неприятно резал глаз леди Уолсингэм. Разговор не клеился, сестры молчали, охваченные суеверным предчувствием чего-то ужасного. Время от времени леди Мардайкс подходила к двери и прислушивалась, не раздастся ли в коридоре голос или шаги. Зловещий ужас сгустился в почти осязаемую пелену. Так прошло больше часа.