В гостиной воцарилось гнетущее молчание. Прелестные гостьи подавленно молчали, не в силах вынести мучительную тяжесть зловещей тишины, наполненной ожиданием чего-то ужасного, а леди Мардайкс впала в оцепенение, оглушенная свалившимся на нее отчаянием, чудовищной пародией на безмятежный покой.

Вдруг в гостиную неслышно вошел сэр Бейл. Серебристый лунный свет, отраженный от пола, призрачным сиянием озарил застывшее лицо, и сестрам почудилось, что баронет улыбается. Он предостерегающе приложил палец к губам, призывая к молчанию, и, пожав руки обеим свояченицам, склонился над помертвевшей женой и дважды прижался губами к ее холодному лбу. Затем, так и не сказав ни слова, тихо вышел из комнаты.

Мгновение спустя леди Уолсингэм, собрав все силы, взяла со стола подсвечник и вышла вслед за сэром Бейлом.

Очутившись в коридоре, она успела заметить, что сэр Бейл взошел на последнюю ступеньку широкой лестницы, повернул и принялся не спеша подниматься по следующему пролету. Трепещущий огонек его свечи обогнул массивные перила и, то скрываясь за столбиком, то вспыхивая вновь, исчез наверху.

Не в силах справиться с охватившим ее любопытством, к которому примешивалось тошнотворное ожидание чего-то ужасного, леди Уолсингэм на почтительном расстоянии последовала за баронетом.

Он вошел в свою комнату и прикрыл дверь.

Леди Уолсингэм на цыпочках подобралась к двери и, затаив дыхание, с колотящимся сердцем прислушалась к тому, что происходит внутри.

Некоторое время до нее отчетливо доносились шаги сэра Бейла, расхаживавшего по комнате. Затем, после небольшой паузы, раздался глухой удар, точно кто-то тяжело рухнул на кровать. Наступила тишина. К леди Уолсингэм присоединились сестры, робко следовавшие позади. Она знаком велела им молчать.

Леди Хейворт стояла чуть позади старшей сестры. Ее побелевшие губы шевелились, руки сплелись в отчаянной молитве. Леди Мардайкс обессиленно прислонилась к массивному дубовому косяку.

Приложив ладонь к уху, леди Уолсингэм вся обратилась в слух. Прошла минута, другая, третья. Наконец, отчаявшись, она ухватилась за дверную ручку и резко повернула. Дверь оказалась запертой изнутри, но чей-то голос, раздававшийся совсем близко к порогу, нетерпеливо произнес:

– Тс-с-с! Тс-с-с!

Встревожившись еще больше, леди Уолсингэм громко постучала. Ответа не было.

Она колотила все яростнее и яростнее, изо всех своих слабых сил трясла дверь. На ее лице был написан такой ужас, что леди Мардайкс с пронзительным криком упала в обморок.

На шум и крики сбежалась встревоженная прислуга. Горничные отнесли полуживую леди Мардайкс в спальню и уложили на кровать. С несчастной осталась сестра, леди Хейворт. Тем временем слуги взломали дверь в комнату сэра Бейла. На кровати лежало распростертое тело баронета.

Те, кто хоть раз видел смерть, впоследствии безошибочно распознают ее. Здесь, в комнате сэра Бейла, в его постели, в его одежде, лежал чужак, страшный и отвратительный. Через день-другой он станет невыносим, и его навечно препроводят в темницу, откуда никто не возвращается.

Куда же ушел сэр Бейл Мардайкс? Не войти ему больше в свой старинный дом, не сесть за обеденный стол, не лечь в широкую постель. На кровати лежала безжизненная кукла, холодная, как глина, с рыбьими глазами и отвисшей челюстью.

В уютной чистенькой церкви Голден-Фрайерса стоит мраморный памятник. Он воздвигнут слева от высокого алтаря, который знатоки древностей называют «главным престолом». Две стройные колонны поддерживают высокую арку, увенчанную изображениями многочисленных гербовых щитов. Ниже, на мраморном пьедестале, обрамленном декоративным карнизом, покоится высеченное из мрамора тело сэра Бейла Мардайкса из Мардайкс-Холла, девятого баронета в этом древнем роду. Искусный резец ваятеля дотошно передал короткие бриджи до колен и пряжки на ботинках, однобортный сюртук и длинный камзол, шпагу на перевязи, гофрированные оборки на манжетах и парик с буклями – все, что полагалось носить джентльмену в 1770 году от Рождества Христова. Мраморные черты покойного напоминают суровое лицо Карла Второго. На широком пьедестале высечена эпитафия, донесшая до нас чрезвычайно высокое мнение «неутешной вдовы», вдовствующей леди Мардайкс, о заслугах и добродетелях покойного.

Леди Уолсингэм, будь ее воля, с удовольствием смягчила бы пару-другую наиболее цветистых гипербол, над которыми в те времена посмеивались многие обитатели Голден-Фрайерса. Теперь эти мелочи не имеют значения: давно уже не осталось в живых ни одного свидетеля тех давних событий, который мог бы усмехнуться над витиеватой эпитафией или шепнуть соседу злую остроту. Но если хвалебные слова несут в себе не слишком много правды, мраморная надпись заслуживает уважения хотя бы за то, что увековечивает для потомков романтический дух былых времен – горячие восхваления супружеской преданности, пылкую любовь покорной жены.

Спустя несколько дней после похорон мужа леди Мардайкс навсегда покинула Мардайкс-Холл. Она поселилась у своей сестры, леди Уолсингэм, и скончалась, как гласит нижняя строчка в эпитафии сэра Бейла Мардайкса, в 1790 году. Останки ее покоятся в Голден-Фрайерсе, возле тела любимого супруга.

Имение, унаследованное сэром Бейлом Мардайксом, не было признано майоратом, то есть не обязано было переходить строго от отца к старшему сыну. Сэр Бейл подумывал о том, чтобы составить завещание, но так и не закончил его, вернее, даже не приступил. Поэтому, после долгих размышлений и тяжб, было признано, что, за отсутствием завещания и прямых наследников, имение, согласно одному из пунктов брачного договора, целиком переходит к вдовствующей леди Мардайкс.

В своем завещании леди Мардайкс отписала поместье своему «кузену, дальнему родственнику ее супруга, покойного сэра Бейла Мардайкса» Уильяму Фельтрэму на том условии, что он примет имя и герб семейства Мардайкс; герб Фельтрэмов должен был размещаться в одной из четвертей гербового щита Мардайксов.

Таким необычайным образом сбылось древнее предсказание, возвращенное к жизни Филипом Фельтрэмом: о том, что в конце концов поместье Мардайкс-Холл перейдет в руки одного из членов семейства Фельтрэм.

Около 1795 года главе рода Мардайкс было вновь присвоено звание баронета, и Уильям Фельтрэм еще пятнадцать лет, до самой смерти, носил титул сэра Уильяма Мардайкса.