– Дженет, милая, у тебя расшалились нервы, ты подавлена и потому относишься к фантазиям Бейла всерьез. Похоже, он и сам верит в то, что говорит. Дело заключается в том, что он, по выражению докторов, ипохондрик. Завтра ты сама убедишься, что я права: вот увидишь, к утру он будет здоров и станет стыдиться того, что напугал свою бедную женушку. Я посижу с тобой. Но наша милая Мэри, как ты знаешь, слаба здоровьем; ей нужно полежать и отдохнуть. Давай сделаем так: оставайся в гостиной и принеси мне чашку чая. Я сбегаю в свою спальню, переоденусь и спущусь к тебе. Но если хочешь, можешь посидеть у меня в спальне. И, ради всего святого, зажги побольше свеч и растопи камин. Будь умницей, соберись с духом, и, вот увидишь, вскоре у тебя станет гораздо спокойнее на душе.

Слова леди Уолсингэм были исполнены доброты и нежности, голос звучал уверенно. На мгновение перед Дженет блеснул луч надежды, и она признала, что, может быть, сестра права. Но если уверенность имеет свойство передаваться другим, то не менее заразителен и страх. Леди Уолсингэм не осмеливалась признаться сестре, что сердце у нее ушло в пятки, и тщетно пыталась подавить дрожь в голосе.

Леди Уолсингэм вместе с Мэри поднялась наверх и, проводив сестру в спальню, поговорила с ней тем же наигранно бодрым тоном, каким только что успокаивала леди Мардайкс. Затем она прошла к себе в спальню, сняла пальто, шаль и, спускаясь в гостиную, услышала в галерее голос сэра Бейла. Он отдавал распоряжения слугам; голос его, казалось, звучал совершенно спокойно.

У леди Уолсингэм перехватило дыхание. Она обернулась и очутилась лицом к лицу с баронетом.

Сэр Бейл выглядел чуть бледнее и суровее, чем обычно; других перемен она не заметила. Он ласково взял ее за руку и широко распахнутыми глазами вопросительно всмотрелся в ее лицо, затем знаком велел слуге удалиться и сказал:

– Хорошо, что вы приехали, Мод. Вы, полагаю, уже слышали о том, что должно произойти. Дженет не сумела бы перенести удар без вашей поддержки. Хорошо, что вы здесь. Побудьте с ней день или два, а затем как можно скорее увезите ее отсюда.

Леди Уолсингэм всматривалась в баронета со смятенным ужасом. Он говорил спокойно, словно всего лишь прощался перед долгой дорогой, – за такой напускной безмятежностью нередко скрываются самые тяжкие ужасы и муки, какие способна вынести человеческая душа.

– Рада видеть вас, Бейл, – начала она, едва понимая, что говорит, и запнулась на полуслове.

– Ваш приезд оказался приуроченным к печальным событиям, – продолжал баронет. – Вскоре здесь все переменится. Бедная Дженет! Каким ударом это станет для нее. Я не доживу до восхода солнца.

– Полноте! – испуганно воскликнула леди Уолсингэм. – Не говорите так. Сэр Бейл, вы не имеете никакого права утверждать такое: этому нет никакой причины. Жестоко и бессовестно так смеяться над чувствами несчастной жены. Если вы бредите, соберитесь с силами и стряхните наваждение или, по крайней мере, прекратите говорить ерунду. Вы не в себе; я по глазам вижу, что вы больны. Уверена, что к завтрашнему утру вам станет значительно лучше, а послезавтра вы будете совсем здоровы.

– Нет, сестрица, я не болен. Если не верите, пощупайте пульс; в нем нет никакой лихорадки. Никогда я не пребывал в более добром здравии, и тем не менее, прежде чем эти часы пробьют пять, я, ныне живой и здоровый, скончаюсь. Слышите, бьет три? Мне осталось жить два часа.

Леди Уолсингэм невольно дрожала от страха и злилась на себя за это.

– Я уже сказала, что об этом думаю, – с горячностью заявила она. – Я считаю, что с вашей стороны подло и трусливо терзать бедную жену своими болезненными причудами. Вдумайтесь хорошенько, и вы сами поймете, что не имеете никаких оснований делать подобные утверждения. Как вы можете взваливать такие страдания на несчастную крошку, у которой хватило безрассудства полюбить вас до безумия и до сих пор хватает глупости верить в ваши досужие вымыслы?

– Спокойнее, сестренка. Споры здесь неуместны. Если завтра я буду жив, ругайте меня сколько хотите. А теперь, молю, возвращайтесь к сестре. Ей нужна вся ваша забота. Бедная моя Дженет, она достойна жалости куда больше меня; ее страдания ранят мне душу. Перед смертью я увижусь с вами и с ней. Жестоко с моей стороны покидать несчастную жену, но еще более жестоким было бы оставить ее неподготовленной к такому удару. Сделайте все, что в ваших силах, чтобы успокоить бедняжку и придать ей сил. Чему быть, того не миновать.

Баронет замолчал, пристально глядя на свояченицу, словно хотел добавить что-то еще, но, по зрелом размышлении, предпочел промолчать.

Он выпустил ее руку и торопливо удалился.