Гуссерль создает свою заметку о Земле[160] в период работы над темой кризиса европейских наук – в 1934 году. Уже в 1935-м он читает свой знаменитый доклад «Кризис европейского человечества и философия»[161]. Проблема кризиса связана для Гуссерля с жизнью в эпоху прогресса и развития точных наук и позитивистского знания. Науки теперь сводятся к изучению «фактов» и утрачивают свою связь с жизнью. Они смотрят на мир как на совокупность тел и предметов для исследования или улучшения. Земля как планета, тело человека – это тоже тела среди других тел, всего лишь функции. Гуссерль предлагает другое понимание науки. По его мнению, наука должна изучать непосредственно объекты сознания и противостоять слепой рационализации, разделяющей мир на полезное и бесполезное. Кризис науки опасен, поскольку он отдаляет ее от истинных целей. Чтобы как-то решить проблему кризиса, Гуссерль обратился к теме Земли. И вот как он ее рассматривает – несколько ключевых моментов.

Земля как прародина и основание опыта. Гуссерль описывает Землю как сверхтело, пратело и прародину. Она становится универсальным основанием, к которому человек всегда может вернуться. Родина для Гуссерля – это не просто географическое или культурное место. Это пространство основы и начал. Земля в этом контексте выступает местом начала феноменологического опыта, без которого невозможно субъективное существование человека. Утрата связи с этим основанием равносильна утрате начала опыта. Для субъекта это означает отсутствие опоры для осмысления своего существования. Гуссерль пишет о настоящей родине:

При смене родных мест остается, вообще говоря (если родина имеет обычный смысл соответствующей, относящейся ко мне одному или к семье территории), то, что каждое Я имеет прародину – и последняя принадлежит к моему пранароду с его пратерриторией. Но каждый народ и его историчность и каждый сверхнарод сами, естественно, в конечном итоге родом с Земли, и все развитие, все относительные истории имеют в этом отношении одну-единственную праисторию, эпизодами которой они являются[162].

В связи с этим у Гуссерля есть две трактовки родного. Первая – это, собственно, родное как реальные исторические места, традиция, наконец, сама родина. Это условия нашей жизни, воспитание, корни, места, с которыми мы связаны. Второе уже более философское: родное как пространство нашего восприятия, наиболее близкое к нам – буквально восприятие вещей и явлений перед нами. Так Земля открывает пространство, в котором есть поле-близкого-далекого[163] перед нами и которое наполняет тела смыслом земных тел.

Гуссерль в этой цитате говорит: «Каждый сверхнарод сам, естественно, в конечном счете родом с Земли». Обратите внимание на то, как это созвучно с идеей Делёза, для которого Земля – место пришествия новых народов, новых потенциальностей и концептов. У обоих авторов Земля – это интенсивная недвижность, в которой скрыта мощь эмпирической новизны.

Земля как покой и начало движения. Ключевая идея антикоперниканского поворота Гуссерля заключается не в отрицании научных открытий Коперника, а в переосмыслении роли Земли (хотя в начале текста Гуссерль с иронией замечает: «Мы, коперниканцы, мы, люди Нового времени, утверждаем: Земля – это не вся природа, она одна из звезд в бесконечном мировом пространстве»[164]). Земля становится символом покоя, который позволяет всему остальному двигаться. Когда мы стоим на Земле, создается ощущение стабильности: все вокруг движется, но сама Земля кажется неподвижной. Несмотря на изменчивость природы, эта неподвижность воспринимается как базовый опыт. Гуссерль подчеркивает, что Земля – не просто тело среди других тел. Она представляет собой сверхтело, основу всех движений, переживаний и ощущений.

Именно поэтому Земля, по Гуссерлю, не движется в том смысле, в котором движутся другие тела. Это состояние, которое служит точкой отсчета. Данная идея связана с философским поиском оснований, о котором писали Шеллинг и Делёз. Поиск «пратела», праистории или первоосновы – это не просто академический интерес. Это способ преодолеть философскую панику, вызванную утратой (в том числе исторической) прежних оснований. «Земля – это только одно из случайных тел, одно среди других», – именно эту позицию критикует Гуссерль.

Как еще Гуссерль подчеркивает свой антикоперниканский жест? Он состоит не только в том, что мы перестаем находить основание в ускорившемся прогрессивном субъекте, но и в том, что мы говорим о некотором сверхпокое и недвижении. И вот что пишет Гуссерль:

…пока у меня не появится представление об обмене основами и о превращении вследствие этого обеих основ в тело, до тех пор сама Земля – это именно основа, но не тело. Земля не движется, я, пожалуй, все же скажу, она покоится, что может лишь означать, что каждый кусок Земли, который я отделяю или отделяет другой, или он отделяется сам, покоится или движется, есть тело[165].

Гуссерль также вводит понятие Ur-Arche, то есть то, что находится до самого начала. Это отсылает к нашей предыдущей проблематике, когда речь шла о вопросе «А есть ли начало у самого начала?». Где эта сингулярность? Почему вообще можно говорить про сингулярность, если у нее нет оснований или мы их еще не нашли? Поэтому Гуссерль пишет, что Земля – это агент глобального, праисторического и прародного опыта.

Земля, наука и феноменология. Гуссерль, обращаясь к науке со стороны феноменологии, описывает «классический» взгляд науки на историю Земли. Он пишет, что на Земле, как предполагается, изначально не было никакой жизни. Требовались миллиарды лет, чтобы сформировались сложные органические вещества, которые привели к появлению жизни, в частности, животной и разумной. Сегодня также считается, что Земля – это одно из множества случайных небесных тел, не обладающее особым статусом, кроме того, что мы, люди, случайно на ней живем. Обратите внимание: случайных – и это именно то, что не нравится Гуссерлю. Он говорит об очевидных фактах: после открытия Коперника кажется нелепым считать Землю центром Вселенной, на котором все основано и к которому все движется.

Однако феноменология ставит под сомнение естественно-научное знание о мире как объективную истину, которая достигается наукой. Эту критику Гуссерль продолжит в других работах. Он называет это естественно-научной наивностью, которая основана на убеждении, что теории способны раскрыть абсолютную истину об устройстве мира, пусть даже частично. Феноменология же критикует как коперниканское видение мира, так и антикоперниканские идеи о том, что Бог установил Землю на определенном месте в пространстве. Поэтому Гуссерль пишет о повороте самого поворота, а не об отказе от него.

Гуссерль спрашивает: что дает нам право считать Землю всего лишь одним из тел во Вселенной, звездой среди звезд? Сначала это кажется просто возможным предположением. Но если посмотреть с другой стороны, то даже сам факт, что мы видим звезды, – всего лишь совпадение, полагает Гуссерль. Если бы звезды находились настолько далеко, что их свет не достигал бы нас, они попросту не существовали бы для нашего восприятия – как, возможно, и само Солнце. Феноменология предлагает задуматься: насколько наше восприятие и научное знание ограничено тем, что мы способны видеть, измерять и понимать? И как это влияет на наши представления о месте Земли во Вселенной? Отсюда и главное предложение Гуссерля, которое мы можем спроецировать на всю геофилософию: нужно понять, что «существует лишь одно человечество и одна Земля»[166].

Откуда Ковчег? Однако почему в названии этого текста Гуссерля появляется слово «Перво-Ковчег»? Объяснению этого Ковчега Гуссерль посвящает несколько абзацев. Он говорит, что небесные тела мы воспринимаем как объекты, доступные для наблюдения и изучения лишь частично, поскольку они удалены от нас. На основании опыта мы строим гипотезы об их природе, положении и движении, применяя эмпирические расчеты и индуктивные методы. Однако все наши выводы неизбежно связаны с Землей – «Ковчегом» для человечества, нашей точкой отсчета. Эта объективность всегда соотнесена с человеческой перспективой, укорененной на Земле.

Земля отлична от других небесных тел. Только если мы вообразим звезды как «вторичные Ковчеги» с их собственными возможными формами жизни и человечествами, а себя – переместившимися туда, мы можем попытаться представить иную картину: такую, где у Земли нет ее исключительности.

Однако идея унификации космоса через представление о «небесной дали» поднимает серьезные вопросы для феноменологии (и геофеноменологии – скажем мы). Например, можно ли говорить о возможности участия звезд в бытии человека, исходя из их сущности? Представляя звезды как удаленные тела и интерпретируя их через гипотетические категории, мы неизбежно сталкиваемся с идеей бесконечности. Земной мир с его конечными границами оказывается частью этого бесконечного космоса, в котором, возможно, существуют другие далекие тела. Эта позиция может пугать, однако Земля как Перво-Ковчег закрывает нашу потребность в основании. Нам не нужна бесконечность, когда есть конечная Земля.

Именно поэтому Гуссерль требует такой интерпретации Земли, а мы свою очередь можем отметить, что данная установка – на фундаментальность земного опыта – является точкой отсчета для феноменологического восприятия Земли.