Мортон описывает определенное состояние философии, с которой мы имеем дело в условиях «смерти» природы и человека. Оно определяет и его отношение к Земле. Об этом удачно написал Даниил Аронсон в рецензии на книгу Мортона:

Философия сегодня – это философия после конца света, ее задача больше не в том, чтобы ответить на вопрос о смысле нашего пребывания в мире или предложить утопический образ будущего, но в том, чтобы избавить от навязчивой одержимости этими вопросами, на которые некому и незачем искать ответ после гибели фаустовского человечества[120].

Философия «после конца света» – это размышление после завершения того мира, к которому мы привыкли в философии: мира, о котором так часто говорили как об универсальной идее. Этот универсализирующий нарратив освобождал от ответственности перед реальной планетой, не ставил вопросы о ее уязвимости и поврежденности – о том, как вообще выживать в условиях приближающейся катастрофы. В таких условиях не всегда есть время на вопросы о сущности бытия, свободе субъекта и целях истории.

Аронсон упоминает в этой связи гибель фаустовского, всемогущего человечества и описывает отказ от этого образа. Он улавливает настроение книги Мортона, в которой говорится о великом унижении человека и его уходе с главной сцены. Могущество фаустовского человека вызывает сейчас скорее насмешку, так как очевидно, насколько ограничены человеческие возможности и как страшен человек сам по себе. Гиперобъекты, с которыми мы не в силах справиться, являются ярким доказательством этих ограничений: они в тысячи раз больше нас, перед ними мы всего лишь песчинки.

Еще одну интересную мысль о проблеме «миров» Тимоти Мортон приводит в своей книге «Род человеческий. Солидарность с нечеловеческим народом», в которой он рассматривает немного иные вопросы (но в том же духе), добавляя к экологии историю и марксизм. Он размышляет о том, возможна ли солидарность с нечеловеческими существами, и анализирует идею «мира»:

Дело не в том, что не существует такой вещи, как мир. Но этот мир всегда и по необходимости неполон. Миры всегда очень дешевы[121].

Мне нравится, как Мортон экономично и с прагматизмом описывает концепцию мира. Он утверждает, что, когда философия создает «миры» или говорит о мире, это дешевый прием, не требующий усилий: мы произносим слово «мир», и будто бы за ним уже скрывается полнота. Но, по мнению Мортона, никакой полноты не существует. Мир по своей сути неполон, он всегда содержит недосказанность. Каждый раз, когда мы говорим о мире, мы кого-то исключаем, кого-то забываем. Это опасно – особенно в свете разговора о Земле, о выживании и поврежденной планете в эпоху антропоцена.