Из Хельсингланда и Хэрьедалена слухи о ведьмах распространились по Йестрикланду и Онгерманланду. В марте 1674 года Карл XI направил туда комиссию из 25 человек – крупнейшую в истории Швеции. Настрой короля теперь был совсем другим: он приказал «искоренить сатанинское племя из Господней общины».
Не всех побывавших на Лысой горе следовало считать одинаково виновными. Комиссии предстояло выяснить, кто оказался у дьявола, сам того не подозревая, а кто сознательно отступил от Бога и нарушил его заповеди. Случайно очутившихся на Лысой горе следовало считать невиновными, освободить и по возможности снова приобщить к истинной вере.
Главой комиссии назначили губернатора северных провинций Карла Спарре (1627–1702). Он, однако, не желал вникать в случаи колдовства: вверенные ему края страдали от неурожаев и голода, люди питались корой, почками да ягодами, поэтому гораздо важнее было понять, как в таких условиях выжить. Король оставался непреклонным: комиссия должна немедленно приняться за дело, ведь колдовство доставляет людям много проблем.
С делами в Суллефтео (Sollefteå) и Бутео (Boteå) комиссия разобралась быстро. Следующим на очереди был Хэрнёсанд (Härnösand): здесь и начались масштабные преследования. В городе царили панические настроения. В комиссию поступило прошение лишить жизни либо ведьм, либо детей, ибо «если помиловать ведьм, детей по-прежнему будут мучить полетами на Лысую гору, а потому детям лучше сразу умереть». В числе свидетелей насчитывалось 175 детей. Работала комиссия с семи утра до семи, иногда восьми-девяти вечера.
В общей сложности перед судом предстало 100 человек, 40 из которых казнили (среди них было пять мужчин). Все они до последнего отрицали вину, но на месте казни в своих грехах раскаялись три женщины. Их похоронили на церковном погосте; остальных зарыли рядом с костром.
В декабре комиссия ушла на каникулы, и Спарре направил подробный отчет монарху, задав при этом шесть вопросов:
1) Из Хельсингланда, Медельпада и Онгерманланда поступает много жалоб на колдунов. Каждый регион требует как можно скорее направить к ним комиссию, опасаясь, что в противном случае детей обучат злу. С какой провинции следует начать?
2) Особую проблему представляют нераскаявшиеся. Если отложить их казнь в надежде на исправление подозреваемых, существует риск, что те обучат детей злу или замучат их до смерти. Но если лишить их жизни, не дождавшись признания, то умрут они без отпущения грехов. Как поступить?
3) Инструкция приписывает проявлять сдержанность в отношении тех, кто поддался греху не по собственной воле. Теперь же даже самые маститые ведьмы заявляют, будто их склонили к нечистому делу, когда они были маленькими. Следует ли щадить исключительно тех, кто еще не начал забирать детей на Лысую гору? Следует ли учитывать возраст как критерий при вынесении приговора? Появились дети 12 лет, которые бывают на Лысой горе и забирают туда других. Как определить границу? Для какого возраста ее установить: для 20, 30 или 40 лет? Кроме того, некоторые подозреваемые выражают готовность исправиться, однако неизвестно, смогут ли они сдержать обещание. Как поступать с таковыми?
4) Часть подсудимых признаются по доброй воле и хотят умереть за грехи, однако просят избавить их от сожжения. Можно ли казнить их иным образом, а также похоронить на кладбище, как подобает добропорядочным христианам? Местом погребения в таком случае рационально избрать северную сторону погоста[30].
5) Что делать с количеством осужденных? Их число явно будет расти; надо ли проявить сострадание и пощадить людей?
6) Предлагать ли нераскаявшимся таинство причастия перед казнью? Следует ли казнить тех, кто не признал вину?
В гостях у дьявола Пер играл на цитре и скрипке и лизал зад пса Сатаны
Ответ короля не заставил себя долго ждать: необходимо сделать все возможное, чтобы добиться признания, даже применить пытки. Никакого снисхождения ведьмы не достойны. Ответы сформулированы так:
1) Надлежит создать две комиссии. Одну разместить в Евле (Gävle), другую – на севере. В очевидных случаях казнить сразу. Если при рассмотрении дела возникают сомнения, двум комиссиям следует обсудить этот вопрос и прийти к единому мнению.
2) Хотя лишать жизни нераскаявшихся и подвергать тем самым их душу опасности кажется сомнительным предприятием, забота о многих увезенных детях представляется более важным фактором. Решать должна комиссия. Над осужденными следует немедленно учинить экзекуцию. Признания добиваться любыми возможными способами. Уместно применить для этого дополнительные средства, «предоставив нераскаявшимся возможность предвкусить ожидающие их вечные муки ада».
3) Что же касается тех, кто впал в грех непреднамеренно, нельзя щадить никого, кто зашел столь далеко, что сам уже погряз в грехе. Тем, кто, несмотря на добрую волю, не может воздержаться, должны оказать помощь священники посредством молитв и иных средств. Тогда и для них самих будет лучше смертью освободиться от этой муки, пока они еще имеют благое намерение исправиться.
4) Раскаявшихся хоронить на северной стороне кладбища, поскольку они осознали свои грехи и обратились к Богу. Быть может, это подвигнет признаться и других.
5) Количество жертв удручает. Однако во имя Господа и ради очищения страны от греха нецелесообразно делать исключения и проявлять милосердие в данном вопросе.
6) Таинство причастия – вопрос, которым должны заниматься священнослужители. Оставить это на их усмотрение.
Король одобрил предложение Карла Спарре разделить комиссию на две части: северную, которая будет заниматься Онгерманландом, и южную, в ведение которой поступят дела из Йестрикланда. В каждой комиссии был свой председатель, но ответственным за работу обеих комиссий считался Спарре.
Северная комиссия и процессы в Турсокере
Среди первых обвиненных в Хэрнёсанде были обеспеченная вдова художника Элисабет и ее сестра. На них указали 28 детей, утверждавших, что сестры возят их на Лысую гору. Один из мальчиков заявил: Элисабет посадила его на канатчика Пера Мортенссона, и вместе они отправились к дьяволу, в гостях у которого Пер играл на цитре и скрипке и лизал зад пса Сатаны.
Одиннадцатилетняя девочка рассказала, что Элисабет забирала ее через стену, в которой иголкой проделывала дыру. На Лысую гору они ездили на «толстом дяде». Третий свидетель доложил, что к дому Элисабет часто подходят чужие коровы – явный признак того, что она заманивала их к себе обманным путем и пыталась тайно доить.
Элисабет приговорили к смертной казни. Двое ее сыновей, Лаурентиус и Йонс Хурнэусы, предпочли не вмешиваться, хотя прекрасно разбирались в вопросах охоты на ведьм и служили священниками. После казни матери они лишь отметили, что «теперь могут спать спокойно».
Лаурентиус и Йонс принимали активное участие в колдовских процессах. Но если Йонс делал все возможное, чтобы их остановить, то Лаурентиус считал своим долгом избавить страну «от всяческой нечисти». Способ он выбрал весьма необычный. Он нанял двух бродячих мальчиков 16 и 18 лет, которые якобы «умели отличать ведьм» по не видимому остальным знаку на лбу.
Этим осведомителям Лаурентиус велел стоять у церкви и указывать на ведьм. Тех, на кого кивали дети, сразу забирали на допрос. Но во время этого действа случилось непредвиденное: один из мальчиков назвал ведьмой жену самого Лаурентиуса. С виду ее и в самом деле нельзя было принять за «приличную даму»: одевалась она очень скромно и походила на обыкновенную крестьянку.
Супруга пастора не стала терпеть оскорбление и дала обвинившему ее ребенку пощечину. Тот сразу понял, что ошибся, и сослался на слепящее солнце: мол, на мгновение у него потемнело в глазах, и ему показалось, будто у женщины на лбу какое-то пятнышко. Так начались ведовские процессы в Турсокере (Torsåker) – крупнейшие за всю историю Швеции.
Оригинальных протоколов из Турсокера не сохранилось, однако из записей Йонса Хурнэуса, составленных для отчетов, становится ясно: к смерти приговорили более 100 человек. Уездный суд рассчитывал, что присланная комиссия пересмотрит дела и сократит количество казней. Однако работы было слишком много, да и среди членов комиссии, как всегда, возникали разногласия. В итоге все вынесенные приговоры подтвердили.
Некоторые из тех, у кого не было детей или хозяйства, ударились в бега. Беременным отложили казнь до родов. Остальных, словно скот, загнали в несколько подвалов. Охраны не требовалось: двери просто закрыли на деревянные засовы. Изможденные заключенные даже не пытались бежать. Время от времени они выползали из своей тюрьмы, чтобы хоть немного размять ноги, после чего сами покорно возвращались в место заточения. Еды им практически не давали, но проезжавшие мимо родственники порой бросали пару-тройку селедок.
Первого июня 1675 года осужденные собрались в церкви Тушокера на последнюю в своей жизни проповедь. События того дня позже описал священник Йонс Хурнэус в своем труде «Правдивая история». Сначала все шло спокойно: видимо, большинство приговоренных ничего не подозревали и надеялись, что дело кончится принудительным раскаянием в церкви.
Постепенно к ним пришло осознание предстоящей массовой расправы. «Тут послышались ужасные крики приговоренных, сулящих месть тем, кто стал причиной их безвинной смерти; но здесь не помогали ни мольбы, ни слезы. Родители, мужья и братья окружили их, держа в руках вилы, дабы те не сбежали. […] По дороге многие падали в обморок от изнеможения и страха смерти; родные подхватывали их и тащили к месту казни, что находится в самом центре прихода, в полумиле от всех трех церквей. […] Осужденным отрубили головы у подножия горы, чтобы кровь их не погасила пламя. Те, кто стоял вокруг них кольцом, помогли поднять мертвые тела к костру. Одежду, которую преступники бережно сбросили с себя, забрали их близкие, и каждый отправился затем в свое жилище».
В тот день в Турсокере погиб 71 человек: 65 женщин, 2 мужчин и 4 мальчика. Турсокер потерял одну десятую населения; домой не вернулась каждая пятая женщина. Крупнейшая в истории Швеции массовая казнь в мирное время, происходившая при поддержке закона, завершилась. Это была кульминация охоты на ведьм. Бродячих мальчиков, что однажды стояли у церкви и указывали на ведьм, позже нашли мертвыми. Их убийц даже не искали.
Южная комиссия и процессы в Евле
У южной комиссии, местом заседания которой стал город Евле (Gävle), дела обстояли ничуть не лучше, чем у северной. Здесь основной конфликт разгорелся между ее членами: бургомистром Карлом Фальком и священником Петрусом Фонтелиусом.
Фонтелиус едва ли пользовался популярностью в охваченных колдовской истерией деревнях и селах. Он отказался читать предписанную всем шведским церквям «молитву против ведьм», не принимал поступавшие жалобы о случаях колдовства и утверждал, что дети, которых якобы увозили на Лысую гору, – обычные лгуны и заслуживают хорошей порки. Одним словом, весьма странные заявления для пастора XVII века, ведь обычно именно священники охотились на ведьм и подогревали к ним интерес.
Ко всему прочему, Фонтелиус однажды предложил более престижное место в церкви супруге старого врага бургомистра. С тех пор Карл Фальк распускал слухи о жене священника Катарине Бюре (1629–1706): мол, она ведьма и возит детей на Лысую гору. Фонтелиус обратился в суд, требуя компенсации за оскорбление чести и достоинства, а Фальк направился прямиком в комиссию, занимавшуюся делами о колдовстве. В 1675 году Катарина Бюре предстала перед судом.
Против нее выступило 20 детей; 14-летняя девочка заявила, что Катарина возила ее на Лысую гору на самóм бургомистре. Тот подтвердил, что в указанное время чувствовал себя уставшим, и наутро все его тело болело и ломило.
Во главе детей-обвинителей стоял 13-летний сын Карла Фалька. Мальчик сообщил, что жена Фонтелиуса неоднократно возила его на Лысую гору, причем один раз она явилась в образе птицы. Там, на пиру у дьявола, ребенок видел всех пасторских детей, которых Катарина затем от души отлупила. Сатана провел с детьми собственный обряд «крещения» и записал кровью их имена в книгу, после чего Бюре пустилась в пляс с дьяволом, а потом и вовсе занялась с ним любовью. Дети Фонтелиуса все отрицали, но суд счел их околдованными, поскольку те «не плакали и не выказывали каких-либо эмоций».
Ведьмой Катарину Бюре назвала и ее крестная, которая ранее уже призналась в колдовстве и заявила, что приобщила к нему свою крестницу, пока та была еще совсем юной. По просьбе Фонтелиуса невиновность Катарины подтвердил ее брат, тоже священник, но это не помогло.
Катарина Бюре защищалась весьма достойно. Колдовство, по ее словам, шло вразрез с Божьими заповедями, для нее эти два понятия были столь же далеки друг от друга, «как запад от востока». Дети, утверждала она, повторяли то, чему их научили, а часть их историй и вовсе могла быть не более чем обыкновенными сновидениями. Она считала, что детей всего лишь убедили обвинить ее – или просто-напросто подкупили. Несмотря на слова свидетелей, Катарина отрицала свою вину, «ибо даже если против нее будет выступать весь мир, она уверена в собственной невиновности, и пусть на свете дьяволов не меньше, чем камней в стене, она никогда не признается в том, в чем ее обвиняют».
Пастор Фонтелиус был вынужден бежать из дома вместе с семьей
Петрус Фонтелиус со слезами умолял отпустить жену: в конце концов, ей надо заботиться о своих многочисленных детях! Суд пошел навстречу пастору, но преследования продолжались, и семейство бежало в Упсалу (Uppsala), где обратилось за защитой к соборному капитулу и попросило поддержать ходатайство королю. В своем письме монарху священник сообщил, что показаниям детей нельзя доверять, поскольку их то и дело провоцирует губернатор Фальк, задавая им наводящие вопросы.
Одновременно правителю написала и комиссия, заочно приговорившая Катарину Бюре к смертной казни. В послании значилось, что против Бюре слишком много доказательств – в том числе и свидетельства уже осужденных ведьм. К тому же побег из Евле – лишнее подтверждение ее вины. При этом комиссия признавала: Катарина – супруга достойного человека, многодетная мать, потому казнь ей предлагалась соответствующая, «милостивая»: отрубить голову и похоронить на кладбище.
Дело передали на рассмотрение в Стокгольм. В августе 1676 года Катарину Бюре наконец освободили, и семья вернулась в Евле, где продолжила воспитывать восьмерых несовершеннолетних детей.
История Катарины в значительной степени повлияла на ход шведских ведовских процессов. Поскольку она была представительницей древнего уважаемого рода, на ее сторону встали многие чиновники. К обвинениям в колдовстве стали относиться с большей настороженностью.
Разобравшись с ведьмами в Евле, южная комиссия отправилась в соседние приходы. В результате ее работы в исполнение привели 34 смертных приговора.
Между тем губернатор Карл Спарре ничего не знал о бушевавших страстях во вверенных ему провинциях. В 1675 году вспыхнула Датско-шведская война, и он отправился в сторону Норвегии, где и узнал о произошедших в его провинциях казнях. Спарре был вне себя: женщин лишили жизни, не поставив его, главу комиссии, в известность!
Показания детей
Основными обвинителями на шведских ведовских процессах выступали дети. Все потому, что одним из главных обвинений был увоз детей на Лысую гору. С древних времен в похищении детей обвиняли сначала еретиков, потом иудеев, а затем и ведьм. В некоторых европейских странах верили, что на Лысой горе детей убивали и съедали. Жир, который стекал во время их приготовления, использовали как магическую мазь, которая помогала ведьме взлететь. Если ребенка оставляли в живых, то заставляли служить дьяволу, тем самым лишая его душу вечного блаженства.
В Швецию рассказы о похищении детей пришли довольно поздно. Только во второй половине XVII века появляются слухи о том, что Сатана, который ранее требовал от ведьм плату в виде масла, теперь решил расширить свое царство и приказал колдуньям возить к нему «и стара, и млада, и крещеного, и некрещеного». Примечательно, что из всех европейских уголков полномасштабная «детская истерия» наблюдалась лишь в Лабурдане – одной из баскских земель. Там процессы отшумели в 1609–1610 годах, и принцип очень напоминал шведский: дети обвиняли взрослых в том, что те отвозили их на Лысую гору.
Более всего родители переживали за неокрепшие детские души. Окажись те у дьявола – пусть и не по собственной воле, – и станут они служить Сатане, за что лишит их Господь своей милости. Чтобы уберечь детей от похищений, взрослые стали организовывать своеобразные сторожки: в каком-нибудь доме на ночь запирали множество детей, за которыми наблюдали родители. Поскольку душа наиболее уязвима для злых духов в момент сна, активно практиковалось бдение с молитвами и распеванием псалмов.
Иногда взрослые вооружались ножами и топорами: стальные предметы отпугивали нечистую силу. Порой дети впадали в истерику и кричали: «Ведьма! Ведьма! Она лезет через стену!» Родители бросались к указанному месту, стараясь ударить по стене «защищающим предметом». Наутро «оружие» внимательно осматривали: нередко на нем находили застрявшие нити или волоски – явное доказательство того, что ночью ведьма и в самом деле пыталась пробраться в дом.
Первые сторожки появились на севере Швеции, где и вспыхнули ведовские процессы. Когда истерия дошла до Стокгольма, там последовали примеру предшественников и тоже принялись открывать такие «ночлежки».
Власти пытались пресечь данную инициативу, однако этому воспротивился граф Густав Делагарди. Ему вздумалось воочию посмотреть, как происходит наблюдение за детьми. Однажды вечером он явился в одну из сторожек в сопровождении нескольких видных господ, среди которых был и французский посол. Сохранившиеся записи показывают, что элита общества относилась к происходящему там с большой долей иронии и скептицизма. «Пару раз я имел удовольствие наблюдать эту комедию. По крайней мере, играли они весьма недурно», – написал французский посол Людовику XIV.
Чтобы добиться от детей показаний, пастор Лаурентиус сажал их в печь, угрожая сжечь заживо
Согласно шведскому законодательству, дети не имели права выступать свидетелями на суде. Однако для преступлений о колдовстве было сделано неофициальное исключение: как-никак на Лысую гору летали в основном именно они. Для вынесения смертного приговора требовалось либо чистосердечное признание, либо показания двух взрослых непредвзятых свидетелей, не являвшихся соучастниками преступления. Все остальные доказательства, включая показания детей, дробились на мелкие части. Так, слова 14-летнего ребенка обычно приравнивались к 1/2 обыкновенного свидетельства, а 5-летнего – к 1/10.
Чем больше детей выступало в суде, тем выше был шанс осудить потенциальную ведьму. Потому обвинители нередко устраивали не только охоту на ведьм, но и охоту на детей. Внук пастора Лаурентиуса Хурнеуса – того самого, что не пожалел собственную мать в Хэрнёсанде – в мемуарах вспоминал своего деда, «безжалостного до такой степени, что люди боялись ходить мимо его дома».
Особенно он любил допрашивать детей. Если те не шли на сотрудничество, он приказывал их выпороть. Если те не желали свидетельствовать против своих близких, он распоряжался вырубить прорубь и угрожал бросить в нее детей, что затем и делал. Когда ему встречался ребенок, неспособный, по его мнению, выдержать купание в ледяной воде, Лаурентиус сажал его в печь. Вокруг он клал солому с ветками, которые затем поджигал. Ребенок считал, что сгорит заживо, и соглашался дать любые показания.
Принуждали к свидетельствам и другие дети. Среди тех, кто обвинял в колдовстве казненную стокгольмскую ведьму Анну Хак, был 15-летний Юхан Хюп. Позже он поведал, как в одной из сторожек его вынудили признаться в том, чего он не делал:
«В субботу, на 14-й день после Троицы, я отправился с сестрой к жене шкипера, что живет в переулке Урмсальтарегрэнден. В десять часов вечера там уже было полным-полно детей и женщин. Они начали читать и петь, а Лисбет Карлсдоттер[31]разбушевалась, впала в панику и закричала: „Ты служишь моему Господину!“
После этого Мельхер тоже сказал: „Юхан, Юхан, ты на Лысой горе!“ Я же ответил, что ничего об этом не знаю. Тогда Лисбет снова начала терзаться и застонала: „Юхан, признайся, пока тебя не успели до конца всему обучить! Ты ведь уже прочел четыре книги проклятий, ты перешел к пятой, и скоро ты все будешь знать и тогда начнешь похищать детей, если только во всем не признаешься!“
Мельхер добавил: „Юхан, признайся, ведь тебя забирали, но ты об этом не знаешь, ибо когда ты там, ты прекрасно понимаешь, что делаешь, но когда ты возвращаешься домой, ты ничего не помнишь, ведь ведьма забрала твою память!“
Лисбет продолжала: „То, что говорит Мельхер, – чистая правда, тебя увозит Анна-немка“.
То же самое Лисбет сказала о Грете, дочери учителя, и поведала о том, как меня привезли на Лысую гору, что я там делал, что делала Грета. Они сказали, будто у меня четыре жены и три ребенка, а у Греты трое мужей и детей. Они кричали на меня и Грету, отчего я горько заплакал. Меня мучила совесть, я не мог поступить иначе, кроме как согласиться со всем, что они говорили. Они не отставали, пока мы с Гретой не взяли на себя вину.
Утром, около трех часов, они отлучились, чтобы забрать подарки, которые Анна-немка должна была нам дать, хотя мы об этом ничего не знали. Они подошли к куче камней, достали несколько и сказали, что это и есть дары. Затем они отправились к моим родителям и принялись копаться у двери конюшни. Лисбет достала огромную охапку палок и коры, немного напоминавших серебряные кубки и серебряные кувшины, а также какие-то тряпки, походившие на одежду, и сказала, что это мне от Анны-немки, чтобы я не свидетельствовал против нее. На следующий день мы с Гретой забрали свои слова назад, потому что знали, что все сказанное нами неправда».
Через четыре дня Юхан снова оказался в сторожке – на сей раз в доме школьного учителя. Перед ним разыграли тот же спектакль. Подростки начали задыхаться, кричать, все утверждали, будто Юхан ездил на Лысую гору, и угрожали тем, что как только он всему научится, то станет похищать детей. Если, конечно, во всем не признается. Тут и взрослые, включая учителя и его жену, принялись поддакивать. Кто-то пригрозил заявить на Юхана в апелляционный суд, если он сам не захочет все рассказать. Под давлением окружающих он снова со всем согласился.
Когда Юхан явился в суд дать показания против Анны-немки, перед ним неожиданно вырос Мельхер – тот самый обвинитель, что на пару с Лисбет убеждал его в том, чего он не совершал. Мельхер поинтересовался, почему Юхан грустит. «Потому что признался в том, чего не было», – ответил Юхан. Тогда Мельхер бросился утешать Юхана: «Не переживай, ты точно был на Лысой горе, я это знаю! Но я смогу тебе помочь!»
Убеждали детей не только друзья, но и родители. Вот что писал Йонс Хурнэус о суде в Турсокере: «Дети свидетельствовали по большей части по незнанию, но частично поддавались уговорам собственных отцов, кои с радостью наблюдали, как против их жен копилось все больше и больше доказательств. А все потому, что Сатана давно уже погасил всякую любовь меж супругами».
На стокгольмских процессах одна девочка призналась, что «терзаниям» и приступам ее с самого детства учила мать: мол, так она сможет заработать на жизнь, став кем-то вроде уличного артиста. На суде она продемонстрировала, как по команде может впасть в полуобморочное состояние, размахивать руками, словно с кем-то борется, или же вовсе притвориться без чувств.
Некоторые родители видели в ведовских процессах прекрасную возможность поправить свое финансовое положение. Чтобы избежать обвинений, детей задабривали подарками, о чем родители постоянно напоминали своим отпрыскам.
Месть и недовольство – тоже отличные мотивы для обвинения в колдовстве. Так, в Стокгольме жена школьного учителя Анна Фельтц устроила сторожку в домике, который арендовала у звонаря Немецкой церкви. Ему, однако, пришлись не по вкусу ночные крики и песнопения во время так называемых «бдений». Он выказал свое недовольство, после чего дети разбили окно – то ли случайно, то ли специально. Звонарь пригрозил выселением, если в доме не будет тишины, и тут же все дети заговорили о том, как он стегал их плеткой на Лысой горе, где его задачей было звонить в колокола, как он это делает в обычной земной церкви.
И все же в большинстве случаев меркантильные интересы уходили на второй план. Многие действительно хотели знать правду: бывали ли их дети на Лысой горе или нет? Переживая за своих чад, родители нередко становились заботливее, добрее и внимательнее к ним. У детей начиналась совершенно иная жизнь. Об этом упоминают многие несовершеннолетние свидетели.
За редким исключением родители (да и суды) исходили из того, что дети неспособны выдумать столь необычные истории. Предания, издревле ходившие по деревням и вдохновлявшие на новые рассказы, вообще не принимались во внимание.
Долгое время закрывали глаза и на то, что дети присутствовали в зале суда на протяжении всего заседания, а потому слышали показания друг друга. Помимо прочего, они нередко собирались вместе перед началом слушания и обсуждали, что и как говорить. Как только малолетних свидетелей начали допрашивать отдельно, а взрослых – призывать отказаться от сторожек, в историях появились очевидные нестыковки.