Истерия в Хельсингланде обязана своим появлением хвастливому скорняку Йонсу Гюдмундссону. Все началось с того, что из Даларны, где колдовские процессы уже близились к завершению, вернулась некая Маргарета Эрсдоттер и тут же принялась рассказывать о тамошних ведьмах. Йонс возмутился: в Хельсингланде ведьмы ничуть не хуже – даже наоборот: они куда больше знают о Сатане!

О словах Йонса узнали власти и попросили уточнить: что он имел в виду? Он не задумываясь назвал несколько имен. Это были женщины из местечка Ованокер (Ovanåker). Некоторые из обвиненных подали на Йонса в суд за оговор. Не в силах предоставить больше деталей, Йонс извинился и пояснил, что «просто защищал честь родной деревни» – якобы Хельсингланд ничем не должен уступать другим провинциям. Названных им женщин отпустили, самому ему выписали штраф. И все же сомнения оставались – в конце решения суда стоит приписка: «Скрытое оставляем на суд Божий; в нужное время Господь сам все прояснит и расставит по местам».

Вскоре посыпались первые жалобы и доносы. В целом обвинения сводились к одному: ведьмы увозят детей на Лысую гору. С одной стороны, сказались быстро распространявшиеся слухи; с другой – священники уже понимали, какие вопросы надо задавать для получения «правильных» ответов. После расследования в апелляционный суд поступило 22 приговора, 8 из них суд подтвердил. В отличие от предыдущих процессов, здесь впервые грозила смерть даже тем, кто до последнего все отрицал. Таким образом, новые приговоры строились целиком на свидетельских показаниях, а не на признании вины.

Первой получившей смертный приговор в Хельсингланде стала Мэрит Йонсдоттер из Лильхэрдаля – та самая, которую обвинила в колдовстве Гертруд Свенсдоттер. Мэрит боролась почти пять лет, но апелляционный суд постановил: ее слепое отрицание не поможет ей и не освободит ее от заслуженного приговора. Видимо, высшей судебной инстанции надоело постоянно возвращаться к ее делу. Гораздо проще оказалось вынести приговор, которого так жаждал народ.

Как и в Даларне, смертные приговоры лишь подлили масла в огонь. Обвинений становилось все больше, и в Хельсингланд направили комиссию под председательством Густава Русенхане. С самого начала в этой комиссии возникли непримиримые разногласия.

Все члены комиссии понимали: колдовство – серьезное преступление, одно из самых тяжких. Обстоятельства при этом обычно туманны, а доказательства найти не просто сложно, а порой и невозможно. Выводы из этого делались разные. Священники неистово выступали за смертные приговоры. Они придерживались мнения, что если судья не наставит отступников на путь истинный, не накажет, не вынесет им самый суровый приговор, то он сам будет сродни преступнику.

На Лысую гору ведьмы могли летать на разных домашних животных

Четыре юриста, среди которых был и Густав Русенхане, требовали более тщательного расследования. По их мнению, обвинения в колдовстве отражались на жизни и чести человека и его потомков, поэтому действовать надо осторожно. Они утверждали, что детей, которые клятвенно заверяли, будто их возили на Лысую гору, натаскивают родители, а в показаниях свидетелей полным-полно противоречий. Так, муж одной подозреваемой заявил, что супруга всю ночь была с ним на мельнице и носила воду. А вот дети доказывали, что она находилась на Лысой горе и развлекалась в компании других ведьм.

Протоколы комиссии четко демонстрируют, что каждое свидетельское показание подвергалось сомнению. Если ведьма, улетая на Лысую гору, оставляла вместо себя деревяшку или сноп, то мог ли этот предмет действительно говорить, двигаться и работать, пока «настоящее тело» отсутствует?

Появляются встречные вопросы, допрос становится перекрестным. Юристы начинают давить на детей, указывая на несоответствия в их показаниях: «Ты утверждаешь, что у дьявола был хвост. Но, по словам твоей сестры, у дьявола в тот день не было хвоста». «Твой брат сказал, что на Лысую гору вы ездили на лошади, а в твоей версии лошадь превратилась в корову».

Записывается каждая реакция. Во время обсуждения предлагается опросить родителей, выяснить у них, что именно они говорят детям, как влияют на них.

В конце концов юристы сошлись на том, что для вынесения смертного приговора необходимо чистосердечное раскаяние. Объясняли они это не заботой о «вечной блаженной жизни души», а нежеланием отступать от законов, требовавших несколько совершеннолетних свидетелей. Таковых на тот момент не оказалось: среди обвинителей были только дети. Юристов этот факт очень смущал: во-первых, по закону дети вообще не имели права давать показания. Во-вторых, если верить любому слову ребенка и казнить каждого, на кого тот укажет, суд просто-напросто захлебнется в крови.

И все же большинство склонялось к тому, что сложность ситуации позволяет отступить от обычной юридической практики и прислушаться к рассказам детей. Священники не отрицали, что лучше иметь более достойные доказательства, но за неимением таковых «придется пользоваться тем, что есть».

По большому счету, члены комиссии выбирали между двумя аргументами:

1) Стоит ли попирать права одного индивида и закрывать глаза на принятые правила доказывания вины в делах, которые по сути своей неясны и неоднозначны?

2) Стоит ли отказаться от казни за одно из самых тяжких преступлений лишь потому, что его сложно доказать?

На суде юристы оказались в меньшинстве, и из 40 обвиненных смертные приговоры вынесли 10 женщинам. Председатель Густав Русенхане не сдался: он лично написал письмо королю Карлу XI, попросив четких инструкций в отношении тех, кто пока еще находился в тюрьме. К тому же он выразил сомнения в необходимости лишать жизни такое количество людей: массовые казни, по его мнению, едва ли успокоят людей.

Монарх согласился с позицией Русенхане. В ответном письме он сообщил, что для вынесения смертного приговора по делу о колдовстве следует соблюсти три условия: во-первых, против подозреваемого должны выступить минимум два совершеннолетних свидетеля. Во-вторых, подозреваемый должен признаться в содеянном. И наконец, необходимо «отягчающее обстоятельство»: подозреваемый должен являться одним из лидеров «дьявольского заговора».

Эти ограничения были весьма серьезны. На практике такой подход означал, что казнить могут лишь тех, кого захотят четыре юриста, и мнение большинства в комиссии не играет никакой роли. Заручившись согласием короля, Русенхане потребовал пересмотра дел, и несколько вынесенных смертных приговоров отменили. Позже Русенхане отказался от работы в комиссии, сославшись на то, что «большинство все равно жаждет осудить и казнить». Благодаря его активным протестам во всей провинции Хельсингланд из нескольких сотен привлеченных к суду жизни лишили «только» 34 человека.