Вдруг телеграмма: – Бью челом! Примите приглашение!

Давайте пообедаем. Для вас накрыт Брюссель.

У «Ночлежки» были постоянные контакты с Западом – тамошние корреспонденты буквально жили у нас: не было и недели, чтобы мы не давали какое-то интервью, ведь в Петербург в тот момент приезжало огромное количество представителей западных организаций.

Например, лорд-провост (мэр) Глазго, который тоже изумился тому, в каких условиях мы там работали. К нам заглядывал американский издатель из Columbus Publishers, после чего мы писали ему письмо о желании совместно издать книгу. Особо активно нас навещала корреспондентка Tagesspiegel Эльке Браун, которая как раз занималась освещением распространения немецкой гуманитарной помощи в Санкт-Петербурге. Поскольку немцы в тот момент были очень эмпатичны к Петербургу, на основе публикаций Эльке собралась внушительная сумма пожертвований, переданная через организацию «Русско-немецкий обмен»[6], задачей которой было выстраивание связи между Германией и Россией, но более точно – Берлином и Петербургом.

«Русско-немецкий обмен» зашел в город в 1992 году и обосновался на Невском, 104, что символично – около офиса Жителей блокадного Ленинграда. Они пригласили меня на встречу, сообщив, что собрали сумму для «Ночлежки», и спросив, на что бы я хотел ее потратить. Я реально удивился: хожу, ноги стираю по городу, ищу каких-то денег, а тут – вот они. Вообще-то нас всегда выручал Запад, точнее – туристы, которые оставляли, приходя к нам, валюту в ящике для пожертвований – 20–30 долларов. А тут раз, и действительно серьезная сумма в немецких марках. Я сказал «Обмену», что на большой проект не хватит, но есть идея – закупать на эти деньги концентрат бульона, чтобы раздавать его бездомным. Так родилась первая социальная столовая для бездомных, тем более остальное (чай, сахар и пластиковую посуду) мы могли купить здесь, да и булочная под боком. А вот концентрата бульона в городе не водилось.

Очень многим мы отказывали в регистрации и карточках, потому что у людей не было документов. А на альтернативу, которую мы реально могли предложить для их восстановления (только идти в милицию, а это значит отсидеть 30 суток), не каждый был готов. А так чашка чая с сахаром, кружка бульона, кусок хлеба – и совесть чиста. Начал искать помещение. Пошел к Коле Медведеву узнать, есть ли на Пушкинской никому не нужное пространство. Им оказался подвал рядом с нами. Своими силами мы все почистили, сделали легкий ремонт, купили бойлеры для горячей воды под чай и приготовление бульона, а из Германии нам привезли несколько 25‑киллограмовых ведер с концентратом бульона в порошке. Нашли тут какое-то производство, где производили одноразовую посуду, закупились чаем, договорились с соседней булочной, что будем каждый день подавать заявку на хлеб.

Хоть у нас и открывался как бы общепит, все разрешения я послал в лес, потому что хорошо знал, что в этих условиях никто кормить бездомных не разрешит. Поэтому столовая открылась явочным порядком. Мы начали кормить по 400 человек в день – пусть придут закроют. Никаких ленточек мы не перерезали, даже вывески не было – просто открыли дверь. Столовая на Пушкинской проработала больше двух лет – и никто, ни одна сволочь, не предъявила претензий. Кстати, к нам ходил бездомный с грустной фамилией Голод.

Изначально я был сторонником того, что кормить людей, – это больше церковное занятие, а не социальное. Потому что дело церкви – дать какой-то кусок хлеба человеку, а работа в социальных структурах – это другое.

Но когда мы завели себе абонентский ящик в почтовом отделении на Невском, к нам повалили письма из лагерей: пришлите курева, чая и прочее, и мы собирали и отправляли эти посылки в Мордовию и в Коми. А потому и столовая была логична.

При том, что во многих православных церквях были трапезные, я не знаю ни одной, где была бы столовая. Да, была у «Армии спасения» и «Мальтийского ордена», но православные почему-то не считали это нужным…

Я же по-прежнему продолжал ходить в Ленсовет, где познакомился с интересным человеком Федором Федоровичем Чубом, который представлял Транснациональную радикальную партию – партию ненасилия, ратующую за отмену смертной казни; да еще и с Ганди на логотипе. Мне представлялось, что это отвечает всем моим гражданским запросам. И принцип этой партии заключался в том, что они стараются в свои ряды включать так называемых ВИПов.

Яков Гилинский, адвокат, член Транснациональной радикальной партии:

«В Петербурге эту международную организацию представляла одна довольно толковая женщина, которая устроила собрание – меня на него тоже позвали. Я хорошо помню, что на нем был и бывший ректор Ленинградского госуниверситета – академик Александров; Николай Аржанников – один из первых, если не единственный офицер милиции, взбунтовавшийся против того, что было, организовав профсоюз милиционеров. Меня вдохновило то, что было на первом собрании, поэтому я вместе со всеми поехал в Рим.

Самое для меня важное, что в декабре 1993 года они организовали в Брюсселе Международный конгресс за отмену смертной казни во всем мире до 2006 года. В России уже был введен мораторий, но там я выступал за полную отмену смертной казни и отмену пожизненного лишения свободы. Радикальная партия выпускала журнал “Hands of Cain“ (“Руки прочь от Каина“) – в номере, посвященном этому брюссельскому конгрессу, я случайно оказался на фотографии, а кусок моего выступления там был опубликован.

Затем, когда началась война между Сербией и Хорватией, радикальная партия решила поехать в Загреб, чтобы доносить свою либералистскую и антивоенную повестку. А я поехал вместе с ними. И мы остановились в гостинице, где все первые этажи были заложены мешками с песком на случай обстрелов – я такие мешки с песком хорошо помню по блокаде Ленинграда…»

Соответственно, в начале 1993‑го, как обещал Федор Чуб, все должны были поехать в Рим на конференцию Транснациональной радикальной партии. Поскольку поездка организовывалась для всей России, то московское отделение партии в лице Коли Храмова выкупила чартер из Москвы. В итальянском посольстве о нас уже были предупреждены. Тогда я еще и в «Русско-немецком обмене» сказал, что еду в Италию – и они предложили отвезти меня из Рима в Мюнхен и Берлин.

Все здорово, только вот для вылета нужен загранпаспорт, а у меня его не было. Что уж там – прописки не было. Я подумал, что получить при таких обстоятельствах загранпаспорт – немножко фантастика, но чудеса случаются.

И вот, прихожу в переулок Антоненко в ОВИР, который занимался выдачей загранпаспортов. Заполнил там анкету: в графе «место жительства» написал «отсутствует», про трудовой стаж тоже написал честно, что работал на сезонных и временных работах по всей территории СССР. Чиновник вылупил глаза: «Парень, ты в своем уме? «Скорую» случайно не вызвать?» Я его спросил: «Что случилось?» А случилось, точнее, не случилась – прописка. Еще и поднадзорное дело… И написал на анкете красными чернилами, что в рассмотрении отказано: «Пошел к черту!»

Я, в расстроенных чувствах, зашел за угол – в Комиссию по правам человека к Юлу Рыбакову, а он оказался в Москве, зато на месте был его секретарь Комиссии Роальд Пясковский, который меня выслушал и сказал, что проблемы не видит.

– Как проблемы нет, если не дают?!

– Понимаешь, – говорит он, – ОВИР находится в подчинении Комитета по внешним связям…

– Ну и что?..

– А то, что тут в коридорах где-то бегает его председатель Путин, – объяснил Роальд. – Давай сейчас письмо ему напишем, ты его поймай: если поставит резолюцию, так я уверен, что все пройдет.

Думаю, а что, Мариинский дворец я знаю, ходить люблю: поймать Путина – поймаю. И Роальд действительно написал письмо, что Комиссия по правам человека обращается к Комитету внешних связей с просьбой в виде исключения предоставить руководителю «Ночлежки» Соколову загранпаспорт, потому что ему надо ехать устраивать международные связи. Я подумал, что бред полный, но вдруг выгорит. С письмом в руках, в коридоре около Белого зала, я действительно увидел Путина:

– Вот, Владимир Владимирович, можно обратиться к вам с вопросом?

– Можно. – Видно, примелькался уже, как тень дворца – мужик в сапогах.

– Мне надо ехать, а паспорт не дают.

Он говорит:

– А куда надо ехать?

– Сначала в Рим, потом в Германию.

– Ну, хорошо, – сказал он. Поставил на письме резолюцию «немедленно выдать паспорт».

Я быстренько забрал, пока чернила не просохли, и побежал от него подальше на Антоненко. Пришел: «Вот! Давай!» Лицо чиновника передать сложно, оно было немножечко вытянуто и изумленно: «Приходите послезавтра». И правда, у меня на руках оказался паспорт, который я отдал Чубу, а тот повез в Москву за итальянской визой. Но с поездкой в Мюнхен нарисовалась проблема, что мне никак не получить немецкую визу: паспорт в Москве, а я с немецким консульством в Петербурге. Тогда в «Русско-немецком обмене» сказали, что я смогу зайти в посольство Германии в Риме и получить визу там. И я стал готовиться к поездке. Еще в 1992 году я познакомился с дивными сотрудниками из Ленинградского Зонального научно-исследовательского института экспериментального проектирования, которые в том числе проектировали крышу для СКК. Тогда они предложили шикарную идею – делать для бездомных дома из блок-контейнеров (грубо говоря, бытовки, которые сейчас можно увидеть на любой стройке). Они разработали проект на 60 человек, предусматривающий и спальни, и столовую, и медицинский блок, и даже небольшой изолятор. Собрать такую конструкцию можно было за два месяца на любом участке – лишь бы были коммуникационные точки для подключения. Это стало бы идеальным решением проблем для города. Они это сделали сами в надежде, что мы это пробьем, а они станут основными подрядчиками. Идея тогда казалась массовой: в городе 22 района, один комплекс вмещает в себя 60 бездомных, а сколько их вообще?.. Они придумали это первыми в мире.

На дне

Каждому нужна крыша над головой

…Благодаря небольшой массе и разборности конструкций здание при необходимости легко переносится на другую территорию. Общая площадь ночлежного дома – 1209 м², полезная – 1118 м². Затраты на строительство с учетом стоимости материалов, расходов на доставку блок-контейнеров, зарплаты строителям и выплаты налогов 230 000 долларов.

Ночлежный дом состоит из двухэтажной основной части и одноэтажной пристройки. На первом этаже основной части размещены санитарно-гигиенический и административно-хозяйственный блоки, работает медицинская служба, в том числе изолятор (с отдельным входом).

На втором этаже находится спальный блок с 2–3‑местными комнатами. Одна из комнат отведена под кухню самообслуживания. В небольшой одноэтажной пристройке расположена столовая, рассчитанная на двухразовый режим питания (утром и вечером). Она может работать, используя готовые обеды или концентраты.

При необходимости размеры обеденного зала на 30 посадочных мест увеличиваются за счет присоединения новых блок-контейнеров.

Ночлежный дом будет размещен в микрорайоне, где есть возможность создания рабочих мест для бездомных.

Тогда, перед поездкой, Петя Охта нарисовал нам открытку с бабушкой, и мы сверстали буклет про блок-контейнеры. Заказали печать у Евгения Кузьминского, который сидел на «Пушкинской» и издавал журнал «Петербургские чтения», где, собственно говоря, и была опубликована первая статья про бездомных. Кузьминский нам сказал, что, конечно, отпечатаем все в цвете, на английском и немецком, мол, все будет. Прихожу накануне вылета, а все сырое, несфальцованное (не сложено по сгибам). С Кузьминским так всегда получалось.

В итоге я весь день разрабатывал мелкую моторику, чтобы набить целую сумку этих брошюр, сесть в «Красную стрелу» и продолжить это увлекательное занятие. Плюс на ризографе на итальянском, английском и немецком языках мы сделали листовки о «Ночлежке». В сумку я сложил все это, плюс фотоаппарат и диктофон, – короче, все, что нужно для захвата мира.

На следующий день в Шереметьево я встретил всех: Якова Ильича, Витю Резункова с «Радио Свобода»[7], бабушку русского феминизма Олю Липовскую. Мне выдают паспорт с визой. В Шереметьево меня заставили сдать всю мою ценную ручную кладь – всю технику в багаж. И я остался без ничего.

С Витей Резунковым мы выпили немного вина в самолете, и после приземления все вместе отправились получать багаж. Мне показали на несколько ждущих нас автобусов. Только вот моей сумки все нет и нет. Как класса! Я начал судорожно бегать в панике – у меня же там фототехника, у меня же там диктофон, инструменты, листовки, самое главное – брошюры. Как же я вообще без портфеля? Пока я там бегал с криками «Где мой багаж?», все автобусы уехали. Как потом выяснилось, эти подумали, что я в том автобусе, а те подумали, что я в другом автобусе. Багаж, к моему удивлению, нашелся через полчаса, почему-то он затерялся. Мне-то что, господи, у меня же деньги есть – две тысячи немецких марок! Чего мне бояться? «Русско-немецкий обмен» перед вылетом дал мне деньги на покупку билета «Люфтганзы» из Рима до Мюнхена. Моя задача была очень простая – я должен был в Риме пойти в немецкое посольство, получить визу и купить билет.

Я не растерялся, ведь название улицы я знаю – Виа Аурелия. Приехал я из европейского города под названием Санкт-Петербург, где этих гостинец международных пять основных – «Астория», «Европейская», «Прибалтийская», «Пулковская» и «Октябрьская». Заблужусь, что ли? Улица известна – любой таксист довезет. И тут водитель задает мне вопрос: «А в какую гостиницу?» – «В международную, – говорю. – Ты что, не понимаешь, что ли? В международную… Интернешнл, мать его, хотел». А у них все «хотелы» – интернешнл! Потом я выяснил, что длина этой улицы 35 километров – и повсюду отели, даже хостелы – междунардные. Я понял, что попал… Таксист стал выпытывать, куда я приехал. «На конгресс Транснациональной радикальной партии!» – бравирую. А он в недоразумении – что за партия такая. «Какой народ дикий!» – думаю. Если у нас проходит конгресс какой-нибудь партии, так все об этом знают, везде растяжки. А здесь он не знает, что в его городе творится. Я вспоминаю фамилии – Марко Панелла, Эмма Бонино… Европейский парламент… Так он наконец понял, куда меня везти. Захожу – там все стоят, регистрируются, улыбаются.

Но дальше настало другое приключение – получение немецкой визы. На следующий день с утра было пленарное заседание, а потом перерыв, и мы пошли в центр Рима прогуляться. Вдруг я вижу, вот он, офис «Люфтганза». И на всякий случай решаю купить билет, мне его запросто продают. «А виза, что ли, не нужна?» – удивляюсь. – «Нужна. А у вас что, нет? В любом случае, вы ж билет хотели – мы вам его продали». Билет, естественно, был самым дешевым и невозвратным. Дела… Но все равно в немецкое посольство надо идти. С трудом я нашел его среди запутанных улочек старого Рима, карты которого у меня даже не было, а там анкеты – только на немецком и итальянском. Я тычу барышне факсом: она кивает, мол, да-да, получили, анкету-то заполняйте. До сих пор не знаю, что там была за половина вопросов, правильные ли я на нее дал ответы… Но с трудом заполнил. И спустя день на руках у меня была виза.

А помимо визы, в Риме я преследовал и личную цель. Наша регистратор Ксюша на тот момент уже стала моей женой, и когда я полетел, то хотел привезти молодой возлюбленной очень хороший подарок. По моим советским стереотипам женщине нужны были сапоги, тем более по телевизору шла реклама «Купи жене сапоги!», и я нашел, бордовые, на высоком каблуке, очень элегантные. А потом всю дорогу носился с ними и со своим агитационным набором.

Так я полетел в Мюнхен, где меня от «Русско-немецкого обмена» встретила Штефани Шиффер, закончившая факультет славистики. Она меня сопровождала и была моим кошельком, очень бережливым кошельком. Приезд спонсировал Фонд Генриха Бёлля.

В первый же вечер мы поехали в гостиницу, там бросили вещи и затем пытались найти, где бы поужинать. В это время оставались открыты только совсем рестораны или кебабные, работавшие за кэш, который нужно было снять с карточки Штефани. Полночи мы ходили по Мюнхену, где банкоматы тогда были еще большой редкостью, но стоило нам что-то найти, Штеффи махала руками – нет, нет, нет, этот банк поддерживает поставки оружия в Африку и тому подобное. На самом деле просто не попадалось ее банкомата, где комиссия была бы меньше. В Мюнхене я пробыл пару дней.

Потом мы отправились в Берлин, где я выступал на каком-то собрании – мне хлопали, жали руку и обещали, что все будет хорошо. Врать не буду, стало лучше. Но не поэтому. В этот же приезд я познакомился с францисканским монастырем в Панкове, который потом захотел прислать нам свою послушницу для работы в столовой: «Возьмете?» – «Так чего ж не взять? Но где она будет жить?» Монастырь все брал на себя, а Катарина Метцнер у нас просто работала. Сейчас мне думается, что это была такая форма контроля – они хотели посмотреть, так ли все, как я рассказываю, а францисканский монастырь тогда уже открыл свою «Полевую кухню» в Берлине.

Сестра Катарина стала работать у нас в начале осени, а с первым снегом приехала и команда «Второго» немецкого телеканала ZDF во главе с Дитмаром Шуманом с идеей снять фильм о том, как немецкая волонтерка работает в столовой для бездомных. Тем более что все это было в преддверии Игр доброй воли, которые должны были пройти в Петербурге на следующий год, – и город активно пиарил себя за границей. Журналисты приехали к нам и собирались сделать большой фильм о бездомных, о том, как Катарина работает в столовой. И, значит, вот мы начали снимать. А в первый же съемочный день я предложил поехать снимать картинки на Южном кладбище около Пулково. Там есть целый участок так называемых «безродных могил», идущих под номерами, никто не знает, кто там захоронен. Но нам объявили, что снимать нельзя – нужно специальное разрешение от Управления по ритуальным услугам. В общем, пришлось звонить в Ленсовет, просить Комиссию по соцполитике делать письмо в ритуальную службу. День уже клонился к закату – через Мариинский дворец мы добрались до них на Первую Советскую только к вечеру. Они сидели за круглым столом и будто нас специально ждали – разрешение на съемку мы получили.

На следующий день, когда мы собирались поехать снимать, появилась барышня с фотоаппаратом, которая снимала бездомных. Я рассказал ей, что сейчас мы едем на кладбище снимать могилы, и вообще, не хотите ли поехать с нами? Таким образом у нас в «Ночлежке» появилась Лариса Петрова.

Кроме могил в фильм вошли диалоги с бездомными, разговоры со стариками в самой «Ночлежке» и с клиентами в столовой, интервью с нашим персоналом, например, с Ларисой Евгеньевной и Ниной Александровной, которые работали вместе с Катариной.

Кстати, к этому же времени относятся заявления Собчака в газете «Смена», что бездомности в Петербурге не существует – она придумана журналистами. Эта фраза попала в сюжет Дитмара, который долгое время был корреспондентом ZDF в Москве, прекрасно говорил по-русски, знал Россию и совершенно четко понимал, куда он попал.

Дитмар Шуман, спецкорреспондент ZDF:

«Это было кроткое время после развала Советского Союза и после объединения обоих немецких государств – Второе Немецкое телевидение в Берлине думало о том, чтобы показать нашим телезрителям в Германии, какое положение царит в бывших социалистических странах на Востоке. Мы имели контакт с группой молодых энтузиастов в Берлине, которые помогали в Питере, – и решили снимать там. Поехали в Санкт-Петербург и снимали с Валерием Соколовым и немецкими помощниками.

Феноменальный успех фильма я связываю с тем, что подавляющее большинство немцев имели очень хорошие знания о России, о Советском Союзе – прежде всего в бывшей ГДР: на востоке Германии люди имели отличные контакты с русским населением. И поэтому такое положение дел в первые годы после развала Советского Союза подталкивало многих людей помогать России. И поэтому получили большую поддержку».

Фильм получился почти на 45 минут и был выпущен под Рождество 1993–1994 годов в Германии. А в Европе под Рождество принято жертвовать на благотворительность. И я не мог предполагать такого фантастического успеха фильма. Выяснилось, что денег очень много. Даже Дитмар звонил мне и говорил: «Валера, это феноменально!» Тогда я сразу обратился к «Русско-немецкому обмену»: денег много, давайте купим «Ночлежке» дом: неиспользуемые детские сады можно было купить за копейки. Но «Русско-немецкий обмен» занял жесткую позицию, сказав – деньги деньгами, но государство должно выделить вам здание под ночлежку с какой-то зоной. Я их долго убеждал, что никакое государство (и уж тем более никакое правительство Петербурга), особенно пока у власти Собчак, ничего не даст «Ночлежке». И вот почему.

В 1994 году, в преддверии Игр доброй воли (альтернативы Олимпийским играм, которую предложил Советскому Союзу в 1984 году Тед Тернер, когда сначала бойкотировалась Московская Олимпиада, а потом Олимпиада в Лос-Анджелесе) вся мэрия стояла на ушах, предвкушая приезд туристов, вылизывала город.

На дне

Из интервью замначальника Управления общественной безопасности ГУВД Олега Корякина:

Кроме социальной стороны этой проблемы [бездомности] есть еще и правовая. Мэр издал распоряжение, устанавливающее порядок регистрации граждан в нашем городе. Органы внутренних дел принимают меры воздействия к тем, кто уклоняется от нее. Они не связаны с выдворением за пределы города и области, хотя и такой пункт в распоряжении есть.

Мы с самого начала скептически относились к решению о выдворении. В Москве, например, это практически ни к чему не привело, хотя были попытки вывоза за пределы Москвы и области лиц, уклонявшихся от регистрации после предупреждений и штрафов. Было бы бессмысленно рассчитывать, что этот институт заработает: для выдворения нужны средства, нужны билеты, кто-то должен платить, а денег нет. А кому интересно заниматься приемом бездомных на новом месте, оказывать им социальную помощь, устраивать на работу? Но институт регистрации на территории Санкт-Петербурга действует. 33 898 человек оштрафованы за нарушение правил регистрации. Мы систематически чистим места пребывания такого рода граждан: станции метро, рынки, гостиницы, общежития.

Что взять с бездомного? Денег у него нет ни на штраф, ни на регистрацию…

Мы проводим эту работу избирательно. Она направлена не против лиц без определенного места жительства, которые оказались на самом “дне”, они нуждаются прежде всего в социальной помощи, а в первую очередь, против криминальных элементов.

В прессе было сообщение, что в ГУВД предполагалось выделить территорию воинской части под размещение на время Игр доброй воли тех, кто проживает в городе “незаконно”. Как вы можете это прокомментировать?

Я совершенно официально заявляю, что подобных проектов не готовилось и никаких распоряжений на этот счет ни по нашей линии, ни по линии мэрии не издавалось. Конечно, в преддверии Игр доброй воли были проведены три профилактических рейда по наведению порядка в городе. В ходе этих операций большое число лиц привлечено к административной ответственности, в том числе за уклонение от регистрации. Задержано немало преступников, среди них и находящиеся в розыске. Но никаких выдворений не происходило, и правовых оснований для этого никто не разрабатывал.

Значит, бездомные могли спать спокойно на своих чердаках во время Игр доброй воли?

Бездомным нужно самим о себе подумать. Не надо ждать помощи от кого-то, если ты не до конца деградировал и можешь как-то изменить свою жизнь. Но социальная помощь все же должна быть более эффективной.

Во время «Олимпиады‑80» всех неблагонадежных людей отправляли за 101‑й километр. Собчаку задали вопрос, будут ли они выселять бездомных из-за Игр? На что он ответил, что выселять некого – проблема бездомности в Петербурге придумана журналистами. Все посмеялись, но запомнили. Увидев фильм Дитмара о «Ночлежке», какие-то немецкие конфиденты Собчака возмутились, что все это искажение действительности, а Анатолий Александрович – прекрасный демократический человек и отличный мэр, в чьем городе нет таких проблем. Дитмар позвонил мне с вопросом, готов ли я приехать в Мюнхен на встречу с Собчаком, чтобы подтвердить заявленное в фильме? Я сказал, что, конечно же, готов.

Собчак выступал в местном университете, где пафосно рассказывал, как он боролся с тремя китами – номенклатурой, КПСС, КГБ. Потом случились вопросы из зала, и одна барышня спросила: «А что бездомные?..» И Собчак, противореча своему интервью в «Смене», начал говорить, что бездомность придумана журналистами, начал рассказывать, что в городе с 1993‑го работает несколько ночлежных пунктов для бездомных… Присутствующие возразили, что никаких приютов нет, а знают они только о «Ночлежке» на Пушкинской, 10.

Дитмар Шуман, спецкорреспондент ZDF:

«Во время визита господина Собчака в Мюнхене мы попробовали снимать с ним интервью в Мюнхенском университете. И я его спрашивал, почему он и начальники города Санкт-Петербурга не помогают бездомным в Питере, а также всем бедным. Он очень нервничал, когда отвечал».

«Не знаю там никакой “Ночлежки”, – сказал Собчак, несмотря на то что в декабре 1993 года “Ночлежка” организовала именно там, на Пушкинской, избирательный участок для бездомных для голосования на референдуме по принятию Конституции. – И вообще Пушкинскую мы уже давно определили под передачу “Пятому каналу”». Тут я открыл рот сам – я слышал об этом первый раз, а он говорил как о само собой разумеющемся. Это стало абсолютным шоком, ведь в 1992 году Собчак лично подписывал рамочное соглашение о передаче «Пушкинской» художникам.

Нарусова же в кулуарах тогда сказала дивное, что верить газете «Смена», где было опубликовано интервью Собчака с выпадами в сторону бездомности, не стоит – она желтая. А ZDF быстро понял, что к сюжету Дитмара вопросов быть не может, а все происходящее – лакировка со стороны Собчака, чтобы иностранцам было не страшно приезжать. Только он не учел, что выглядит, как советская номенклатура, утверждающая, что в СССР все хорошо, ведь в Европе все прекрасно знают, что такое бездомность.