Настоящий материал (информация) (произведен, распространен и (или) направлен) иностранным агентом (Борисом Борисовичем Гребенщиковым), содержащимся в реестре иностранных агентов) либо касается деятельности иностранного агента (Бориса Борисовича Гребенщикова), содержащимся в реестре иностранных агентов).
Нелепый конец для того, кто так долго шел иным путем;
Геометрия лома в хрустальных пространствах.
…
Еще один, упавший вниз, еще один, упавший вниз
На полпути вверх.
Б. Гребенщиков[8]. Еще один, упавший вниз
И началась война за Пушкинскую – художникам предложили переоформлять отношения на созданную Курковой организацию, но все состояли в «Свободной культуре», поэтому перескочить – значило предать. Никто не пошел на эту сделку: лишь те, кто имел жилье в Петербурге, съехали, но большая часть осталась.
У дома отрезали все коммуникации: отключили воду, пытались отключать электричество, а умельцы прокидывали электрические концы к другим зданиям, и свет снова был, а воду таскали ведрами из соседних зданий. Художники тогда провели во дворе большой перфоманс – из батонов они сложили чучело Собчака, а потом все дружно съели мэра.
Юлий Рыбаков, председатель Товарищества «Свободная культура»:
«Поначалу, когда я еще был депутатом Ленсовета и председателем первой Комиссии по правам человека, мне удалось убедить депутатов, что “Ковчег XXI век” на Пушкинской – то, что надо сберечь. Сначала было решение Ленсовета о создании там культурного центра, и мэр города А. Собчак не препятствовал, но и не помогал, а его чиновники бесились, что дом в центре города выпал из рук.
И неожиданно под конец 1994 года мы вдруг узнаем, что, оказывается, Собчак подписал распоряжение передать дом ВГТРК СПб под ремонт с последующим заселением работниками телевидения и созданием там альтернативного культурного центра. Естественно, поскольку тогда пресса была достаточно свободной, мы привлекли всех, кого могли. Построили баррикады, сказали, что мы не уйдем. Наташа Пивоварова, замечательная певица, организовавшая у нас группу “Колибри”, вышла на баррикады с ребенком в одной руке и гранатой в другой – пусть только сунутся».
Сергей Курехин, когда все повылазило наружу, давал интервью и прекрасно сформулировал, что Собчак поступил не очень красиво: “Он подкрался сзади к свободной культуре и попытался ее трахнуть”. Брали это интервью у Курехина в арке, прямо у входа в столовую “Ночлежки”».
А у нас все начало складываться после показа фильма на ZDF. Неожиданно на «Пушкинскую» приехала семья из двух немецких врачей общей практики. Приехали не от «Русско-немецкого обмена», не от миссии «Врачи без границ», а просто так. Они сказали, что взяли отпуск и приехали сами, чтобы помочь, потому что не очень доверяют организованному сбору денег. И я рассказал, что у нас есть давно планировавшийся проект – издавать собственную газету, но нет мощностей это делать. И они предложили купить нам компьютеры.
Всплески немецкой благотворительности я бы отнес к комплексу вины за Вторую мировую войну: блокадный Ленинград – все это на подкорке, ведь им полвека рассказывали о преступлениях нацизма. Может быть, поэтому, когда Петербургу (России) стало плохо, немцы первые откликнулись и начали помогать, плюс протестантское милосердие никто не отменял.
Я ошалел, когда они согласились купить компьютеры: зверь – дикий, деньги – неимоверные. Но они сказали, что двадцать с лишним тысяч марок у них есть, они готовы. Наверное, потому что дуракам везет… Начал судорожно бегать по городу по обменникам, меняя марки на рубли (в одной кассе столько налички просто не было), и искал компанию, которая будет готова продать нам несколько компьютеров. В итоге нашли Neva Link и взяли четыре 386‑х компьютера для работников предполагаемой редакции и один 486‑й, помощнее, для верстки.
Общая компьютерная грамотность у нас была около нуля, поэтому, ничего не понимая в компьютерных делах, я пошел в «Техническую книгу» на углу Невского и Пушкинской и попросил программу, чтобы тексты печатать, – дали Word 2.0. Втыкаю установочную дискету в комп – никакой реакции. Психую, неужели обманули. Вернулся: «Ребята, что-то вы мне не то продали, давайте возврат оформлять, но я уже коробку распечатал…» – «А что у вас такое?» – спрашивают. – «Какой-то курсорчик мигает и весь экран черный». Спросили, есть ли у меня вот такая картинка, показав заставку Windows 3.11. Не было такого, естественно: «О, так у вас нет операционной системы – еще и ее нужно купить». Приобрели.
Потом мы нашли верстальщицу Настю Лихницкую, которая говорила очень умные слова – их я помню до сих пор: «Альдус Пейджмейкер» – программа, в которой верстают книжки, а заодно и газеты. Благо поначалу Настя принесла пиратскую копию, а потом снова пришлось покупать.
За несколько лет до этого мы затеяли проект. В какой-то момент стало понятно, что если мы будем говорить только о бездомных и так далее, то в конце концов станет неинтересно; а если говорить о целом спектре проблем – показывать, что во всех областях существуют дыры, которые государство не имеет возможности заткнуть, то это будет полезно как для общества, так и для государства.
Этим проектом стала книга «Петербург начала 90‑х. Безумный. Холодный. Жестокий». Еще в 1992 году «Ночлежка» превратилась в справочное бюро для журналистов в области НКО, ведь у нас был массив контактов. Плюс книга планировалась как социологический анализ того, в каком виде город трансформировался из Ленинграда в Петербург, ведь в советское время рисовали благостные картины – мол, у нас везде прорывы, но есть отдельные недостатки. В этой книге впервые были названы достаточно болевые для города точки, которые раньше просто замалчивались: та же самая бездомность, СПИД, безнадзорные дети, проституция, наркотики, сексуальные меньшинства, самоубийства, которые вообще были табу в советское время, – все то, о чем в обществе вообще не говорили, о чем не было ни одного открытого социологического исследования. Да и как они могли быть в стране, где даже Уголовный кодекс – для служебного пользования. При этом наша книга планировалась не только для специалистов, но и для иностранцев, которым тогда была интересна жизнь Петербурга, и они выстраивали свои отношения с Россией. Тем более что в конце книги был перечень всех действующих на тот момент в Петербурге общественных инициатив.
С техникой мы закрыли вопрос стараниями немцев (кстати, в 1993 году благодаря францисканскому монастырю в Панкове у нас появился ксерокс). В то время даже в мэрии Санкт-Петербурга копировальный аппарат был чуть ли не один на весь Смольный – огромная машина «Минолта», к которой допускали только со своей бумагой. У «Ночлежки» поначалу тем более ничего не было, но нам постоянно нужно было делать копии – принтер стоял только матричный, а бланки для бездомных вечно кончались, да и нужно было регулярно тиражировать документы в различные инстанции, выдавать направления и справки бездомным…
Когда я в очередной раз был в Берлине, то поделился с францисканцами этой проблемой, и они выделили нам денег на покупку ксерокса, который, в отличие от компьютеров, я запросто нашел в местном магазине и счастливо потащил в Петербург через Москву прямо на руках, а коробка весила ни много ни мало – 35 килограммов. В аэропорту Шонефельд на упаковку наклеили предостережение «хрупко». Но в Шереметьево я специально пошел к грузчикам терминала и дал им денег, чтобы они аккуратно вынесли мою долгожданную канцелярскую обновку на руках. За 10 долларов они радостно согласились это сделать: надо было видеть, как все оголтело хватали свой багаж с ленты, а мне вынесли из отдельных дверей.
И я поехал на Ленинградский вокзал, где сел в поезд без всяких проблем. На следующий день пришел в офис к знакомым, с которыми мы познакомились на конференции в Риме, со специально купленным для них вискарем из «дьюти фри», а они сидят с поникшими лицами – смотрят по телевизору, как танки лупят по Белому дому. Оказывается, когда накануне обстрела в Москве были беспорядки и ввели комендантский час, я запросто промчался на такси сквозь город с копировальной техникой в руках, которая вообще-то могла тиражировать любые листовки во время этих событий.
Кстати, в дальнейшем эта упаковка из-под копировального аппарата, оставленная в автоматической камере хранения на Ленинградском вокзале под шифром «1996», по договоренности с известными людьми сыграла свою роль в событиях начала июня 1996 года, которые все знают как «коробка из-под ксерокса». Не зря же с молодыми реформаторами во время выдачи приватизационных чеков установили отношения. (Шутка!)
И вот есть ксерокс, немецкие врачи помогли с компьютерами, но, собрав русские тексты для книги, мы вспомнили, что их надо переводить, а для этого нужен носитель языка. Тут кто-то рассказал, что на Васильевском, в аптеке Пеля, есть мансарда, захваченная художниками, куда давно уже прибилась английская художница Лиза Хинтон, о которой «Пятое колесо» даже снимало сюжет: она сидела в ватнике, ушанке и с «Беломором» и смачно материлась по-русски. Выяснилось, что Лиза в составе делегации британских студентов арт-колледжа приехала в Петербург, познакомилась с петербургскими художниками, которые жили на Пелях, и затусовалась здесь, в Петербурге, на много-много лет. Конечно, мы с удовольствием пригласили ее на работу, тем более она была стопроцентно нашим клиентом – международный бомж. Книга вышла с параллельным переводом Лизы на английский язык.
Прекрасно понимая, что работодатели не горят желанием трудоустраивать бездомных, да еще и Трудовой кодекс запрещает брать людей без прописки на работу, мы решили пойти по принципу «помоги себе сам», создав рабочие места от себя. Мы намеренно планировали идти на провокацию, нарушая законы, ведь если бы нас и бездомных начинали бы преследовать за то, что они не платят налоги, то мы бы потребовали легализовать этих людей. В то время была объявлена свобода предпринимательства в области СМИ и была отменена цензура, выпуск газеты был самым простейшим вариантом дать людям заработать. Тем более таким образом мы ломали стереотип, показывая людям, что бездомные не просто привычно попрошайничают на улице, а стремятся делать что-то полезное – продавать информацию, ведь они становились распространителями.
Газету мы затеяли еще в 1992 году, но тогда у нас не было возможности к воплощению этого проекта. Но чтобы не ушло чудное название «На дне», решили его застолбить, подав на регистрацию (свидетельство на регистрацию СМИ выдается с условием, что в течение календарного года должна осуществиться публикация первого номера), и то же самое проделали в сентябре 1993‑го. Когда действие второго регистрационного свидетельства в 1994‑м подходило к концу, то решили выпустить газету в обязательном порядке. Делали буквально на коленке: художники с Пушкинской помогали. Например, Света Носова из группы «Свои», делающей «царапки», создала дизайн логотипа для первого номера.
И мы предложили тем, кто приходит к нам за помощью, так зарабатывать себе на жизнь. Первые 10–20 номеров мы давали распространителям совершенно бесплатно, чтобы, продав их и получив оборотные средства, они могли вернуться за новыми номерами. Поначалу мы отдавали бездомным номера по себестоимости полиграфии, а продавать предлагали по свободной цене: хаос, инфляция, цены взлетали стремительно, а курс доллара в обменниках менялся по шесть раз на дню.
Полина Кирюшова, верстальщица:
«Визуальные концепции самой газеты регулярно менялись. Например, довольно долго подбирали “правильную обложку”, меняли под нее все. Особенность издания в том, что газету продавали бездомные – люди не самые опрятные с виду в силу обстоятельств жизни, а газетная краска тогда очень пачкала пальцы. И получали мы обратную связь – слишком темная обложка, быстро пачкает руки, сложно продать. Начинали делать максимально светлые обложки – вырезать фото по контуру, минимизировали все темное – соответственно, газета внутри тоже менялась. Но опять не то – на белой бумаге очень заметны отпечатки пальцев: уже не руки пачкаются, а газета становится грязной, и опять ее не покупают. Общались с типографией, много думали, опять все кардинально меняли. Находили некий “серый” вариант с минимальным расходом краски.
В общем где-то так и жили – нескучно. Это одна из лучших моих редакций. Еще и время было такое же – нескучное».
У нас даже были бездомные авторы – например, Анатолий Шиманский по кличке Ковбой, долгое время проживавший за границей, а по возвращении потерявший прописку. Бездомные постоянно становились героями публикаций, а значит, и их соавторами.
При этом мы преследовали и свою цель, получая возможность распространять информацию о том, что мы делали. Номера были тематические – мы рассказывали о тех НКО, которые работали в той или иной сфере.
На дне (№ 1)
ОТ РЕДАКЦИИ
«Уважаемый читатель, кто вы, нам неведомо, и, может быть, поэтому обращаться к вам весьма непросто. Нам немного страшно и тревожно выносить на ваш суд столь необычное издание, в котором не все найдут то, что хотели бы найти. Такая газета, как наша – “На дне”, – скорее всего для тех, в ком еще не очерствела душа, чей рассудок не затуманен поисками врагов государства Российского и не подвержен истерии социальной злобы. Эта газета о том, что окружает нас в повседневной жизни и от чего все мы стремимся убежать или откупиться мелкой купюрой, брошенной в коробку нищего на Невском проспекте. Путь от равнодушия до бесчеловечности наше общество проделало всего лишь за одну перестройку.
Богатые, средний слой и бедные существовали всегда и везде, при любых политических режимах, но кроме этих трех, основных, категорий населения есть еще и “дно”. Попасть на “дно” просто. Всем известно, что путь вниз легче и проще, чем вверх. “На дне” все по-другому. Без остановки вертятся жернова жизни, перемалывая людские судьбы, и вырваться из них практически невозможно.
Этот, по сути своей – “параллельный” мир мы попытаемся открыть для вас. Мир кривых зеркал, разрушенных надежд, пропахший дешевым одеколоном и суррогатами, со своими кумирами и дельцами, своими счастливчиками и неудачниками. Мир тех, кому сегодня приходится выживать в предельно тяжелых обстоятельствах.
Вы можете привести сотни доводов против “дна”, но от этого оно не перестанет существовать. Дно неискоренимо. Можно его просто не замечать, но оно будет жить по своим законам. Нам не хотелось бы ставить перед собой и перед вами сверхзадачи и суперцели. Мы приглашаем вас к размышлению о ценности и цене человеческой жизни, которая, к сожалению, падает гораздо быстрее рубля.
Дно всегда вело борьбу за свое существование. Сегодня его представители борются за выживание. Проще ли им, чем остальным? Трудно сказать. Путь выживания не всегда благороден и честен, он не усыпан розами, и вдоль него не растут лавровые деревья, из ветвей которых делают венки для победителей.
Нам совершенно ясно, что дело помощи “дну” почти безнадежно, а успех далек от замыслов, но в данном случае мы руководствуемся единственным и надежным человеческим принципом: спастись может лишь тот, кто сильно и искренне этого хочет.
Эту газету вы скорее всего получите от представителей “дна” – бездомных и нищих. Для них это – один из немногих шансов честно заработать на жизнь. Да поможет нам всем Бог.
Один из компьютеров мы передали в противотуберкулезный диспансер. Еще в тюрьме у меня обнаружилась эта классическая для бездомных болезнь. Поэтому, когда я вернулся в город, Яков Ильич познакомил меня с заведующей противотуберкулезным диспансером № 17 на Боровой Ниной Тихомировой, которая предложила делать бесплатные обследования для наших клиентов. Диспансер на это пошел, потому что прекрасно понимал опасность туберкулеза, плюс ко всему начали появляться новые формы резистентного туберкулеза, очень устойчивого к старым антибиотикам. В городе действительно была скрытая эпидемия туберкулеза.
На дне:
Из интервью заместителя главного врача по лечебной части ПТД № 17 Натальи Скрынник:
«В 1991–1993 годах проводились наблюдения за 250 бездомными, больными легочным туберкулезом, которые лечились в двух наиболее крупных туберкулезных больницах Санкт-Петербурга. 97 % из них составляли люди старше 30 лет. Почти ¾ больных уроженцы Санкт-Петербурга и Ленинградской области.
Многие бездомные заболевают туберкулезом в тюрьмах и колониях. 83,2 % обследованных ранее находились в заключении, причем около 100 человек имели больше трех судимостей. Почти 80 % были больны туберкулезом около 10 лет.
В этом году нагрузка на диспансер увеличилась и в целом, и по бездомным в частности. Если в 1993 году к нам впервые обратилось 178 бездомных, то за 10 месяцев этого года уже 194. Если считать тех, кто приходил второй-третий раз, то к нам обратилось 380 таких людей. В общей сложности переболели или больны туберкулезом около 60 % к нам обратившихся.
Госпитализируем мы практически всех нуждающихся с активными формами туберкулеза».
И в этот момент случилось страшное – у меня внезапно началась активная фаза туберкулеза, при том что я наблюдался в диспансере, куда регулярно ходил сдавать все анализы и пил поддерживающие таблетки. Но стало совсем хреново, вплоть до того, что с Невского проспекта от кинотеатра «Колизей», где я тогда жил, до Пушкинской вместо 10 минут я шел все 40 – летом, в ватнике. В течение месяца похудел с бодрых 90 килограммов в хилые 60. Страшно знобило и задыхался. При этом не бросил курить – просто перешел на ментоловые сигареты: стало чуть полегче курить, но не легче дышать. Поэтому мне пришлось лечь в больницу на Звездную.
В больницу я загремел в конце лета 1994‑го, а осенью, без меня, газета вышла – тогда ей занималась главный редактор Марина Дмитриева. И на первых порах газета была экспериментом чистой воды – стартовали мы с тиража 10 тысяч. Сначала мы выпускали ее раз в месяц, а дальше начались скачки́. «Ночлежка» же тогда перестала заниматься продовольственными карточками, потерявшими свою актуальность, закончилась программа по приватизационным чекам – в работе остались столовая, регистрационная, социальная и юридическая службы и распределение гуманитарной помощи, эпизодически всплывали грузы со стороны Комитета по гумпомощи.
Тем временем в больнице мне сказали, что надо готовиться к операции – поражена верхушка легких, надо отсекать. Тут мне опять же помогли немецкие связи: из Германии привезли препараты, современные антибиотики, благодаря которым я встал на ноги, ведь в наших больницах с этим были серьезные проблемы. В терапию ввели эти средства, и уже к концу ноября я чуть ли не бегал.
Пугала далеко не потенциальная возможность лишиться легкого, а то, что «Ночлежка» и «На дне» живут без меня. Прямо в соседнем доме с больницей жила Света Носова: мы купили специальный радиотелефон, берущий на расстоянии 800 метров, – и у меня в больнице появилась телефонная связь. А то что, там жизнь идет, газета выходит, а я лежу, как дурак?
Со мной в палате иногда был мужик, фермер из Гатчинского района Ленинградской области, он был на дневном стационаре: периодически из легких ему выкачивали воду. Мы познакомились и задружились. Как раз в этот момент от «Русско-немецкого обмена» пришло очередное предложение: «В Баварии планируется конференция, выздоровеешь?» В принципе я чувствовал себя уже нормально. И я поделился с Володей, что я в конце ноября или в начале декабря поеду в Германию на конференцию. Он помрачнел: «Сколько прожил уже и денег даже заработал, а за границей ни разу не был еще. Можешь мне организовать? Я за все заплачу: за билет, за визу, за гостиницу – за все». Немцы ответили, что не вопрос, он же сам за себя платит.
И мы поехали: тогда я своими глазами увидел, что такое культурный шок. Человек первый раз в жизни приехал за границу, в так называемую капиталистическую страну, Западную Германию, – и уже через два часа оказался в запое. Он сидел в номере, обложившись местным шнапсом, и бухал: «Ты не представляешь, – говорит, – ничего не прикручено и при этом не украдено, все везде блестит и сияет. Туалетная бумага в туалете не скручена!.. Слив работает! Сушилки работают! Ничего не поломано и не расписано матерными!..» Володя переживал этот шок, пока я работал на конференции.
Конференция была посвящена социальной работе – в те времена все крутилось вокруг так называемого «Третьего сектора» гражданского общества. Все прекрасно понимали, что, с одной стороны, Россия – великая страна и так далее, но, с другой стороны, в области социальных технологий – это абсолютно чистый лист для современного мира: когда соцуслуги оказываются по прописке, когда компьтеры стоят не в каждом учреждении, о чем можно говорить? Через пару дней конференция закончилась, а Володя счастливо вышел из запоя, огляделся по сторонам и понял, что он не в России. А нас пригласили в гости в предгорье Альп. Володя не понял, что за горы, где горы, как подниматься…
– Да вот, видишь, дорожка идет – она прямо до верха.
– Как? – говорит. – Засфальтированная?
Он, богатый человек из Петербурга, хоть и фермер, приехал «в заграницу» в лаковых туфлях. Как завещал Утесов, лопнул, но мужественно держал фасон, даже когда началась щебенка. Сбил в кровь все ноги, но его подвиг был вознагражден – на вершине горы стояли пивной бар и почтовое отделение… Спускались мы тоже с приключениями – по дороге в привокзальный бар на железнодорожном переезде мы встретили группу хоккейных фанатов. Как положено – с барабанами, с горнами и кричалками, но вдруг загорелся красный, и они, как зайцы, встали на светофоре. «Как это?» – выпучил глаза Володя. А в пивной его снова прибило: он увидел шкафчик с ячейками, где стояли шикарные кружки совершенно разного типа. «Выставка, что ли?» – спросил Володя. «Нет, они для местных. У каждого своя. Приходишь и берешь», – объяснили ему. «Ни фига себе! И никто не ворует?!» – прослезился он. – Они ж просто так стоят – приходи да бери».
И тогда, ошарашенный гостеприимной порядочной Германией, Володя решил отблагодарить появившихся друзей – по старорусской традиции – шашлыками. С утра мы пошли на Ратушную площадь на фермерский рынок, который схлопывается, будто и не было, часа в два дня. Купили мяса и пришли на участок к Эстер из «Русско-немецкого обмена», у которой гостили. У нас как – вышел да жарь в любом месте… Но она объяснила, что тут так нельзя, зато у соседа, типичного баварского бюргера, есть костровище. Она подвела нас, а там – бетонная оградка, высотой больше метра, вся набитая ветками, и вертел, Говорит: «Вот наше место, где мы свиней коптим, когда режем». И мы с несчастными двумя килограммами мяса, но пожарили.
А на следующий день Володю накрыл еще один культурный шок – окончательный. Когда мы поехали на «Фольксвагене» из Мисбаха в Берлин, чтобы лететь обратно в Петербург, то выехали на автобан, где единственное ограничение скорости – это минимальная скорость, а не максимальная. И тогда Володя попросился за руль: он ехал и плакал, говоря, что чувствует себя космонавтом.