Наполеон с лотка продает ордена,

Медали и выцветший стяг.

В 1991 году демократические силы Петербурга обосновались на Измайловском проспекте, 8, а «Ночлежка» тогда начала получать первую гуманитарную помощь. Шла она в основном из Германии. Мы обращались в Комитет по распределению гуманитарной помощи, но нам обычно отказывали, а тут вдруг позвонили и сказали забрать 20‑футовый контейнер с посылками. В них оказался простейший набор: консервированный хлеб, печенье, чай с сахаром, ветчина и что-то еще… Мы их сгрузили в наш подвал на Пушкинской, а потом раздавали всем бездомным: каждому по коробке в руки, а фиксировали выдачу в наших регистрационных картах.

Поскольку мы отдавали коробку под роспись, то дальше ее движение не контролировали. Но к нам неожиданно пришли менты с вопросом, действительно ли мы это бесплатно раздаем бездомным? Многие из них пошли торговать наборами у Кузнечного рынка. С одной стороны, было очень обидно, с другой – понятно: зачем бездомному эти баварские сосиски, если он может их продать и купить себе что-то? Даже если фуфырь – выпьет и согреется, а сосисками в петербургском климате особенно не разомлеешь.

В следующий раз гуманитарная помощь удивила нас всех. Позвонили и сказали, что есть контейнер с одеждой. Суперская вещь, кто же откажется от одежды? У нас люди полураздеты. Действительно, пришел целый контейнер, а внутри плотно упакованные кубы одежды метр на метр, перетянутые металлическими стяжками, – очень хорошо все это закатывалось в наш подвал… Разгружали полдня, а пока отдыхали, по городу моментально разнеслась весть, что в «Ночлежку» привезли одежду. Народ мигом набился – человек сорок, больше не вместилось, а остальные стояли и ждали на улице. Мы выкатили первый кубик и под восторженные взгляды, будто Бендер с Воробьяниновым стул вскрывали, открыли его. Он мгновенно расправился, став в объеме раза в четыре больше себя, и оказался горой пиджаков. Просто горой пиджаков!.. Мы стоим, смотрим, лежит эта гора пиджаков, бездомные молчат… Вдруг кто-то из сотрудников предложил, а давайте посмотрим, что во втором. Также торжественно выкатили второй куб – барабанная дробь, а там опять пиджаки.

И вот у нас лежит большущая гора пиджаков в приемном зале – и стоит толпа бездомных, которые тоже с ужасом на это смотрят. Штаны хотя бы – еще понятно, но пиджаки-то куда? Посчитать их невозможно – нужно проводить целую инвентаризацию, да и подробно их описывать бы пришлось. Они все были абсолютно разных типов, фасонов и размеров, даже национальные баварские костюмы были с декоративными пуговицами-листочками. Сказали, что гуманитарная помощь, люди собрались, откуда мы могли знать, что там пиджаки эти?.. Да и сказали же – одежда. Не возразишь. В общем, раздавали мы эти пиджаки год, некоторые приходили по второму разу – весь город завалили немецким секонд-хендом.

Когда я эту историю с пиджаками рассказал в Комитете гуманитарной помощи, все очень удивились. Одна барышня даже не поверила, приехала специально проверить, действительно ли пиджаки? Ну, конечно, нет! А то, что скоро все петербургские бездомные будут ходить в пиджаках и по ним можно будет их узнавать, так это ничего.

Потом нам все-таки пришел контейнер с низом. Но штаны были, мягко говоря, не для бездомных. Бездомные ведь не отличаются особой комплекцией, а там были штаны от 50‑го размера – для беременных мужиков. Я даже не возмущался особо, тем более что бездомные брали, чтобы это менять у бабушек на еду или продавать. Не проблема – это вопрос выживания, который человек решает самостоятельно. А то, что ему втюхивают то, что ему не нужно, – опять же не наша проблема, не мы же эту гуманитарную помощь собирали.

Вообще с гуманитарной помощью были сплошные казусы. В какой-то момент у нас появилась смешная барышня из Дании, которая спросила, чем она может нам помочь, что надо? Мы ответили, что, конечно, одежда. Также она увидела, что у нас только одна старенькая пишущая машинка. И в 1992 году она договорилась с каким-то капитаном, который из Дании шел в Петербург на барже, чтобы он взял гумпомощь для нас. Мы-то поговорили и забыли, а тут мне раздается звонок из порта, и говорят, приезжайте забирать вашу гуманитарную помощь. «Я, – говорит капитан, – стою на рейде. Завтра с утра уже планирую стоять у причальной стенки в грузовом порту».

Приезжаю – действительно есть баржа с капитаном, в трюме – мешки и коробки: «Забирай! Только сначала надо таможенную очистку пройти». Прихожу в таможню, а барышня меня спрашивает, что там. Объясняю, что знакомая из Дании отправила гуманитарную помощь.

– А что в коносаменте?

Я говорю:

– А что такое коносамент?

– Это таможенная декларация.

– А как она выглядит?

– У капитана возьмите.

– Так он к вам послал, чтобы вы таможенный досмотр сделали.

Инспектор пошел смотреть со мной, что в коробках, а я знать не знаю. Решили смотреть: развязали два мешка, действительно одежда. А вот в коробке оказалась печатная машинка с тамошней раскладкой с умляутами и так далее. Она ее запросто послала в страну, где еще недавно вся копировальная техника была на учете в КГБ. А клавиатуру-то в начале 1990‑х поменять дело плевое, конечно, но недостижимое. Говорю: «Ну давайте декларировать, раз прислали». Капитан стоит весь на нервах, потому что ему дальше нужно в Ладогу. Я ему предлагаю: мы сейчас груз разгрузим, а машинки ты повезешь обратно, потому что в Россию их не пустят. Он в ужасе: как я, дурак, на это согласился?! Я-то примерно понимал как – она ему каких-то денег заплатила.

А дальше началась беготня с оформлением этой государственной таможенной декларации. Таможня оказалась очень продвинутой: сказали, что с коносаментом нужно идти в кабинет, где сидит девочка, которая все это оформит в грузовую таможенную декларацию, а потом в сберкассу – платить пошлину, а касса прямо в порту – все продумано. «Ребята, совесть-то имейте, какая с нас пошлина?» – «Мы ж не звери, – улыбаются, – маленькая пошлина будет, мы все понимаем». Пришел – сидит вся замученная девочка, потому что таких, как я, там целый коридор, а она, бедная, несчастная, одна. Напечатала все на компьютере и отправила сделать распечатку с дискеты. Хорошо мобильников еще не было, потому что капитан там уже просто изошелся на говно: «Я сейчас на пирс все выгружу – и отвалю!» Я ему объяснял, что он права не имеет – таможню ждать надо. А он рассказывал, что это мой груз и «сам разбирайся».

В итоге я получил эту дискету, побежал к таможенникам, а у них обед. Я уж набегался и решил не сдаваться, вычислил, где у них столовка. До сих пор помню эти лица: прихожу – сидят, жрут. А я им: «Ну что, мужики, бездомные мерзнут. Вот дискета. Вот распечатка. С машинками решили – остаются на борту, он их даме в Данию вернет». Дали добро. У меня все это время грузовик стоял, в который надо было перетаскать целый забитый вещами носовой отсек. Благо, пропуск дали – машину к пирсу подогнать. Короче, растаможились.

Во всем этом безобразии внутри груза нашлись неиспользованные женские колготки, валом наваленные без всяких упаковок. Мы, сколько могли, раздавали, а потом эти колготки меня достали уже окончательно – стоит огромная коробка посреди зала. Да и барышни бездомные, которых по статистике не больше 30 %, на меня как на сумасшедшего смотрят, когда я их спрашиваю, не нужны ли колготки? Уличные бездомные женщины жили стаями, а к нам в основном приходили просто те, у кого прописки нет, – им колготки просто не нужны, а уличным подавно – в театр, что ли, ходить? Лучше уж рейтузы. Благо муж одной нашей сотрудницы оказался предпринимателем и все остатки чулочно-колготных, всех утомившие, у нас купил.

Довольно быстро мы поняли, что рассчитывать на гуманитарную помощь – плохая идея. Организация сама должна зарабатывать на свои нужды. И в мае 1992‑го мы организовали большой концерт из групп ленинградского рок-клуба в ДК Ленсовета. Концерт Памяти Пионерской организации им. Ленина: мы надеялись, что организация померла наконец-таки с концами, поэтому решили устроить ей поминки, которые вели эпатажный Кирилл Миллер и танцовщик из «АукцЫона» Владимир Веселкин. А заодно и принять зрителей в ряды пионеров в последний раз, но никто не рискнул подняться на сцену, когда мы пригласили. На афише так и было написано, что концерт – в помощь организации «Ночлежка». Мы пробовали любые ходы для зарабатывания денег. И тогда на концерт взяли много бутылочного пива на пивоварне Степана Разина, чтобы торговать им в фойе. Как выяснилось, рокеры пиво не очень любили, поэтому всей «Ночлежкой» мы допивали пиво, чтобы вернуть тару, а значит, и какую-то часть денег. Помню, как кто-то в обеденный перерыв, икая, сказал: «Ну, давайте его уже в банки перельем и вернем наконец тару!» – «Не, тогда эту бадягу будет окончательно невозможно пить», – донеслось обреченно.

Алексей Алексеев, фронтмен группы «Осколки», пионер-волонтер «Ночлежки»:

«В “Ночлежке” сначала появился мой приятель по техникуму Олег Иконников и заявил мне: “Хватит дурью маяться – тут кое-какая работа есть”. Я спросил, платят ли денег? “Не то чтобы, зато весело”, – ответил Олег.

Сначала мы строили столовку для бомжиков, причем за работу на строительстве этой самой столовки платили достаточно скромненько, мягко говоря. А вот если ты оставался сторожить склад и конторку (соседнюю дверь с этой самой столовкой), то выходило чуть-чуть побольше. И плюс по ночам там можно было репетировать. У меня была группа “Осколки”: с моей точки зрения, это был панк-бит; бит – потому что простая хорошая музыка а-ля “Битлз”, а панк – потому что мы играть не умели.

Мы жили в едином творческом порыве: надо понимать, что Пушкинская, 10 – это такая творческая клоака нашего города, куда сливались всякие художники, поэты, писатели, сопутствующие им алкоголики, наркоманы и прочие тунеядцы. Так что все было радостно и весело. В конце двора обитал Коля Васин, с которым у меня были давние полезные отношения. Так что в обеденный перерыв, когда все шли поесть, я шел к Васину поиграть на гитаре. Все равно, где чай пить, а там удавалось спокойно позаниматься, чтобы не отвлекать в конторке от приема бомжиков.

Был у нас показательный эпизод про то, как мы раздавали гуманитарную помощь. В основном контингент же у нас был специфический, в том числе люди, покинувшие тюрьмы, которым мы выдавали никому не нужные немецкие шмотки, что сразу преображало, и получивший помощь вполне себе человеком дальше ехал домой. Плюс, конечно, наши родные постоянные клиенты-бомжики: мы с ними общались, как правило, они из себя что-то представляли как собеседники и людьми были явно неплохими. А тут получилось так, что мы пропали на несколько дней, потому что Валера был занят фестивалем. Естественно, контора была закрыта. А мужики уже привыкли, что можно каждый день прийти, чего-нибудь получить. А тут нас нет – накопилось. Как только они увидели открытую дверь, то выстроилась огромная очередь. Заходит один – ему замшевую куртку: “Девочки, миленькие, мужики, дорогие, спасибо, – меня теперь жена узнает, когда домой вернусь!” Заходит другой, на костылях, у него ампутирована нога. Сам в абсолютно драных вонючих лохмотьях – его переодевают во все чистое. Он выходит со словами: “Господи, жить хочется! Спасибо вам, низкий поклон!” – и идет дальше. И это все достаточно долго происходит. Люди волнуются, очередь начинает кишеть: “Давайте там быстрее!” А мы можем запускать только по несколько человек, потому что иначе сами представляете, как тяжело будет обслуживать. И тут заваливается поддатный человек – я бы не сказал, что он был похож на нашего клиента. “Чего у вас тут происходит?” – наезжает. “Гуманитарную помощь нуждающимся выдаем, а вы вообще кто?” “Я прокурор народной полиции!” – у него началась агрессивная истерика. Я человек молодой, горячий и еще достаточно бестолковый: “Вон у меня швабра есть – сейчас я тебе в лоб как заеду!..” И уехал бы туда, откуда надо было бы возвращаться через “Ночлежку” – курточку получить, чтоб дома узнали. Спасла одна из наших прекрасных работниц (невероятная женщина, самая старшая из нас – ей тогда было между 40 и 50), которая начала его успокаивать: “Вы входите-входите, мы вам сейчас все расскажем. Мы здесь обслуживаем лиц без определенного места жительства, у которых тяжелая судьба…” – материнским голосом она убрала напрочь всю эту пьяную агрессию.

В общем, работать в “Ночлежке” было весело. На самом деле, одна из самых счастливых страниц в моей жизни».

Всю помощь, оказываемую бездомным, «Ночлежка» фиксировала в регистрационных картах – наша картотека была единственной в городе, да и вообще в России. Поэтому, когда власть решила выдать гражданам приватизационные чеки, вполне логичным было наше участие в этом процессе. В Комитете управления городским имуществом было большое собрание, которое вел Анатолий Чубайс. Когда начались вопросы, я спросил, что будет с бездомными? Для Чубайса было удивительным, что в Петербурге бездомные так целенаправленно становятся на учет, – и тогда в КУГИ по распоряжению Михаила Маневича создалась рабочая группа, которая должна была составлять списки бездомных на получение приватизационных чеков. Списки составлялись в трех экземплярах: один хранился у нас, второй – в КУГИ, а третий передавался в Сберкассу для получения этих билетов счастья. Конечно же, как и с гуманитарной помощью, большинство бездомных не оставляли их себе, а продавали прямо около сберкассы, не веря в обещанную Чубайсом схему «Волга» в обмен на чек.

Пока мы составляли списки, помимо заработной платы нашу рабочую группу с барского государственного плеча одарили электромеханической пишущей машинкой «Ятрань». Это была первая целенаправленная техническая помощь «Ночлежке» со стороны государства. Эксплуатировали мы машинку нещадно, составляя списки, в которые вошло более девяти тысяч бездомных. На том и закончили. Спустя годы к нам пришел представитель контрольно-ревизионного управления, этакий седовласый мощный старик «в нарукавниках», который вежливо поинтересовался судьбой этого пишущего агрегата. Вовсю тогда у нас уже были компьютеры, а эта несчастная «Ятрань» пылилась в углу, бережно покрытая чехлом. Ревизионист долго возмущался, что мы так небрежно относимся к вверенному нам госимуществу, грозился составить акты проверок, требовал вернуть «Ятрань» в надежные государственные лапы, но наша святая бухгалтер Людмила Ивановна показала ему амортизационную карточку – и нежно успокоила, что жить машинке всего полтора года. Он удовлетворился справкой из бухгалтерии и растворился в бюрократических коридорах. Так что от программы приватизации «Ночлежке» досталась не «Волга», а списанная машинка «Ятрань».

Санкт-Петербургские ведомости, 17.12.92

ЗА ВАУЧЕРОМ К ВЛАСТЯМ

Комитет по управлению городским имуществом принял делегацию лиц без определенного места жительства. Выяснилось, что на пункте, где им должны были выдавать ваучеры, на Пушкинской, 10, три дня не было света, и ваучеры эти три дня никто не выдавал.

После раздумий бомжи догадались обратиться в мэрию. Смольный посетила делегация… в сто человек. Вопрос уже решен. Ваучеры будут выданы в ближайшее время.