Когда слово «вера» похоже на нож,

Когда плавятся книги да колокола,

Когда самоубийство честнее всего,

Когда вместо ритма нервная дрожь.

И тут случился августовский путч. 17 августа к нам пришли корреспонденты радио «Свобода» и внезапно заплатили мне 40 долларов за интервью. Я воодушевился, что наконец-то можно будет выдать работникам зарплату. А в понедельник по радио объявляют, что Михаил Сергеевич Горбачев не может исполнять свои обязанности… И вместо Пушкинской я поехал в Ленсовет – а там уже движуха: приехал генерал Самсонов, начальник Ленинградского военного округа, который уговаривал депутатов разойтись. Кстати, новоизбранного мэра Собчака в городе тогда не было – он накануне уехал за границу.

Я понял, что надо как-то действовать: нашел знакомого фарцовщика, поменял эти 40 долларов по курсу 30 на 1200 рублей и купил фотоаппарат с кучей пленки, чтобы снимать исторические события, а я понял, что уже затевается что-то глобальное. И на три дня погрузился в какой-то абсурд.

Маршрут был простой: Пушкинская – Мариинский дворец (Ленсовет). Приезжаю, если все спокойно, бегу на Пушкинскую выдавать карточки. Все ночи были практически бессонными: город ждал штурмов – ходили слухи, что БТРы идут на Ленинград из Москвы со стороны Киевского шоссе. В последнюю ночь стало очевидно, что никакого штурма не будет: прилетел Собчак, был огромный митинг на Дворцовой – я его снимал. А потом, после трех дней стресса, уехал спокойно отсыпаться. Когда проснулся часа в два дня, решил: что-то я давно не был в Мариинском, – и поехал. Вхожу, а по лестнице навстречу мне спускается депутат Виталий Скойбеда с российским флагом в руках.

– Занят?

– Свободен.

– Поехали.

Я даже не стал спрашивать куда. В те дни у Мариинского дворца дежурили просто неравнодушные люди, которые на своем транспорте по разным делам бесплатно всех возили. И мы сели к одному такому мужику. Скойбеда дал команду: «В Смольный!» – и начал мне объяснять, что только что Ельцин подписал указ о запрете КПСС, о том, что в России теперь трехцветный флаг государственный, и мы сейчас едем брать вдвоем обком (а там мой родственник вообще-то работает). Водила начал сползать под руль: чтобы разрядить обстановку, мы пошутили, что пулеметчиков там нет. Он провез нас сквозь пропилеи, прямо к воротам Смольного. Зашли. Скойбеда предъявил удостоверение, что он депутат, – его обязаны пропустить.

– А где Гидаспов (последний первый секретарь Ленинградского обкома КПСС. – Прим. автора)?

– Гидаспова нет.

– Кто вместо него?

– Белов.

Прошли в кабинет к Белову, и Скобейда ему сразу: «Ну, чего, ключи сдавайте – и пошли вон отсюда». Началось: «Да вы кто такой?!» – «А что, новости не слушаем? КПСС под запретом, – улыбнулся Скойбеда. – Всее, товарищ, кончилось ваше время власти».

Мы приехали первыми, а потом понеслось: примчались депутаты, включая Юла Рыбакова и Александра Беляева, подлетела Анна Полянская. Белов держался достойно – курил и твердил, что у него нет никаких партийных указаний. А мы ему объясняли: «Партии вашей больше нет. Понимаете, нет?!» У Белова в приемной тогда зазвонил телефон, трубку взяла Полянская:

– Кто говорит?

– Корреспондент «Би-би-си»!

Было принято решение – провести опечатывание помещений Смольного. Сформировали две группы, в каждую из которых вошел сотрудник полиции с печатью, представитель от хозяйственного крыла Смольного с ключами от кабинетов в руках и кто-то из нас (два лица от общественности). Цель была простая – открывать кабинеты и проверять, не шкерятся ли коммунисты под столами.

Помню, как сижу, бездомный, в своих кирзовых сапогах, в коридоре Смольного и режу бумажные полоски. Ко мне подошел кто-то из журналистов с камерой и вопросом, чего это я делаю. «Да вот, – говорю, – режу полоски для опечатывания дверей кабинетов Смольного…»

Всю ночь мы опечатывали Смольный, поделив его на две части, – нам достался первый этаж со столовой, плюс часть второго этажа с кабинетом Ленина и залом, где он провозгласил эту гребаную революцию. Невероятные ощущения: подходишь, перед залом написано «В этом зале Владимир Ильич Ленин провозгласил торжество победы революции». А ты, бездомный в кирзачах, – хрен вам, вот печать. Нет больше никакой революции – пошли в жопу. В самих кабинетах творилась жуть: всюду стояли подготовленные к уничтожению черные полиэтиленовые мешки со сваленными в них документами. Снимал все это как раз Володя Рыбаков, сын Юла, который тогда работал на Втором канале.

Всего в Смольном три этажа, но там еще есть и тайные бункеры (убежища на случай войны). Их опечатывал Юл Рыбаков, который рассказывал, как они подошли к этой двери, а завхоз начал мотать головой, что ключей у него нет. Зато рядом был звоночек. Юл нажал – охранник открыл.

– Сейчас бы мы вас запечатали, ребята!

А мы спасли бедную кошечку из коммунистического рая столовой…

Часа три мы составляли протокол о передаче этого здания под охрану ментов. А какой-то комсомольский мудила набирал текст протокола на компьютере, распечатывал и рвал документы из-за якобы постоянных ошибок, допущенных от волнения. В очередной раз я не выдержал и сам разобрался, как напечатать.

Окончательно закончили мы только в восемь утра: от восторга ничего не трепетало, но чувство исторической удовлетворенности было. Это же был символ, что их власть – не просто минус Шестая статья Конституции, а вся система ликвидирована. Но дальше случилось то, что я считаю большой ошибкой: взяли советскую власть и назвали ее муниципальной, а Смольный вообще надо было вернуть благородным девицам, чего не произошло – ни благородства, ни девиц.

Закончились события августа, и мы снова подали документы на регистрацию «Ночлежки», нас опять развернули – не понравилась формулировка, что путем законодательных инициатив… «Нет у вас права на законодательные инициативы – до свидания!» А третья редакция нашего Устава, где было написано, что мы добиваемся отмены 198‑й и 209‑й статей УК РСФСР, была подана в Минюст в октябре. Когда я туда шел, то уже точно знал, что отмена уголовного преследования стоит в повестке дня Верховного Совета на декабрь. Тогда они сдались, и 21 ноября нас зарегистрировали, а в начале декабря статьи, преследующие бездомных, были отменены, так что главная уставная цель организации была достигнута в рекордно короткий срок – две недели.

Поскольку Пушкинская никому не принадлежала, а юридический адрес надо было получать, то за меня похлопотали в Комитете по соцвопросам и свели с главврачом больницы в Красногвардейском районе. Так бюрократически мы стали относиться к Красина, 10.

Когда у меня на руках появилось свидетельство о регистрации фонда, то дело осталось за малым, точнее, за большим, – изготовлением печати (тогда все еще действовала разрешительная система). Для того чтобы ее сделать, нужно было получить в Красногвардейском РУВД разрешение на изготовление печати. Тогда в городе было очень активное предпринимательское движение – многим тоже были нужны печати, а значит, за разрешениями стояли вечные очереди. Ушлый начальник этой разрешительной системы как можно дольше затягивал прием, всегда искал каких-то блох в эскизах (его надо было нарисовать циркулем, проставить какие-то звездочки и расписать название по часовой стрелке), чтобы строить свой бизнес. Пунцовый, он периодически выбегал из кабинета: «Что вы тут сидите у меня под дверью – вон же, смотрите, объявление: “Срочное изготовление печати”. Звоните – идите делать. Там вам будет разрешение». То есть это было его маленькое дело и лишний приработок. Но я решил, что принципиально не буду платить чужому кооперативу. Пока ждал, время подходило к обеденному перерыву, он выскочил минут на 10 раньше с какими-то бумагами и побежал, я – за ним: «Товарищ майор! Мы благотворительная организация!..» – чуть ли не до кабинета замначальника за ним бежал, он все руками отмахивался – отстань от меня. Мы забежали в приемную, а там – его начальник с секретаршей разговаривает:

– Что такое? Что происходит?

– Да у человека еще 10 минут рабочего дня, а он убеждал. Мы, вот, благотворительная организация.

Он весь покраснел, чиркнул, не глядя, «утверждаю»: «Только позорить меня перестань – иди вон». И я пошел с этим разрешением к граверу, который сидел на углу Садовой и Невского в Гостином дворе. Печать была скромная – просто ЦБФ «Ночлежка» обычным шрифтом. И спросил его, можно ли вместо этого поставить наш логотип. Петя Охта нарисовал нам чудный – с буквой О, увитой колючей проволокой, а не с фонариком, как многие думают. Гравер сделал похоже, но более брутально. То, что резчик пошел на такой шаг – нарушил утвержденный макет, – свидетельствовало, что страна менялась.

Менялась она серьезно: так, Высшая партийная школа в Таврическом дворце стала Северо-Западным кадровым центром, созданным, чтобы взрастить новую плеяду специалистов для новой системы управления.

Таврический дворец – это, собственно, колыбель российской демократии, потому что именно там в начале XX века собирались первые Государственные думы (все три были разогнаны), а после с тем же успехом и Учредительные собрания. А потом коммунисты сделали там свою кузницу кадров, но после 1991 года она, как и все структуры КПСС, под эгидой профессора Эдуарда Теплова была реформирована в самое демократическое учебное заведение, как нам казалось.

Однажды Виталий Мутко, который был тогда председателем Комитета по социальным вопросам, предложил – почему бы нескольким сотрудникам «Ночлежки» не пойти учиться в специально созданное место. Они были готовы за нас заплатить. Таким образом мы с женой Ксюшей, работавшей у нас регистратором, попали на обучение по специальности «социальная работа».

Обучение было очно-заочное и включало помимо полезных дисциплин довольно смешные: введение в эзотереологию и невропатологию, семьеведение… Правда, преподаватели не особо могли помочь ответами на вопросы о профильном предмете – об устройстве социальной работы. Все то, что мы делали на тот момент с бездомными, было чистым листом. Мы шли своим путем, пробуя разные варианты… Моя курсовая называлась «Экономика общественных организаций», но как преподаватели могли знать устройство того, что только появилось? Например, привычный нам сбор пожертвований во всем мире носил модное название «фандрайзинг».

Студенты, которые должны были стать новыми чиновниками, относились к нам достаточно осторожно, потому что не понимали, чем мы занимаемся. Интересовались, но слегка – вдруг мы вшивые и прокаженные. Зато среди преподавателей мне было комфортно, так как часть из них были авторами нашего готовящегося социологического проекта, который вышел только в 1994 году. А моя статья для этого проекта «Бездомность в Петербурге» стала основой моего диплома.