Дворники с улицы имени Леннона не боятся ни мороза, ни голода,
Волосатое поколение рок-н-ролльного старого города.
В раздрае перед новогодними праздниками я сдал отчет в ТПО ЖХ: они все пересчитали – сошлось, а картотеку отвезли домой к Ольге Алексеевне. Меня разъедало изнутри: я дал людям надежду – а тут такой облом. Хоть садись на Московском вокзале регистрировать бездомных, что я, собственно говоря, был готов делать, если уж на то пошло. Садиться в зале ожидания и выдавать карточки. Хотя понятно, что это было невозможно – бездомных бы сразу же вязали.
Помимо того, что Юлий Рыбаков тогда был депутатом, он еще и председательствовал в культурном фонде. В начале января, с поникшей волосатой головой, я ходил по Мариинскому дворцу, разговаривая со всеми, в надежде, что кто-то из депутатов протянет руку помощи. Тут-то Рыбаков мне и сказал: «Иди на Пушкинскую, 10»[4], – и при мне позвонил Асташкину из кооператива «Охрана», властвующего над расселенным домом, поставленным под капремонт.
Было уже ближе к вечеру, но я все равно поехал. Его вид меня не удивил – никто не скрывал, что это бывшие менты, объяснил, что нам нужно. Асташкин тут же вывел меня к фасаду Пушкинской (там, где сейчас продовольственный магазин) и открыл полуподвальную дверь:
– Пойдет?
А там – ужас смертный, абсолютно сырое помещение.
– Конечно, пойдет, что ж делать?
Он спросил, что еще нужно, и я сказал про минимум мебели и робко заикнулся про телефон.
– Хорошо, будет.
Я даже сам себе не поверил. Ведь случилось чудо: буквально на днях мне нужно было идти в ТПО ЖХ за январскими карточками. Я приехал к нему на следующий день, и он дал мне ключи от подвала, потом пришел телефонный мастер, поставил телефон: аппарат с диском, номер которого помню до сих пор – 164–48–68. И все заработало. Я радостно примчался к Ольге Алексеевне: «Поехали осваиваться!» А на обществе «Милосердие» мы повесили табличку, что теперь карточки выдают на Пушкинской, 10.
И начались тяжелые рабочие будни. Выяснилось, что на Пушкинской, 10, сквот, в котором живут художники, музыканты и прочая наша болотная богема – у многих из них нет прописки (часть были иногородними), а значит, есть проблемы с талонами. Ставить их на учет как бомжей было не очень, поэтому директор фонда «Свободная культура» Коля Медведев ежемесячно приносил мне списки, которые я потом заверял в ТПО ЖХ: ставил печать от организации, что гарантирую – карточки достанутся художникам и музыкантам, живущим в этом сквоте. Потом я узнал, что в этом доме и Шевчук живет, и мастерская у БГ. А к нашей работе постепенно присоединились люди, очаровавшиеся нашей идеей, в том числе и Лариса Евгеньевна, которая также ходила на собрания «Гуманиста».
Юлий Рыбаков, член Ленсовета, председатель Комиссии по правам человека, член Товарищества «Свободная культура»:
«Валера Соколов с его подопечными бомжами, конечно, принес “Пушкинской” немало проблем: нам ведь надо было добиваться статуса и убеждать власти, что захваченное здание – это культурный центр. Естественно, когда там появлялись не всегда трезвые, бездомные люди в своей затрапезной одежде, это давало чиновникам, которые хотели от нас избавиться и потом продать Пушкинскую, повод говорить: это просто сквот пьяниц и бомжей. Но помочь людям, попавшим в беду, было надо, и мы не отступили: и арт-центр удержали, и дали возможность “Ночлежке” добиться своих целей, начав с подвала на “Пушкинской”. Сделал это Валера Соколов, он упорно добивался признания проблемы бездомных на городском уровне и вынудил городские власти выстроить систему финансирования и обеспечить помещениями созданный им благотворительный фонд “Ночлежка”».
Входная дверь к нам в подвал на Пушкинской никогда не закрывалась – кроме бездомных, вечно были какие-то журналисты и прочие посетители. И вдруг как-то зашла маленькая-маленькая девушка с чайником в руках, а из-за спины у нее било солнце: «Можно у вас воды набрать?..» Оказалось, что у них в соседнем парадном, где она работала в галерее «10–10» (название легко объясняется – Пушкинская, дом 10, квартира, 10), нет воды. «Ой, что это у вас такое интересное, – говорит. – А можно я буду приходить помогать?» Чего ж нет – девушка красивая и почерк хороший. Это была Таня Тюльпанова, жена танцовщика Димы Тюльпанова из театра «Дерево» Антона Адасинского. Вообще галерея «10–10» была кузницей наших кадров: как-то вечером я пошел к сооснователю «Пушкинской» Сергею Ковальскому решать вопросы – почему-то в его мастерской образовалась женская феминистская тусовка (оттуда, кстати, вырос «Киберфем-клуб» Актугановой), и девушки меня пригласили выпить. Барышня Ковальского, Зарема, мне говорит: «Смотри, какая хорошая девушка, найдешь ей работу?» Я подумал – ну, а что, читать, писать умеет – Герцена закончила. Пусть приходит. Думал, треп, но действительно пришла на следующий день: «Где тут ваши бездомные?» Так у нас появилась Ксюша, которая потом стала моей женой.
Ксения Астафьева, регистратор:
«Когда вдруг впервые в жизни сталкиваешься с чужим несчастьем, то вдруг понимаешь, насколько ты счастливый… Я никогда не видела такое количество женщин (бывших заключенных), как у нас. Однажды, очень холодной осенью, я открывала бомжатник, а у двери стояла голая женщина в ватнике – ничего, кроме наколок, на ней не было. Я сказала ей стоять в очереди, побежала в подвал, где у нас лежали вещи, и на ощупь, не включая свет, стала их собирать. Я помнила, где лежат шапки, – схватила одну, но из рук у меня выскочила крыса…»
Поскольку тогда было модно устраивать всякие Марши и Кольца мира, я решил организовать свой марш из Петербурга на Москву – «Бомж тоже человек», чтобы власть увидела, что такие люди есть (опять возвращаемся к моему юношескому идеализму…). Но ничего не получилось. А мы, не зная исхода, начали готовиться. На Пушкинской я познакомился с некрореалистами, среди них был хороший оператор Володя Костюковский, и мы договорились, что мы снимем хорошее такое кино про бездомных, и сняли.
Дальше действовать без всяких документов просто было невозможно, поэтому я озаботился восстановлением паспорта. Вспомнил, что после просмотра «Стены» Юля тогда собирала обрывки паспорта. Я ее вызвонил, она принесла, и мы склеили остатки так, чтобы было видно хоть что-то. А Яков Ильич договорился в паспортном столе Смольнинского РУВД, что мне сделают паспорт без помещения в спецприемник.
Яков Гилинский, адвокат, заведующий сектором девиантологии в Социологическом институте Академии наук:
«Мой бывший ученик был тогда начальником паспортного отделения паспортной службы в Петербурге. И через него я тогда пытался помочь Валере».
Поскольку у нас постоянно паслись корреспонденты, то очередной встрече с корреспондентом петербургского радио Борей Нутрихиным я не удивился. Но он сказал, что принес неприятную новость. Оказалось, что недавно он брал интервью у начальника приемника-распределителя, который попросил передать, что на меня пришла ориентировка. Я открыл рот… «Короче, ты предупрежден», – оборвал разговор Боря, а я остался думать, что же делать: бежать и оставлять все нельзя, ведь я все это затеял…
Предположение, почему все это происходит, было одно (и оно оказалось верным), хотя и абсурдным: два раза после того случая я отсидел в спецприемнике, но никаких вопросов ко мне не было.
А произошло вот что. Когда я ушел после темной из Николаевского училища, то добрел до местного кладбища: бродячая жизнь научила, что кладбище – это одно из мест, где можно совершенно спокойно провести время и переночевать, особенно если теплая погода. А было это в начале мая. И там я познакомился с двумя бегунками из детского дома и еще одним взрослым бездомным. Проблем никаких, но почему-то кашу с мясом люди на могилах не оставляют – все конфеты. И старший бездомный намекнул: неподалеку есть школа, там – столовая, а в ней – еда. Чего мы такого делаем? Никого ж не убиваем.
Ночью мы поснимали штапики с окон, вынули стекла и залезли. И взяли немножко разных продуктов. Буквально на следующий день старший бездомный исчез с кладбища, а уже днем появились опера. Непонятно, в связи с чем нам выписали ущерба на 400 рублей, хотя что мы там взяли? Какое-то мясо сырое, сахар, крупу, макароны – рублей на 50 максимум. Поскольку у меня еще была николаевская прописка, они взяли с меня подписку о невыезде, и я по-честному устроился на завод.
Я рассказал эту историю Тане Тюльпановой и все равно отправился получать паспорт. Начальник паспортного отдела Смоленского РОВД аккуратно спросил: «Валера, а что там у тебя в Николаеве случилось?» – «Сам не понимаю», – отвечаю. «Пришла, значит, телефонограмма – задержать, так что – извини», – и меня отправили в изолятор на Мытнинской улице. Через пару дней приехали два страшно недовольных опера из Николаева: «Какого хрена? – говорят. – Чего ты тут натворил? У нас все архивы в Николаеве подняли, чтобы выяснить, есть на тебя что-то или нет». – «Ничего такого, – пожимаю плечами, – просто на Москву с бомж-маршем собрались». Короче, эти два здоровых хлопца посадили меня в наручниках в самолет, привезли в Николаев и отправили в СИЗО в камеру к молодняку. Те ничего не понимают: им по 18–19 лет, а тут сажают 23‑летнего первохода, который знает и как в камере себя вести, и как чифирить.
В тюрьме мне сделали флюорографию и обнаружили туберкулез. Так что, может быть, это и хорошо, что они меня упекли – я бы сам никогда снимок делать не пошел. Когда мне это объявили, малолетние гопники, которые сидели вместе со мной, взвыли: «Заберите этого чахоточного – мы боимся заразиться!» Дети малые просто. И меня перевели в более нормальные условия к взрослым, где все относятся друг к другу по-человечески. Не знаю, кто заплатил за меня 400 рублей, тем не менее у меня оказался неожиданный николаевский адвокат, который приехал ко мне в тюрьму и сказал: «Валера, все в порядке – тот малолетка, который был с тобой, уже взрослый, поэтому скинем его со счетов. Главное, чтобы у тебя в камере все было ровно – никаких конфликтов! Потому что поведение в заключении тоже играет немаловажную роль для суда».
И тут в камеру подсадили откровенного провокатора – молодой человек лет 30, абсолютно точно не туберкулезник. И он постоянно выводил меня на ситуации, на которые, по законам камеры, положено реагировать. Например, вот пошел ты на парашу – и в этот момент раздается просто возглас: «Все на местах?» Ты должен сразу отреагировать и ответить: «Нет, не все – питерский пошел на дальняк». Иначе можно перейти в касту чмошников – будешь должен жить отдельно: нельзя будет ничего брать из общего котла и садиться со всеми за стол.
Также его очень беспокоил мой супинатор: «А почему у тебя из сапог его не вытащили? Дай мне – заточку сделаю, или тебе западло?!» Я ему отвечал, что вообще при всех такие дела не обсуждают. А он дальше заводится: «Ты хочешь сказать, тут стукачи». Однажды случился конфликт, в котором мне было положено ударить, но я отказался. В очередной раз мы с ним препирались из-за супинатора, а один из старших встал, зарядил нам – мол, заткнитесь. По понятиям, надо было дать сдачу. Провокатор схватил табуретку и замахнулся. А я не стал – и молча залез на свои нары.
Ночью ко мне пришел поговорить тот старший – он хотел выяснить, почему я не отыграл положенный сценарий. «Ну… Потому что христианство как-то запрещает бить людей вообще. Любовь, все такое. И вообще – я в Петербурге бездомными занимаюсь, а что тут делаю – вообще не понимаю». Он согласился: дело плевое – «хули притащили?». Он разоткровенничался, что не первый раз сидит и точно знает, где он совершил свою первую ошибку. В подростковом возрасте к нему ластился котенок – а у него то ли настроение было плохое, то ли еще чего, – он взял и швырнул его об стену. Убил. И только потом он понял, что тогда переступил через нечто, что дальше позволило ему совершать страшные поступки. В общем, отсидел я там до июня. В начале месяца был суд – мне дали три года с отсрочкой исполнения приговора, плюс профилактический учет по месту жительства. Адвокат купил мне билет на самолет с пересадкой в Москве, и я прилетел в Петербург аккурат 12 июня – в день референдума за независимость России. Пришел, постриженный, на Пушкинскую, все ахнули, но обрадовались.
Пока меня не было, всем руководила Ольга Алексеевна, которая тут же в момент моего ареста забрала картотеку домой (а она, кстати, была профессиональным библиотекарем, поэтому система учета у нас всегда срасталась), после чего вместе с Таней Тюльпановой все-таки продолжила выдавать карточки. А я, вернувшись, честно ходил на профилактический учет к инспектору с чудной фамилией Чмыров, который тогда сказал мне: «Не пропишешься, я тебя посажу». Сначала меня на полгода прописала к себе Ольга Алексеевна, и мне дали вкладыш в паспорт даже без печати.
А у Оли Жук и ее фонда Чайковского все тоже тогда развивалось, но еще не было юрлица – фонд существовал, но не юридически, а просто как неформальное объединение. Оля тогда дружила с главным инфекционистом Петербурга Азой Гасановной Рахмановой, и у них были свои проекты по прафилактике СПИДа, ведь он касался не только геев, но и наркоманов – тогда в Петербурге царствовали «черный» и «белый», а это – шприцевые наркотики, которыми делают вид, что спасаются от ужаса, в стране, где еда по талонам, а уж об одноразовых шприцах вообще речи не шло. Поэтому проблема была очень серьезная. И Оля спросила, могу ли я помочь ей в качестве локального юридического прикрытия, чтобы заключить договор с площадкой для их мероприятия с американскими активистами по профилактике СПИДа. И «Гуманист» помог, хотя с Азовским мы тогда разошлись, после того как я вернулся из тюрьмы, он вывернул на меня ушат обвинений – может, я вообще знатный сиделец?
Мы нашли ДК Профтехобразования на Малой Конюшенной, пришли к директрисе и рассказали о планирующейся международной конференции по профилактике СПИДа: показали список спикеров, программу конференции, рассказали, что приезжает небольшая американская делегации из Сан-Франциско, да еще и Боткинская больница подключилась. В общем, уговорили.
Моя задача была в том, чтобы нивелировать скандалы, связанные с конференцией, а вдруг дошли слухи, что Невзоров собирается ворваться с провокацией, об этом узнала и директриса, вызвав меня к себе в ужасе:
– Валера, это кто?
– Порядочные американцы – вон, по-английски говорят…
Пронесло.
А мы, после того как Азовский наехал на меня, что я подставил «Гуманист», решили, что надо регистрировать собственную организацию. В июле уже стало очевидно, что запущен необратимый процесс: количество бездомных все увеличивалось и увеличивалось, начались проблемы второго порядка – к нам стали приходить только что освободившиеся бывшие заключенные со своими справками, переселенцы с севера, так как по стране закрывались угольные шахты, и работников расселяли в том числе в Ленинградскую область. Все они теряли жилье, но страшно возмущались, что мы их называем бомжами. Я предлагал им доказать обратное, ведь прописки у них нигде не было.
В августе мы впервые подались на регистрацию Целевого благотворительного фонда. В соучредителях должно было оказаться десять человек, среди них оказались мы с женой Ксюшей, ее сестра Наташа, Яков Ильич, Таня Тюльпанова, Ольга Алексеевна, Лариса Евгеньевна, трудный подросток Леша Михайлов, работавший у нас, и другие сотрудники… Мы взяли какую-то непонятную форму устава и руками, на печатной машинке, продублировали это в трех экземплярах. Около нас всегда были сочувствующие – ту шикарную кондовую машинку с круглыми кнопками тоже кто-то подарил. Я отнес Устав и пакет документов на регистрацию.
Чтобы зарегистрировать общественную организацию, нужно было заплатить взнос в две тысячи рублей – десять средних зарплат. И деньги тоже случайно нашлись. Как-то к нам пришел человек (кем он был, до сих пор загадка) и спросил, что нам нужно. Я рассказал, что мы ищем деньги на регистрацию общественной организации. «Хорошо, приезжайте вечером на проспект Просвещения», – и все. На всякий случай я взял сына Ольги Алексеевны, который занимался кёкусинкаем: не представлял, как повезу эти безумные деньги в метро один. Лето, темно, страшно – действительно мне дают эти деньги… Я положил их в сапог и постоянно его щупал, пока мы ехали в метро – не исчезли ли?
Но самое смешное было потом. В итоге за нас заплатили менты. Как-то, еще до незнакомца, я пришел к Олегу Корякину из Управления общественной безопасности (когда мы переехали на Пушкинскую, я заключил с ним джентльменское соглашение, что в радиусе ста метров никого вязать не будут, чтобы бездомные не боялись приходить за талонами, а еще сговорились, что на выходе из спецприемника бездомным будут рассказывать про нас) и рассказал, что мы ищем деньги.
А когда принес в сапоге деньги в сберкассу, выяснилось, что все оплачено ими. («“А это ничего, что я золотыми десятками?” – заторопился отец Федор, разрывая подкладку пиджака[5]”».)
Мы завели сберкнижку, положили туда анонимные полторы тысячи, а 500 рублей оставили на текущие расходы, чтобы платить людям зарплату. И стали работать дальше, хотя первую нашу заявку Управление юстиции отфутболило: основной задачей организации значилась отмена уголовного преследования бездомных, но общественная организация не имела права заниматься законодательной деятельностью. Сели переписывать.