Нет, это не паперть, здесь так танцуют кадриль,

Здесь Билль о правах превыше всех дел.

В сентябре в ДК Ленсовета была Вторая международная конференция по Правам человека «Вильнюс – Ленинград, 1990 год», и об этом писали все газеты города, например, в «Ленправде» вышел не только репортаж «Это сладкое слово – свобода», но и опубликовали саму Всеобщую декларацию прав человека, которую меньше пяти лет назад мне передавали как самиздат – а тут, в газете!..

Марина Макаревич, участница Демократического союза, соорганизатор Второй конференции по правам человека:

«В конце 1980‑х годов в Польше в рамках “Солидарности” появилась правозащитная инициатива по проведению в разных странах раз в два года представительных Международных конференций по правам человека. Основная цель – обсуждение концептуальных подходов к проблеме прав человека в разных странах с участием правозащитников. Первая конференция состоялась в 1988 году в Польше. Вторая конференция должна была пройти в Вильнюсе в 1990 году, но был получен отказ в визах зарубежным участникам на основании Указа президента СССР об установлении особого режима пересечения границ Литвы. По личным каналам активисты польской “Солидарности” попросили Михаила Дудченко, которого они знали как члена ДС из Ленинграда, подумать о проведении такой конференции в Ленинграде силами оппозиции, то есть без участия государственных структур. К тому времени в ДС произошел раскол по вопросу о бойкоте выборов – несогласные с бойкотом покинули партию, Михаил Дудченко в том числе. Тем не менее на совещание по обсуждению идеи проведения в городе большой правозащитной конференции собрались и те, и другие. Это казалось важнее разногласий по выборам. После обсуждений ответ польским коллегам был таков: “Совсем без участия государства не получится – у нас не те условия; нет не зависимых от власти экономических субъектов, оказывающих услуги такого рода; вся инфраструктура государственная – залы, гостиницы, транспорт, рестораны, снабжение продуктами – это будет вопрос не только денег. Мы надеемся, что новый демократический городской совет займет дружественную позицию и примет такие решения, чтобы предприятия городского подчинения заключили договоры на оказание услуг конференции. Кроме того, приглашения зарубежным участникам должен выдать какой-то властный субъект на основании приглашения какого-то юрлица в стране. Но не зависимых от власти организаций с правами юридического лица у нас тоже нет. А без такого пригласительного письма они не получат въездные визы. В общем, без государства никак. Но можно ограничить взаимодействие с властью только этими вопросами, не позволяя определять повестку конференции и состав приглашенных”.

Процесс пошел. Пять участников демократического движения города, члены ДС в прошлом или в настоящем, имели полномочия действовать от лица варшавского Постоянного секретариата Конференции по правам человека, которая получила приставку «Вильнюс – Ленинград 1990». В отличие от зарубежного секретариата, в документах ленинградскую группу называли Исполнительный секретариат. Мы так и подписывались.

Ленсовет принял решение о проведении конференции в Ленинграде, в этом была заслуга Комиссии по правам человека во главе с Рыбаковым. Заместитель председателя Ленсовета Щербаков подписал письма-приглашения, на основании которых зарубежные участники обращались за въездными визами. Постановление Ленсовета в общем порядке поступило на исполнение в Ленгорисполком. Ленгорисполком принял свое решение, распределив задачи по проведению конференции в своем рабочем стиле:

«…управлению гостиниц – обеспечить места для проживания;

… управлению столовых и ресторанов обеспечить питание;

…комитету снабжения – обеспечить рестораны лимитами продовольствия;

… автобазе Смольного – обеспечить транспорт;

… аэропортам и вокзалам – удовлетворять заявки на билеты;

… оргкомитету конференции – заключить договоры с исполнителями на хозрасчетной основе».

Началась наша работа по повестке и по составу участников.

По концепции системы «кочующих» по миру конференций, они должны быть обязательно многолюдными, чтобы происходило общение широкого правозащитного сообщества всего мира. Список зарубежных участников предоставил варшавский секретариат, а ленинградский секретариат должен был обеспечить приглашение правозащитников СССР.

Мы пользовались региональной сетью контактов ДС и правозащитных групп. И нашим пониманием, кто есть кто в демократическом движении страны, кого пригласить, чтобы конференция получилась умной. Мы знали, что в ином случае напишет советская пресса того времени.

Почти 400 участников прибыли из 30 стран, 1000 – с территории Советского Союза, регистрация показала 1583 участника. Были организованы пленарные заседания и работа по 7 секциям. Обзоры текущего положения с правами человека в мире и в СССР отразились в Заключительной резолюции и в 22 резолюциях тематических секций. Получилась картина мирового движения правозащитников и острых проблем по ситуации того времени.

Интересна статья участницы конференции Eva Belska «Можем ли мы говорить об успехе?», в ней описана и бескорыстная поддержка жителей города, принявших на своих квартирах 500 иногородних и зарубежных участников, и препятствия нормальному ходу конференции, которые она прямо связывает, цитирую, с «содействием» КГБ. Например, нанятые через государственное учреждение переводчики исчезали в самые ответственные моменты, намеренно искажали значение фраз или вовсе что-то не переводили, о чем одна из выступавших даже составила письменный протест. Она утверждает, что переводчик намеренно опустил все ее высказывания о пороках социалистической и коммунистической системы и нарушениях прав человека в этих системах. Та же часть, в которой она говорила об обязательности просвещения в понимании прав человека, была вовсе не переведена.

К этому наблюдению добавлю, что в ходе подготовки конференции ленинградский секретариат также ощущал это «содействие». Просто запретить в то время было уже неприлично. Тактика была иной. Месяца два за нами бегал якобы спонсор из советского отделения фонда «За выживание и развитие человечества». Собрали мы справки об учредителях этого фонда. Партноменклатура плюс американский коммунист Хаммер. На территории СССР этот спонсор не имел не то что законченных, но даже начатых проектов. Поскольку не удалось установить, чем он занимается, принимать его помощь не стали. Не получив у нас понимания, спонсор написал в Ленсовет, что желает помочь «решить финансовые, организационные и политические (именно так писал!) вопросы конференции». Некоторые депутаты Ленсовета предложили нам этого спонсора услышать, упирая на нашу полную финансовую и организационную ответственность. Мы не услышали, и вдруг резко повысилась стоимость услуг. Дворец культуры им. Ленсовета, с которым уже был договор аренды на 15 тыс. руб., причем уже уплаченных, вдруг потребовал еще 50 тыс. на обновление интерьеров и 43 тыс. на повышенный сервис «международной все-таки конференции». Это было 80 % бюджета. Уже ни питания, ни транспорта, ни переводчиков. Мы ответили, что таких денег нет, и пыль в глаза нам не надо. Глухие угрозы расторжения договора аренды и возврата денег нам обратно. А люди уже приглашены… Мы решили придать этот шантаж гласности и написали письмо в «Экспресс-Хронику» о том, что началось удушение конференции рублем. С этим от нас отстали, перенесли свое «содействие» на дни работы конференции.

Когда встала техническая задача обеспечить 1500 участников аппаратурой для синхронного перевода, мы были потрясены тем, что в городе просто нет зала с аппаратурой синхронного перевода на такое количество людей. На 100 человек – это максимум. Откуда мы собрали больше 1000 наушников и как они были подключены – скорее всего, по временной схеме, я не помню. В городе такое количество взять в аренду точно не удалось. Кажется, кто-то съездил ночью в Москву и привез несколько ящиков с наушниками. Трудности были и с поиском синхронных переводчиков. А их надо было много – на семь секций и четыре полных дня конференции. Синхронист-переводчик работает не более чем три часа, потом ему нужна замена. И опять же, нужное число переводчиков в Москве есть, а в Ленинграде – нет. Как же так? Ни больших, оборудованных для перевода залов, ни переводчиков. «А зачем, – сказали чиновники Ленгорисполкома, – все это нашему городу и ни к чему. Международные конференции, более многочисленные, чем 100 человек, должны проходить только в Москве». Смотрите, что это было: городу «с областной судьбой» при власти КПСС просто не дозволялось иметь нужную инфраструктуру для приема больших мероприятий международного значения. А мы приняли – непрофессиональные, неопытные и все такое прочее. Эта конференция имела особый смысл для нашего города – прекращалась еще одна монополия. Монополия Москвы на проведение международных конференций большого масштаба.

И то, как мы преодолевали эту монополию, видимо, впечатлило и наших официальных оппонентов. В день открытия конференции 1 сентября 1990 г. газета «Ленинградская правда» – на то время орган Ленинградской организации КПСС – печатает интервью члена секретариата конференции Михаила Дудченко и приветствие пленума Ленинградского обкома КПСС: «Участники пленума Ленинградского ОК КПСС приветствуют участников второй Международной конференции по правам человека. Мы рассматриваем права человека как первейшую гуманистическую ценность, выражаем удовлетворение проведением такой конференции в Ленинграде и видим в этом практическое доказательство происходящих в нашей стране демократических перемен. Желаем конференции успешной работы и надеемся, что она будет содействовать достижению мира, гражданского согласия и социальной справедливости, столь необходимых всем жителям Земли. 30 августа 1990 г. Смольный». Как жаль, что не пришлось видеть, с какими лицами товарищи из пленума голосовали за текст про гуманистические ценности. Но они проголосовали. Зачем? Могу предположить, что им тоже хотелось чего-то большего, чем жить «в городе с областной судьбой».

Регистрация была простой: получил бейдж – и вперед. Это было действительно чудо, потому что паспорта на тот момент у меня уже не было. На Конференции были многие диссиденты: Подрабинек, Лурье, Горбаневская, Рыбаков, – в общем, я встретил всех тех «старших» из «Сайгона». Дружно ждали Леха Валенсу, но он не приехал.

Там ко мне в руки попал доклад про сумгаитские события – и я попытался вручить эти документы Травкину, который хоть и был некогда деятелем от КПСС, но уже создал Демократическую партию России. Я хотел, чтобы он прочитал и ужаснулся: «Возьмите, Николай Ильич». А он прятал руки за спину, мотал головой и твердил: «Не возьму, я вам не верю». Но откровенно, меня интересовала только одна тема – бездомные. И даже не права бездомных, а право человека на свободный выбор места жительства и пребывания.

Сразу же после конференции с одной из ее участниц мы по приколу поехали в Таллин на уфологическую конференцию: вписались в ночной поезд, пришли в Дом офицеров, где была конференция, участники которой в уже приличных интерьерах, а не как у гостиницы «Россия», несли такой же фантастический бред. Из этого всего мне больше запомнилась не имеющая отношения к инопланетянам программа «Детка», предвестница ЗОЖа, ведь Порфирий Иванов советовал регулярно обливаться ледяной водой.

С октября 1990‑го я стал ходить в Ленсовет, как на работу: Мариинский дворец метафорично был эталоном социальной архитектуры XIX века, ведь там был сделан пандус для императрицы Александры Федоровны, у которой были проблемы с ногами; а сам Ленсовет был самым демократическим советом в России – во‑первых, там была первая комиссия, которая обозначила, что она – Комиссия по социальной политике, а не каким-то абстрактным пособиям и пенсиям; а во‑вторых, в Ленсовете была создана еще и первая Комиссия по правам человека, которую возглавил Юлий Рыбаков, по два часа доходивший от Сенной площади до Ленсовета, ведь на каждом шагу его останавливали и обрушивали на голову свои проблемы. Демократичность проявлялась и в свободно открытой двери Дворца – заходи да разговаривай. Никакого ощущения, что тебя пустили в потаенное и закрытое на все замки место, не было: никакой пропускной системы, минимум охраны на входе – и кто там только не тусовался: Невзоров[2], Саша Богданов со своей «Антисоветской правдой», новоявленные партии типа «Свободных демократов». Кстати, ДС тогда отказался регистрироваться как партия – Лера Новодворская четко понимала, что это просто власть в тот момент мимикрирует – и, собственно, оказалось, что она и права…

Сами тогдашние депутаты были обычными людьми, ведь в марте 1990 года, когда проходили выборы в Ленсовет, коммунисты проиграли их с громким треском. Не было такого жесткого расслоения между властью и народом, как сейчас. В Ленсовет действительно пришли люди, которые вчера еще сидели в научно-исследовательских институтах и конструкторских бюро – классическая советская идейная интеллигенция, многие из которых даже работали в Ленсовете, были искренни и увлеченны, ведь всех невообразимо достал Совок и коммунистическая власть – это хотелось менять. Невообразимо: в Ленсовете в 1990 году было больше 400 депутатов на Петербург вместо сегодняшних 50, плюс еще в каждом районе города были свои районные советы. Депутатский корпус представительской власти в Петербурге был достаточно существенный.

В составе Ленсовета практически не было карьеристов, которые пришли туда специально, чтобы стать какими-то политиками – сесть на конек власти. В основном там оказались люди, которые действительно переживали за страну: та же самая Марина Салье – председатель Комиссии по продовольствию, которая потом вела расследование по делам Путина и Собчака; бывший геолог Александр Егоров, возглавлявший как раз Комиссию по соцполитике.

Леонид Романков, член «Народного фронта», депутат Ленсовета:

«Я участвовал в так называемом демократическом движении, занимался распространением самиздата, подписывал письма протеста… В 1982 году у меня был обыск – нашли много запрещенных книг, и я чуть было не загремел в тюрьму, но отделался официальным предостережением прокурора, что если я буду продолжать заниматься антисоветской деятельностью, то “уеду далеко”. Но я не перестал заниматься распространением, только чуть лучше конспирировался. А потом пришел Горбачев. И друзья сказали мне: “Раз ты начал бороться с коммунистами, то давай, продолжай”, – они уговорили меня пойти на выборы. Тогда я написал просто обычную листовку – свою биографию: блокада – в Ленинграде, участие в диссидентском движении, обыск КГБ; про свою работу и что я считаю, что права человека – это одна из главных вещей для демократии.

Мне кажется, люди тогда уже настолько устали от единовластия, беспредела и цинизма власти, что нужен был какой-то легкий толчок, чтобы они вышли на улицу и выразили свое негодование против существующего порядка вещей. Перестройка дала этот толчок. Тогда образовался “Народный фронт”, в котором я принимал участие, и другие демократические организации.

Моя кампания стоила мне примерно полдоллара, то есть тогда около 16 рублей. Я распечатал несколько листовок и распространил их в парке Лесотехнической академии. Потом было примерно 12 встреч с избирателями. Люди говорили, как у них накипело от того, что все нужное в дефиците, что нельзя найти жилье, что продукты дорогие, что все плохо, что власть вообще не обращает внимания на них, маленьких людей. На этой волне коммунисты растерялись, потому что они думали, что у них все схвачено, что у них мощная организация – и вообще, “да кто с нами может соперничать?”. Они не предприняли того, что называется “grass of roots” – беседа с народом, и поэтому практически все, кто выдвигался не от коммунистов, победили, а те оказались в растерянности. И я выиграл эти выборы и стал депутатом Ленсовета.

Мне кажется, это была удивительная история, которая до той поры не встречалась в нашей истории. К сожалению, сейчас все становится хуже и невозможнее для победы демократии. Но тогда был апофеоз народного цивилизованного восстания!»

Я пытался лоббировать идею, которой был очарован на Конференции по правам человека, – отмену уголовного преследования бездомных. Чтобы Ленсовет выдвинул эту законодательную инициативу, надо было убедить большинство депутатов в своей правоте, тогда проблема будет поставлена в повестку дня Ленсовета. Депутаты должны будут это обсудить и принять решение о законодательной инициативе в Верховный Совет. Был идеалистом, который считал, что если отменят уголовное преследование бездомных, то все проблемы решатся, ведь бездомные окажутся в правовом поле. Но государство оказалось не готово принять этих людей в систему существующей государственной помощи.

Каждый день я ходил в Ленсовет, потому что понимал, что нужно познакомиться с как можно большим числом людей и убедить их в важности проблем. Кабинет комиссии по правам человека я помню точно: несколько столов, заваленных бумагами, на которых стояли допотопные сегодня, а тогда считавшиеся мощными 286‑е компьютеры с большими гибкими дискетами и простейшими программами для набора текстов вроде «Нортон Коммандер», где депутаты печатали судьбоносные документы. Все депутаты совершенно открыто ходили по коридорам, и если надо было с кем-то встретиться, то было три места, в которых в любом случае пересекался весь Ленсовет, – курилка под лестницей, буфет и столовая. В городе тогда был табачный кризис – курили все подряд: за дурацкими «Балтийскими» без фильтра надо было выстоять огромную очередь, а на Сенной вообще торговали банками с бычками. А в буфете Ленсовета продавали сигареты!.. Если символом «Сайгона» был маленький двойной (черный кофе), то Ленсовет – это хорошенькие маленькие булочки с изюмом или яблочным джемом. Каждый вечер можно было наблюдать, как всякие служащие, плюс работники горисполкома, который там еще находился, сметали все остатки и волочили их домой. Поэтому, если надо было с кем-то встретиться, просто проходишь по этим трем местам и ищешь нужного тебе человека.

Пока я бегал по курилкам и кабинетам, в кулуарах я познакомился с Олей Жук, такой же выделяющейся, как и я, ведь в Ленсовет я ходил в кирзовых сапогах и белых льняных штанах. Когда мы с Юлей приехали в Петербург, я зашел в Военторг около «Маяковской» и открыл рот: пара офицерских сапог, которым сносу нет, всего шесть рублей. Кирзачи – не только очень практичная вещь, позже они сыграли мне на руку: все депутаты говорили: «А, да-да, тот самый – в кирзовых сапогах…». У Оли была своя фишка: она ходила в расшитой пестрой жилетке, а каждое свое публичное выступление в Ленсовете начинала с фразы: «Вот мы сейчас находимся в Мариинском дворце, архитектор – Штакеншнейдер», – и тут же все начинали прислушиваться к тому, что она вещала. Также Оля носилась по Ленсовету в попытке зарегистрировать Фонд Чайковского, который как раз ставил задачу отмены другой уголовной статьи – 121‑й, за мужеложство. На том и сошлись: у меня одни статьи – 198-я (нарушение правил паспортной системы, выраженное в проживании без паспорта или прописки) и 209-я (занятие бродяжничеством или попрошайничеством или ведение иного паразитического образа жизни), у нее – другие.

Каждый день мы с Олей перезванивались по вечерам: она жаловалась, что познакомилась с каким-то мудаком по фамилии П-ов, который постоянно ей названивал и угрожал. После чего она перезванивала в истерике мне и спрашивала, что делать?

– Спокойно. Хоть еврейских погромов не ожидается, но на всякий случай дверь закрывайте на крючок.

У Оли была шикарная мама Валентина Сауловна, которая работала на Ленфильме, – жесткая еврейская барышня с вечным «Беломором» в зубах. Она постоянно жаловалась мне, что Оля ведет себя кое-как. А Оля жаловалась мне, что Валентина Сауловна до сих пор ее воспитывает, хотя ей уже под тридцатник. Но об Оле позже…

Ведь тогда, в ноябре, вдруг неожиданно выяснилось, что в городе не хватает продовольствия – магазины были совершенно пустыми, и всерьез обсуждался вопрос введения карточной системы на продажу продуктов. И тогда я позвонил Якову Ильичу и спросил его, что же делать, ведь талоны будут только для тех жителей Петербурга, у которых есть прописка, а бездомные, хоть и без прописки – что, не жители города? Яков Ильич сказал: «Что-нибудь придумаем». У него есть коллега, зампредседателя горисполкома, как раз курирующий социальную сферу. Им оказался Александр Васильевич Тихонов, к которому мы и пошли (позже, кстати, он возглавлял страховую компанию «Сфинкс»). Он выслушал и согласился, что проблема серьезная… И спросил, сколько этих людей?

– А кто их знает, сколько их, – ну, много.

Тихонов удивился:

– Много? Их же практически не видно…

– Потому что как только их видно, их сразу хватает милиция и, соответственно, определяет в спецприемник.

– А как же тогда выдавать талоны? Жилконторы?..

Но к каким жилконторам можно приписать бездомных – это абсурд. Если ментам сказать, чтобы выдавали, то какой бездомный пойдет в милицию, если она должна его тут же арестовать и посадить? Тогда я выдохнул и предложил: давайте мы займемся, только если вы нам поможете. А для этого нужно для начала ставить бездомных на регистрационный учет при какой-то организации. Мы будем заводить на них карточку или личное дело, где делать отметки о выдаче талонов под роспись выдающего и получающего. Для этого мне были нужны эти самые карточки – бланки заявлений. И Тихонов сказал: «Мы напечатаем!» Он дал поручение подготовить проект решения председателя горисполкома, чтобы рассмотреть на заседании этот вопрос. Тогда Щелканов, сменивший коммуниста Ходырева на посту председателя горисполкома, выпустил это распоряжение под личную ответственность, о чем и заявил на заседании.

В том числе туда пригласили и меня (держим в голове, что у меня все еще не было паспорта!) – и начинается: «Ой, да нет… Фу, бомжи… Всех сажать – всех расстрелять!» Но пробили. Было выпущено решение председателя горисполкома – выдавать три с половиной тысячи карточек ежемесячно Валерию Соколову (общество «Гуманист») для распределения среди лиц без определенного места жительства[3].

Тихонов при мне позвонил Покровскому, который возглавлял ТПО ЖХ (территориальное производственное объединение жилищного хозяйства Санкт-Петербурга), и назначил встречу. Только я вхожу в их коридор – навстречу недовольный Покровский идет и возмущается, что его просят встретиться по каким-то бомжам. А я как начал: «Бомжам?! Это в первую очередь люди! Что вы тут вообще?..» Он, чиновник советской школы, которая «для людей», аж вытянулся. Я ему объяснил, что уже выпущено решение горисполкома и меня к ним прикрепляют – именно ТПО ЖХ занималось распределением всех карточек. Так у меня появились карточки и бланки, но где их выдавать?..

И я пошел в Общество милосердия «Ленинград», созданное Даниилом Граниным, рассказать, что мы добились карточек и нам нужна помощь с помещением – их надо где-то выдавать. Председатель общества Володя Лукьянов согласился, что дело благое, и выделили нам комнату. Правда, буквально на третий день работы они взвыли: в первый же день выдачи карточек пришла куча корреспондентов при всего лишь десятке бездомных. Первым бездомным, на которого мы завели карточку, был мужчина по фамилии Цветков…

Занимались мы этим всем вместе с Ольгой Алексеевной Есиной, с которой мы как раз познакомились в «Гуманисте» (она собирала помощь для пострадавших во время землетрясения в Спитаке) и у которой я начал жить на Ржевке, когда мы расстались с Юлей. У нее как раз было два сына, почти моих ровесника. Я-то рассчитывал, что, если «Гуманисту» дадут помещение, я буду жить на работе.

Так вот, уже на следующий день после того, как мы начали работать, все городские газеты опубликовали информацию о том, что на Гороховой, 5 бездомные могут получать продовольственные карточки. Например, вышла бодрая статья «Поздравляю, товарищ бомж». Помню, как ехал в метро, а напротив – газету читают, и на первой полосе моя фотография. Думал, бросятся и задушат.

Смена, 13.12.90

ПОЗДРАВЛЯЮ, ТОВАРИЩ БОМЖ!

Сегодня идет третий день выдачи продовольственных карточек ленинградцам, чье социальное положение определяется краткой, но пугающей аббревиатурой «БОМЖ». Лица без определенного места жительства обретают право иметь еду, такую же, как и все обладатели заветных штампов о прописке.

– Поздравляю, вот ваша карточка и визитка.

Как невероятно звучит такое «поздравление», но других слов, наверное, на месте Валерия Соколова не подобрать.

Валерий – именно тот человек, который и «пробил» в исполкоме эти карточки. В декабре он рассчитывает выдать их три с половиной тысячи.

…Новоиспеченные обладатели зеленых листков со словами «мясо» и «колбаса» уже не прочь помечтать:

– Эх, если бы еще и талоны на шампанское. С шампанским Новый год можно и в подвале встречать.

Людей становилось все больше и больше, и за 20 дней мы зарегистрировали 933 бездомных. Все они приходили и рассказывали свои жуткие истории. Именно так у нас появилась наша регистратор Эля Хальметова, пришедшая вставать на учет. Она потеряла временную прописку в общежитии, когда ее отчислили из института из-за того, что она ушла в декретный отпуск, но ей было невозможно вернуться в Душанбе, потому что ее бы не приняла семья: мать-одиночка – отпустили в большой город!..

Но были и смешные истории: как-то к нам пришел зампредседателя Комиссии по социальной политике Сергей Дробышев. Пришел восторженный: «Какое вы чудо совершили – двумя рыбами и тремя хлебами накормили столько человек!..» Снял шапку, поговорил с клиентами, собрался идти, а шапки уже и нет.

Сергей Дробышев, депутат Ленсовета:

«До того, как Валера начал выдавать бездомным талоны, я практически не задумывался об этой проблеме. Встречал, конечно, в метро в последних вагонах малоприятных спящих людей, их же видел на вокзалах, но я смотрел на это, наверное, как и большинство людей: ну да, есть такие тунеядцы – от них хочется отгородиться, как-то побыстрее пройти мимо этих асоциальных типов.

И вот, когда я стал заместителем председателя в Комиссии по социальной политике, у нас появился такой неординарный яркий гость с длинными волосами и ленточкой на голове. Поскольку вход был свободный, к нам приходило много товарищей, которые чего-то добивались, принося свои талмуды об облучении и слежке. Валера был одним из немногих, кто не просил чего-то для себя, не был увлечен какой-то бредовой идеей, а говорил здравые вещи. От него-то я и узнал, что проблема непростая: он познакомил нас с социологическими исследованиями о том, что среди лиц без определенного места жительства много психически больных, обманутых, беззащитных, пострадавших от нечестности – тех, кто оказался на улице не по своей воле. Но у большинства людей, даже среди депутатов, было отторжение и нежелание помогать этим людям. Скорее, проще построить больше приютов для животных, чем ночлежек для бездомных – потому что человеку легче, а собака и кошка без нашей помощи никак. И посыпались вопросы: вы что, хотите помогать бездомным? Вы хотите наплодить тунеядцев? Вы хотите их кормить, давать кров – тогда зачем им работать? И все это при том, что в Комиссии тогда был и не самый плохой состав – было много искренне рвавшихся в политику депутатов, а не проплаченных бизнесом.

Я тоже тогда был воодушевлен и даже где-то обманут идеями демократизации – мне хотелось жить, как в Европе. И я подумал: а почему бы самому не влезть в эту грядку и не помочь построить Европу здесь? Хоть я и был инженером, потом научным сотрудником, то есть далеким от политики человеком, но, увидев, что начинается борьба и что люди, которые ратуют за справедливость, выходят из тьмы, я и многие мои товарищи вдруг ринулись в политику. Правда, потом я больше этим не занимался: один раз побывав там, я сильно остыл. На примере проблемы с бездомными и некоторыми другими я понял, что не так все просто и быстро делается. Поэтому, когда у меня забрали шапку, я подумал – ну и хорошо, хоть какой-то бездомный согреется».

25 декабря «Милосердие» объявило, что милосердие исчерпано, – и попросило нас больше не приходить: добро же может твориться только в чистой атмосфере, а тут слякоть, бездомные… Так закончился 1990 год и глобально началась история «Ночлежки».