А наутро выпал снег после долгого огня,
Этот снег убил меня – погасил короткий век.
Новый, 1995 год стал самым жутким в моей жизни. Я отпросился из больницы на новогодние праздники и 31 декабря позвонил Рыбакову домой. Он уже был депутатом Госдумы, поэтому звонил в Москву – на Останкинскую. Катя, жена Рыбакова, сказала, что Юл вместе с Михаилом Михайловичем Молоствовым, ее отцом и тоже депутатом, уехали в Грозный, и с ними уже несколько дней нет связи. Позже выяснилось, что с ними был еще и третий – Валерий Борщов.
Поскольку я тогда был помощником депутата, то бишь Юла, то, встретив Новый год, рванул. Было не страшно – у нас же не было никакой информации. Я хотел поехать сразу в Грозный, но выяснилось, что туда не попасть. Из Москвы можно было добраться только до Минеральных Вод, а оттуда – до Нальчика, там я переночевал в «Доме колхозника» – такой северокавказский хостел: огромная комната, заставленная кроватями. Тогда у меня закралась мысль, что раз в Грозный просто так нельзя прилететь, значит, там что-то неладное. По радио мы знали только о каком-то штурме.
В Нальчике я поговорил с таксистами, которые сказали, что можно ехать только через Ингушетию – через Назрань. Один согласился меня везти. И тут начали встречаться реальные войска, танки, блокпосты… Пару блокпостов я проехал просто по удостоверению помощника депутата, а на третьем нас тормознули: а уже танки на дорогах, все разбито, ничего не понятно – никто же не говорил, что идет война. Вооруженным товарищам-солдатам захотелось посмотреть, что у меня в рюкзаке. Они увидели там фотоаппарат, диктофон, которые им понравились, – и они их захотели.
– С какого перепугу я должен что-то отдавать?
И тут прозвучала очень интересная фраза: мол, сейчас приедет какой-то представитель – все так и так отберет. А там стоят молодые крепкие русские пацаны. И вдруг один выдает: «Отдавай, а то я тебя сейчас пристрелю – и ничего мне за это не будет». Тут-то я понял, что шутки закончились. Кое-как дождались этого «представителя» – человека без всяких знаков отличия, но с белой повязкой на плече – он ничего не отобрал, но заставил водителя отвезти меня выяснять личность в станицу Первомайскую, где базировались Российская армия и антидудаевские пророссийские чеченские формирования. Там тоже спросили, чего хочу. Я начал рассказывать, что сам – помощник депутата и к этому депутату еду. Мне объяснили, что в Грозный никак не попасть. Но кое-как на такси я пробрался дальше. Уже пропускали легко: может быть, сработало то, что представитель сказал, что какой-то там помощник едет. Так или иначе, но я оказался в резиденции Аушева, в Назрани – администрации Ингушской республики.
Там я встретил московского правозащитника Виктора Попкова. Я спросил: «Витя, что происходит?» Он рассказал, что вообще нет связи. В общем, он меня устроил на какую-то квартиру: «Утром поедем в Грозный…»
С утра мы пошли в администрацию, где меня больше всего поразил охранник Аушева – огромного роста, со «стечкиным» на поясе… Утром в Назрани был сформирован небольшой конвой – две или три машины с хлебом, – и мы с Попковым погрузились в одну из них и поехали в Грозный, на площадь Минутка. А там ужас: постоянно какие-то разрывы снарядов, все стреляет, летает, люди прячутся в подземном переходе. Неожиданно я встретил журналиста Петербургского телевидения Андрея Туманова, который удивился, а чего это я здесь?
– Вот, депутатов ищу…
– Так я сам их ищу. – Андрей по своим профессиональным качествам был настоящим сталкером. – Ну, пойдем пробираться будем в Реском (здание Республиканского комитета), там должны быть депутаты.
Как рассказал мне Андрей, они поехали туда с миротворческой миссией в попытке остановить бойню. Уполномоченный по правам человека при президенте Сергей Адамович Ковалев собрал группу, задачей которой было прекращение кровопролития, происходившего в Чечне: Российская армия уже вошла в Грозный и была к чертям разгромлена.
Мы шли вдоль разрушенного проспекта Ленина, пробираясь какими-то задворками. Кругом развалы, разбомбленные дома, прятаться остается только за развалинами. И тут Андрей говорит: «Сейчас будет мост через Сунжу. – За ним виднелось высотное здание этажей в 12 – Реском, немножко Белый дом. – Надо будет быстро бежать, потому что он насквозь простреливается». Ощущение, будто попал на съемочную площадку. И мы побежали через этот мост. Так быстро я не бегал, наверное, никогда в своей жизни, пригнувшись, да еще и зигзагами. Помню, как увидел площадь перед этой дудаевской базой – там стояла покореженная подожженная техника, всякие БТРы. Тогда я увидел первый труп – высунувшегося из люка обуглившегося танкиста. Попков пробрался как-то своим путем туда. Он уже выяснил, что депутаты ушли ночевать на какую-то квартиру, и сказал, что знает путь.
Обороной Рескома руководил Аслан Масхадов, который дал нам сопровождающего с ручным пулеметом. Когда стемнело, мы пошли туда, непонятно куда, искать депутатов. Периодически летели трассирующие пули, оставляя за собой зеленые и красные пунктиры. Минометы обстреливают город – абсолютный «Терминатор». Попков шел достаточно уверенно и остановился через дорогу от дома, в котором, по его сведениям, сидят депутаты, оставалось только перебежать простреливаемую улицу.
Когда очередной трассер расчертил темень, Попков сказал мне: «Побежали». И, добравшись, махнул рукой сопровождающему, что мы на месте, тот развернулся и ушел в темноту. А Витя, обомлев, тихо сказал: «Валера, я ошибся – не тот дом». Обратно идти уже было нельзя – нас засекли. По стеночке мы пробрались в подвал этого дома и остались там ночевать: часы были страшные и тянулись медленно – рядом постоянно что-то бухало. А утром вышли из подвала с криками «Мы мирные люди!» и поднятыми руками и пошли в Реском, откуда должна были идти машина до Назрани, где ждали Ковалева, который улетел в Москву убедить Ельцина прекратить бессмысленную бойню. Уже было 8 января. Не дождавшись Ковалева в Назрани, я отправился в Грозный, на Минутку, и снова собирался пойти к Рескому. Вдруг какой-то местный водитель сказал, что готов подвезти – ему надо было прорваться на другой конец города. И мы поехали – у Рескома начался минометный обстрел. Я выскочил из машины, пробежал буквально несколько метров, и меня что-то ударило в спину, что было потом – не помню. Очнулся в звенящей тишине – встал и побрел куда-то вперед, больно еще не было, я вообще не понимал, что происходит. Вдруг из-за какого-то угла закричали: «Иди сюда!» И я пошел – альтернативы-то нет: ты можешь, конечно, отказаться и уйти, но куда?.. Сзади взрывы, а тут люди. И тут я почувствовал, что мне что-то как-то очень горячо сзади. Сунул руку, а там кровища. Меня сразу потащили в медицинскую часть, оборудованную в углу подвала Рескома. Там сидел доктор-чеченец, который учился еще в Ленинграде в Военно-медицинской академии, он меня просто зашил ниткой по-живому и развел руками: «Больше ничего сделать не могу – только полить новокаином и зашить. А так, вроде легкие не пробиты», – хотя, впрочем, какая разница, пробитые или непробитые, их и так толком нет.
В том подвале были все: пленные, местные жители и сотрудники самой Администрации, среди них была барышня Яха, работавшая в Министерстве иностранных дел Ичкерии. Поскольку мне сделали укол с лошадиной дозой новокаина, я просто сидел в углу, а она периодически приходила и приносила какой-то суп.
Потом я пошел в отдельную комнату к Масхадову, где он реально сидел на ящиках с боеприпасами и был готов в любой момент подорвать себя…
– Так что же депутаты?!.
– Я не знаю, что с ними, – разочарованно признался Аслан. – Но мы сделаем все возможное для того, чтобы их найти и как-то вытащить.
А я уже все, никакой: рука отнимается, периодически засыпаю, и так около полутора суток провел в уголке. Яха сказала, что ночью машина будет вывозить трупы, и я согласился поехать: я уже физически не мог никого искать, тем более если Масхадов говорит открытым текстом, что не знает, где они, да и Попков с Ковалевым в Назрани, а я города не знаю, да и абсцесс пошел – руку дергать начало.
Действительно, ночью была машина, которая вывозила трупы, – военный крытый «Урал», где вповалку лежат тела людей, а мы, с еще несколькими живыми – сверху. Сначала, если честно, не понимаешь, что происходит, – сознание отрубает. Ехать надо – так вот она машина. Лежали там чеченские бойцы, которые обороняли Грозный. Как мне рассказали потом, доехали мы спокойно, потому что была договоренность – не стрелять по определенным машинам, пока русские и чеченцы вывозили свои трупы. Пахло там в основном порохом – трупы были еще не разложившиеся, но уже очень холодные… Через пару часов (машина развозила тела) меня привезли в село Гехи, где жила семья Яхи, которая ехала в соседней машине. На следующий день я обратно вернулся в Назрань, и там кто-то из журналистов запротоколировал мои ранения. У меня была дубленка, а под ней джинсовая куртка, вся в кровище. Меня спросили: «Где?» – «Минометный обстрел у Рескома». Там был и Сергей Адамович Ковалев, который пообещал, что сделает все, чтобы вытащить депутатов, а я поехал домой в Петербург через Ростов и Москву.
Безумная температура, лихорадит. В Ростове, до самолета на Москву, я заехал к родственникам, которые покрутили у виска, сказав потом маме, что я приехал какой-то странный. А я не объяснил им, что мне совсем плохо и внутри осколок.
В Петербурге же все по-настоящему ужаснулись: на следующий день я приехал в свою больницу на Звездную, где врач начал кричать, что они меня выгонят за нарушение режима, ведь я должен был вернуться раньше. Я объяснил ему, что случилось не зависящее от меня. Сделали рентген – увидели осколок. И тут врач сказал, что они обязаны сообщать о таком ранении, из-за чего я выписался, ведь чувствовал себя более-менее нормально, а осколок нужно было доставать, не светясь в криминальных сводках. В одной из больниц мне подпольно, за 100 долларов, сделали операцию и извлекли осколок (спустя несколько лет я отдал его на хранение маме, ведь именно он меня спас – если бы осколок меня не уронил, то меня бы положила мина). Ранение было очень глубокое, и полгода у меня стоял дренаж из свисающей из спины марлевой веревочки.
Буквально через три дня Катя позвонила домой моей жене Ксюше и сказала, что все в порядке – за депутатами пришли и вытащили их. Я уехал из Грозного 9 или 10 января, а их вывели буквально на следующий день.
Оказалось, что 30 декабря накануне был основной штурм, и депутаты как раз пошли ночевать к знакомым – недалеко от Рескома. И, соответственно, когда они решили возвращаться, уже творился конкретный ад. Они поняли, что им уже точно нельзя никуда идти, поэтому все спустились в подвал, где провели две недели… Потом об этом мы сделали интервью с Юлом для газеты «На дне».
На дне
«Не желай той ночи, когда народы истребляются на своем месте» (Иов. 36,20)
Российская Федерация, Чеченская Республика, Грозный, ул. Красных Фронтовиков, 3… Кто мог представить, что название этой улицы окажется достаточно символичным для населения мятежной столицы Чечни, российских солдат, чеченских ополченцев, журналистов и трех депутатов Государственной думы, приехавших в осажденный город в конце декабря 94‑го? Кто мог предположить, что придется под пулями бегать за водой или готовить пищу на паяльной лампе? Когда-то, в октябре 93‑го, каждым снарядом, выпущенным из танков по Белому дому, утверждалась Новая Российская Конституция. Воронки от мин, снарядов и бомб на улицах Грозного воспринимались как реальное воплощение каждой из ее статей. Особенно в части о правах человека. Те, кто посчитал, что за 9 лет перестройки у населения страны появилось желание видеть танки, БТРы и марширующих солдат на улицах российских городов, ошиблись… Известно, что мина не падает дважды в одно место. В Грозном выяснилось: Конституция дважды в одну страну тоже не попадает.
Мы беседуем с депутатом Государственной думы по 208‑му округу Юлием Андреевичем Рыбаковым. Он недавно вернулся из Чечни, где провел 2 недели, причем несколько дней вместе с жителями Грозного находился в подвале разрушенного дома рядом с президентским дворцом.
Наша депутатская группа прилетела в Грозный 30 декабря. Сначала мы с депутатами Государственной думы Молоствовым и Борщовым жили в одном из домов, который потом был расстрелян пушками, сожжен. Перебрались в другой, но он тоже был подвергнут артиллерийскому обстрелу, затем 6 дней, до 12 января, мы провели в подвале этого дома. Полной картины происходящих событий мы не имели. Хотя информация все-таки поступала: поскольку наш дом находился в центре города, а там бывало достаточно много людей. Были и журналисты. От них мы узнавали, что происходит в Грозном и вокруг него. А ощущения человека, оказавшегося в городе, который методично уничтожается, в котором идут уличные бои, передать трудно. Каждую минуту нас могла ждать случайная гибель, рядом с нами постоянно гибли люди.
События в Чечне ничем, никакими соображениями оправданы быть не могут. Это средневековая дикость. Мы, сидя в подвале, пытались найти аналогии тому, что происходит. И в ХХ веке мы таких аналогий не нашли. Это средневековье. То, что творится в Грозном, можно сравнить только со средневековыми войнами, когда войско феодала окружало город или замок своего вассала и уничтожало его жителей, если они хотели выйти из-под юрисдикции этого феодала. Честно говоря, я не думал, что в ХХ веке мы увидим то же самое.
Мы не скрывали, что мы депутаты Государственной думы, и практически каждый человек, узнавший об этом (из проходивших мимо, сидевших с нами в подвале или ополченцев), подходил к нам и спрашивал: что же делает Россия? Почему она уничтожает мирных жителей, почему власть, Государственная дума ничего не предпринимают, чтобы прекратить это преступление, геноцид целого народа. И надо сказать, что в этой ситуации приходилось достаточно туго, потому что мы действительно представляли эту самую власть, если не исполнительную, то законодательную. Власть, которая оказалась бессильной в этой ситуации.
Предполагали ли вы, что в какой-то момент в дверном проеме появится российский или чеченский солдат?
Да, естественно. В любой момент волна наступающих с той или с другой стороны могла прокатиться по двору нашего дома. И все, находящиеся в подвале, около сорока человек, в ситуации боя были бы уничтожены. В кромешном аду уличных боев мирному жителю уберечься очень сложно. Подвал, в котором мы находились, представлял собой бомбоубежище старого дома сталинского типа. Оно сохранилось со времен Никиты Сергеевича, когда бомбоубежища устраивались практически в каждом строящемся доме.
С бронированными дверями?
Да. Но там были женщины и дети, старики, больные, раненые, и дверь эта, естественно, не закрывалась. Каждый взрыв и каждый выстрел заставляли жильцов этого дома высовываться из бомбоубежища и смотреть: не разрушена ли их квартира. Время от времени приходилось выискивать и тушить пожары, поскольку можно было погибнуть, просто задохнувшись в дыму.
Между налетами – перерыв, и все вылетают во двор. Хоть какой-то глоток свежего воздуха. Все-таки очень тяжело. Особенно детям, а дети там были от 6 месяцев до 6 лет.
Старушка умерла… Чтобы похоронить ее, мы пытались выйти во время затишья во двор, начали копать, снова налет, и ее дети похоронили свою мать прямо в подвале.
А еда?
Те скудные запасы, что у нас были, поделили поровну. И, надо сказать, что люди, которые пострадали от этой войны, потеряли своих близких, дом и все имущество, люди в первые минуты кидались к нам с самыми гневными словами в адрес России и российских властей, Президента и депутатов, естественно, и в наш тоже, когда понимали, что мы приехали сюда, чтобы разделить их судьбу и собственными глазами увидеть, что здесь происходит. А война продолжалась. Честно говоря, я удивлен тем, как много хороших людей я встретил в Грозном.
Среди защитников дворца и Грозного, среди его жителей обнаружилось необыкновенно большое число людей, сохранивших благородство, ясность ума, сдержанность, несмотря на все, что выпало на их долю. Я имел возможность убедиться, что, даже рискуя жизнью в президентском дворце, чеченцы делились и хлебом, и бинтами с российскими солдатами и офицерами, которые попали к ним в плен. Тогда во время штурма в новогоднюю ночь на одних нарах, сделанных из снятых дверей, лежали как чеченские раненые, так и русские. И все последние лекарства и последние бинты делились между ними поровну. Люди, которые видели нас, имели полное моральное право проклясть нас как представителей верховной российской власти. И тем не менее они относились к нам по-человечески.
Р. Ѕ. Когда номер готовился к печати, нам стало известно, что Юлий Рыбаков вновь вылетел в Чечню. Цель его поездки – проверка информации о так называемых фильтрационных лагерях для перемещенных лиц из района боевых действий и сбор сведений, необходимых для отправки пострадавшим гуманитарной помощи.