Я беспечный русский бродяга
Родом с берегов реки Волги.
Ел, что попало, и пил, что Бог пошлет,
Под песни соловья и иволги.
Я пил в Петербурге и пил в Москве,
Пил в Костроме и в Рязани,
Пил Лагавулин и пил Лафройг,
Закусывал травой и грибами.
…
Я сидел и пил на Гластонбери Тор,
Сам не заметил, как надрался.
Помню, как меня искушал один бес,
Ясно дело, я не поддался.
А что наверху – то и внизу,
А душа – она, как печная тяга.
Куда бы я ни шел, везде вокруг Эдем,
Ведь я беспечный русский бродяга.
Б. Гребенщиков[9]. Я беспечный русский бродяга
Однажды «Ночлежку» посетил лорд-провост Глазго Билл Худ. И совершенно неожиданно в конце 1994‑го раздался звонок из Дома Дружбы – организации, которая была создана еще в советское время, для того чтобы развивать так называемую народную дипломатию с горизонтальными связями под партийным контролем, такое общество интернациональной дружбы. Там сказали, что есть приглашение из Шотландии для меня: приехать в Глазго и Эдинбург, в частности, посмотреть, как построена социальная работа с бездомными в Британии и в Шотландии. Звонила Наталья Елисеева: абсолютно партийная барышня, которая когда-то была секретарем райкома КПСС, а потом, когда вышла на пенсию, ее назначили директором Дома Дружбы.
На встрече мне заявили, что хотели бы, чтобы туда также поехала целая делегация от Петербурга, потому что они предполагают сделать Центральный район Петербурга побратимом либо Глазго, либо Эдинбурга. На самом деле, такие программы ничего не значат, кроме того, что дают возможность чиновникам путешествовать друг к другу в гости «для обмена опытом». В общем, халявный выезд за рубеж – турпоездка за счет государства. Я им говорю, мол, подождите-подождите, приглашают меня… А они бодро отвечают: «А поедем вместе!» И со мной поехали три грации – Елисеева, ее секретарь Маргарита Мудрак и Наталья Веникова, отвечавшая за социалку в Центральном районе, – страшно деловые женщины с партийным налетом на костюмах-двойках. Я все брыкался, чего же вы поедете, если никакого отношения к бездомным не имеете? Остановились на том, что они будут выполнять функцию народного министерства иностранных дел, в отличие от Комитета внешних связей Смольного, который интересовался больше экономикой. Эти же – активнее устанавливали горизонтальные связи между различными организациями.
Я понимал, что никакой это не контроль, а просто лишь желание поехать за границу на халяву. Это, собственно говоря, и подтвердилось, когда они радостно встречались там со своими давними знакомыми, а Елисееву с безумным почтением называли «Мадам Елисеева». Все потому, что в Шотландии, в частности в Глазго, были сильны коммунистические традиции и связи. Еще в годы Блокады Ленинграда шотландские женщины из пригородов Глазго собрали подписи в поддержку жителей осажденного Ленинграда и послали им этот альбом.
В ответ, в 1942‑м, получили ленинградский альбом с приветствиями советских женщин и графикой Бориса Светлицкого и Анны Остроумовой-Лебедевой (кстати, шотландский альбом находится на хранении в Музее истории города, а ленинградский – в Глазго).
Во время подготовки к поездке в Шотландию выяснилось, что некогда сидящая в ушанке и смачно матерившаяся по-русски в сквоте на Васильевском острове, а потом уже работавшая у нас Лиза Хинтон сказала, что хочет вернуться в Англию. За эти годы Лиза прекрасно поняла Петербург – он ей очень понравился, только вот проблема была в том, что Лиза уже была немножко беременна от своего московского мужа, а рожать хотела в Англии – ни в коем случае не в России.
На следующей встрече в Доме Дружбы я сказал, что поеду со своей переводчицей – настоящей британкой. «Не потому, что вам не доверяю, а – не хочу быть привязанным к вам», – красиво расшаркивался. Что Лиза работает с нами давно, хорошо знает терминологию… Горгоны посмотрели на меня с хитростью и сказали: «Ага, наверное, вы как-то связаны личными отношениями». Объяснил, что просто переводчица, которая хочет вернуться в Британию, едет за наш счет. Тут же возник вопрос: «А где она будет жить?» И, не дослушав, грации сделали свои выводы и решили, что со мной.
И через Лондон мы отправились в Глазго. Три чиновницы по-чекистски бдили, не начнем ли мы с Лизой обжиматься по углам, держать друг друга за руку, несмотря на то что Лизин живот уже было видно. И каждое утро, когда мы были в Эдинбурге и в Глазго, за завтраком они нас спрашивали тоненькими голосами: «А как вы спали?» Блин, мы спали отдельно! В общем, советские гарпии подозревали до самого последнего момента, что я поехал в Британию со своей любовницей. Но мы лишь ходили по встречам и всяким организациям и рассказывали о проблемах бездомности в Петербурге. На одной из встреч я говорил о том, что бездомных сажали в тюрьму, а Елисеева не выдержала и произнесла дивную фразу, которая просто убила всех шотландцев, сидящих в зале. «Мы, – говорит, – бездомных в тюрьму не сажали, мы сажали в тюрьму только тех, кто не хотел работать», – интерпретировав иностранцам статью за тунеядство.
Меня водили по местным ночлежкам, и везде меня покоряло одно и то же: с точки зрения социальной защиты у них в основном решены практически все насущные проблемы, за исключением каких-то серьезных медицинских; а все остальное – опционально. При этом удивляло то, что в Европе очень много молодых бездомных, причем многие из них, не связанные институтом прописки, как у нас, спокойно работали на сером рынке труда – и даже там им платили стандартную минимальную ставку почасовой оплаты. А работодатели готовы принять на пусть даже неквалифицированную работу, потому что понимают, что, отработав какое-то количество часов на его бизнес, этот человек не будет ночевать на улице – он пойдет в ночлежку, в нормальные бытовые условия, где примет душ, где у него будет чистое белье…
На дне
Социальный путеводитель по Шотландии
Глазго для Шотландии то же самое, что Петербург для России, он и столица, и не столица одновременно. И поэтому все время идет конкуренция между Глазго и Эдинбургом. В Эдинбурге находится правительство, это центр официальной культуры, но большинство согласно с тем, что Глазго город более духовный. Здесь находится Институт искусства, имеющий высокую репутацию в Великобритании. Его здание построил Рене Макинтош, единственный британский архитектор, работавший в стиле модерн. Этим Глазго очень гордится. Архитектура города довольно забавна, здесь можно увидеть все: от сурового шотландского каменного дома, напоминающего замок, до самого высокого в Европе небоскреба. Пространство города тоже необычно, поскольку Глазго стоит на холме.
Но самое главное в любом городе – это его жители. Жители Глазго отличаются своей простотой, гостеприимностью, они любят пить виски в теплом баре и рассказывать анекдоты об английских порядках.
Раньше в Глазго был огромный порт, мощная кораблестроительная и тяжелая индустрия. Теперь они мертвы. В результате в городе появилось большое число безработных и, как следствие этого, возросла преступность. Может быть, поэтому Глазго долгое время имел репутацию самого опасного города в Великобритании. Со временем дурная слава надоела его жителям, и они решили сами навести в городе порядок, сделать его жизнь интересной. С этой целью был проведен и фестиваль садовой культуры, спонсором которого стало правительство Великобритании.
Серьезной проблемой для Глазго, как для всей Шотландии, стала бездомность. Каждый год к местным властям Шотландии обращаются за помощью примерно 42 500 бездомных, 5000 из них живут на улицах. Бездомность возрастает главным образом из-за политики правительства, которое позволяет приватизировать государственное жилье. Вместе с тем местные власти многое делают, чтобы помочь бездомным. В Шотландии сегодня насчитывается более трех тысяч приютов, что составляет 15 % от общего государственного жилого фонда.
В Глазго уже пятнадцать лет работает с бездомными Talbot Association. Эта неправительственная организация начинала, имея лишь пустой зал, где бомжи спали на газетах. Она могла дать бездомным только место для ночлега. Сотрудники Talbot Association работали на общественных началах, не получая никакой поддержки со стороны властей.
Элизабетт Хинтон
К тому моменту мы открыли уже первую ночлежку на Пушкинской – для стариков. Летом 1994‑го на первом этаже освободилась расселенная квартира, и администрация «Пушки» отдала ее нам. Возможность реализации приюта нашлась, когда я в очередной раз встречался с отставным военным, работающим в Комитете по соцвопросам, – Львом Львовичем Яковлевым, который занимался программой адаптации бывших заключенных, среди которых как раз таки были и наши клиенты. И как-то он сказал, что в Смольном его все достало – он готов уходить. А я поинтересовался, было ли бы ему интересно стать директором приюта? Так в итоге и вышло – Лев Львович выполнял функции завхоза и директора. Мы поселили там восемь стариков: селили тех, кем мы занимались, – этот приют был трамплином для распределения в дома престарелых, куда не брали без прописки. Пока мы готовили документы (восстанавливали пенсию, находили место в учреждении), в ночлежке шла социализация бывших бездомных – они учились жить в коллективе, ведь в доме престарелых совсем коллективный кошмар, но девать их было некуда – это лучше, чем улица.
На дне
Научиться жить среди людей
Приют Целевого благотворительного Фонда «Ночлежка» на Пушкинской, 10 – единственный в городе приют для бездомных – открылся 24 апреля 1994 года.
Весь приют – это несколько комнат. Одна рассчитана на пятерых жильцов, вторая – на троих. Еще есть служебные помещения, кухня, душевая… Когда фонд получил эту квартиру, она была совершенно разрушена. Собственными силами ее отремонтировали, и теперь здесь можно жить. С ноября в приюте нет электричества. Это значит, что не работает плита (готовят сейчас на газовой плитке, газ приносят в баллонах), невозможно помыться и постирать белье – не работают нагреватель воды и стиральная машина. Тем не менее жильцы в приюте есть, и жизнь идет.
Рассказывает директор приюта Лев Львович Яковлев:
– Наш приют создан для не имеющих прописки людей, достигших пенсионного возраста, и инвалидов или лиц с заболеваниями, дающими им право на получение инвалидности. (Не все бездомные, имеющие право на инвалидность, получают ее. Это связано с работой ВТЭК по территориальному принципу.) Мы помогаем им устроиться в дома-интернаты, получить прописку, создаем нормальные условия для жизни, чтобы они, пока не устроятся, не болтались по чердакам и подвалам.
С 21 апреля по 31 декабря прошлого года через наш приют прошло 14 человек. Двум из них оказана помощь в устройстве в дом-интернат для престарелых. Один устроен в хоспис – у него рак желудка. Другому удалось получить муниципальную комнату. Кроме того, за это время три человека, находившихся у нас в приюте, смогли оформить государственные пенсии, минимальные, правда.
Мы помогаем, если нужно, достать какие-то документы или восстановить их. У нашего юриста можно получить бесплатные консультации. Еще мы даем направления в больницы, заключаем договоры с больницами или поликлиниками. Но многое, конечно, зависит и от самих жильцов. Из 14 человек 5 были отчислены за нарушение правил внутреннего распорядка.
За два дня до конца общего визита мы с Лизой, выполнив нашу программу посещений в Шотландии, уехали в Лондон и остановились у каких-то ее знакомых, которые тут же потащили нас в местный студенческий городок, где «выступала рок-звезда из Петербурга!». И там, в углу, сидел Боря Гребенщиков[10] и пел под гитару очередную из своих песен. Но из зала кто-то кричал: «Боря, спой Аделаиду!» Он же продолжал другое – нескончаемое.
На следующий день Лиза выяснила, что в Лондоне есть газета, также распространяемая бездомными, – «The Big Issue». У меня с собой были экземпляры «На дне», и мы совершенно спокойно, просто предварительно договорившись по телефону о встрече, пошли. Пришли с улицы и тут же попали к главному редактору и основателю Джону Берду. Больше всего меня поразила его фамилия – Берд, Птица… Это же была моя кличка в хиппарской тусовке!..
Берд тут же схватил «На дне», понюхал ее и восхитился качеством полиграфии. Он рассказал, что в следующем году планируется большая конференция уличных газет, куда он обязательно нас пригласит. Потом он провел нас по редакции – огромный штат и, как следствие, тираж. И правда, на каждом лондонском углу стоят бездомные и кричат: «Биг Ишшу!» Все продавцы были опрятными людьми в возрасте 30–40 лет – в Лондоне уже была развита система общественных прачечных. Что самое удивительное, каждому продавцу в редакции делали моментальное фото на полароид, которое потом ламинировалось и становилось официальным бейджем. Все они были одеты в брендированную униформу. Тогда выяснилось, что я придумал систему, которая уже работает, – начала это делать на год раньше. Хотя можно поспорить, ведь «На дне» выходила с 1905 года, а редакция была на Лубянке.
Вмѣсто передовой
Мы, представители всѣхъ московскихъ свободныхъ профессiй, какъ-то босяки (сирѣчь зимогоры и раклы), воры, мошенники, картежники, пьяницы, т. е хулиганы всѣхъ сортовъ и видовъ, рѣшили создать свой собственный листокъ, носящий имя одного изъ произведеній нашего геніальнаго батьки и покровителя, Максима Горькаго. «На днѣ». Слѣдовательно, съ этого выпуска мы издаемъ нашъ собственный cнorсшибательный листокъ. Наше изданіе будеть отличаться, конечно, особымъ специфическим запахомъ, но что же дѣлать? Стоить только насъ не трогать, и запаха, конечно, никакого ни будеть. Но ковырять нась ни въ коемъ случаѣ не совѣтуем. Иначе отъ насъ пойдет такой Чертовъ духъ, что даже Айседора Дункань упадоть ровно в десятое летаргическое состояние.
Любопытно, что если мы начали с соцподдержки, то они к этому пришли гораздо позже нас. На Западе любая общественная инициатива, связанная с улучшением жизни бездомных, обречена на успех по одной простой причине, что им не нужно решать задачи первого уровня. Почти все социальные проблемы закрыты там государственной системой, поэтому там есть как частные, так и государственные ночлежки, система магазинов недорогой или бесплатной одежды, дешевых продуктовых и столовых для бедных. Все это широко развито во всех странах, где я был. А у нас же все с ног на голову: пожалуйста, бездомные могут получать приватизационные чеки и голосовать, но, чтобы получить от государства три копейки какого-то несчастного пособия по безработице, нужно жизнь положить. Это всегда поражало больше всего тех, кто приезжал к нам: как, серьезные вещи бездомным доверяют, а своих базовых прав они реализовать не могут?
Единственное, что сделало государство, – включило бездомных в программу страховой медицины, и то со своей выгодой. Где-то в 1993 году, когда мы заканчивали работу с приватизационными чеками, была введена страховая медицина в России. И совершенно неожиданно к нам пришел представитель городской страховой медицинской компании, которая так и называлась «Городская страховая медицинская компания», Христенко и спросил, сколько у нас человек на учете? Я ответил, что мы составили приватизационные списки где-то на 9000 человек, а по карточкам у нас числится больше 17 000. Он очень удивился: «Слушай, они уже у вас не получают, наверное, никакую медицинскую помощь?» Конечно, с больницами проблемы, и «Скорые» выкидывают бездомных или привозят к нам под дверь. «Подготовьте мне справку о том, сколько у вас стоит людей на учете, мы их всех застрахуем». Я думал, какая-то разводка или афера – как он их застрахует, если бездомные не смогут заплатить страховой взнос? Но они каким-то образом начали оформлять страховые полисы и предложили нам писать в наших справках о регистрации, что бездомный застрахован в ГСМК. Таким образом, получилось, что все те бездомные, которые находились у нас на регистрационном учете, автоматически получали прообраз полиса ОМС. Как потом выяснилось, компания просто получала страховые квоты от государства на общее количество зарегистрированных нами бездомных, поэтому-то мы прекрасно сотрудничали. Зато это сняло напряжение с медицинской точки зрения, хотя, конечно же, не касалось всяких плановых операций, ведь ни к какой поликлинике бездомных было не привязать.